1. Происхождение и детские годы

Михаил Катков родился в Москве 1 ноября 1818 года в семье мелкого чухломского помещика Никифора Васильевича Каткова. Чухлома- это старинный город в глубине Костромской области. Находится он на дороге между Галичем и Солигаличем на берегу Чухломского озера.

Его отец — титулярный советник, выслуживший личное дворянство. Он служил в Московском губернском правлении, был огромного роста и красавцем, а умер внезапно от удара, оставив вдовой жену, Варвару Акимовну (Екимовну), и двух сыновей. Ко времени его неожиданной смерти в 1823 году младшему сыну, Мефодию едва исполнилось три года, а старшему сыну, Михаилу, не было и пяти лет.

Особого богатства Никифор Васильевич Катков за свою короткую жизнь не нажил.  Единственным его достоянием можно считать дворянскую честь и верность Отечеству и престолу: небесному и земному, что для человека из благородного сословия всегда являлось главными добродетелями. Никифор Катков успел дослужиться до чина титулярного советника (чиновник IX класса), но правами потомственного дворянства не обладал. Потомственное дворянство в России первой половины XIX века мог получить чиновник VIII класса (коллежский асессор). Дети Н.В. Каткова- Михаил и Мефодий стали пользоваться правами личных дворян и относились к сословной группе обер-офицерских детей. Известный историк Пётр Иванович Бартенев (1829–1912) пояснил в одной из своих публикаций, что в формуляре Каткова значилось, что он сын обер-офицера.

Мать Каткова, Варвара Акимовна, — дворянка, урождённая Тулаева (1778—1850). Она находилась в родстве с князем Петром Ивановичем Шаликовым (южно-грузинский княжеский род Шаликашвили). В Грузии у нее оставалось небольшое наследство, которое впоследствии Михаил Катков уступил в пользу своего младшего брата Мефодия.

Семья Тулаевых состояла из отца, матери и двух дочерей, Варвары и Веры, и была очень дружна с семьей Яковлевых, Алексея Александровича и жены его Натальи Борисовны (деда и бабушки Александра Герцена). Супруги Тулаевы, как и супруги Яковлевы, умерли рано, оставив малолетних детей. Их взяла на свое полное попечение сестра Натальи Борисовны Яковлевой — княжна Анна Борисовна Мещерская (1738–1827). Эта добрая и умная женщина, так никогда и не вышедшая замуж, дала как тем, так и другим детям очень хорошее по тому времени воспитание и образование и до конца своей долгой жизни оставалась для них нежной и заботливой матерью. Сестер-сирот Тулаевых она взяла под свое покровительство, перевезла к себе, любила и заботилась о них, а когда они выходили замуж, княжна Анна Борисовна выделила из своего весьма небогатого состояния хорошее приданое своим воспитанницам.

Вера Акимовна Тулаева вышла замуж за А. Ф. Верховского, а Варвара Акимовна за Никифора Васильевича Каткова. Княжна А. Б. Мещерская не имела ничего против брака Варвары Акимовны с Никифором Васильевичем, человеком молодым, красивым, добрым, хотя и недостаточно обеспеченным. Ко времени рождения Михаила, первенца Катковых, Варваре Акимовне (1778–1850) исполнилось уже сорок лет, муж был ее моложе, но умер рано. Супружество оказалось недолгим, и жизненная перспектива после смерти мужа для вдовы и маленьких детей вырисовывалась весьма невеселая.

Детство и юность Михаила Каткова прошли в бедности. Родственница Герцена и известная мемуаристка Татьяна Пассек, часто встречавшая его в детстве, оставила воспоминания: "В умных чертах маленького мальчика меня поражали глаза его, — бледно-голубые, до крайности прозрачные, временами точно с изумрудным отливом и со взором до того как-бы погруженным внутрь самого себя, что не знаешь, что в нём таится». Оставшись практически без средств после смерти мужа, мать Каткова, посвятила себя полностью воспитанию детей, особенно старшего сына Михаила. Дореволюционные биографы М. Н. Каткова особенно отмечают достоинства и стойкость его матери. Несмотря на трудные жизненные обстоятельства, она «сумела своею самоотверженною любовью, мудростью и энергией поставить первоначальное воспитание и развитие своего сына на столь высокую степень, что ей по праву принадлежит часть в тех заслугах, которые впоследствии покрыли славой имя Каткова».

До восьми лет Миша постоянно находился при матери, а потом был определен в сиротское училище. До осени 1826 года мать и сын были неразлучны. Варвара Акимовна воспитывала сына в православной вере, с уважением к церковным обрядам и религиозным традициям. И хотя Каткова увлекали различные философские и общественно-политические учения, он с детства хранил верность государю и русской церкви. Как отмечал Е. В. Маркелов, в основу мировоззрения Каткова легло православие. Вера в Бога являлась неколебимой на протяжении всей его жизни.

Детские годы Миши Каткова проходили в постоянных разъездах, когда они с матерью навещали друзей и родственников. В Москве жили добрые знакомые и друзья матушки, предоставлявшие кров и помогавшие кто чем мог бедному семейству, оставшемуся без отца-кормильца. Поэтому Катков, в детстве и юности, не раз менял московские адреса, обретая пристанище. Так сложилось, что в тех семьях, где бывал маленький Михаил, детей либо не было, либо они были намного старше. Общения со сверстниками в этот период он был практически лишен, много времени ему приходилось проводить в одиночестве, что невольно повлияло на его характер, способствовало склонности к чтению, к мечте и фантазии. В своем письме Александру II, в 1866 году, Катков признавался, что «обстоятельства моего развития заключили меня в сферу чисто умственного интереса».

Как только Миша подрос, Варвара Акимовна по праздникам стала брать его с собой к княжне Анне Борисовне Мещерской, иногда они гостили у Яковлевых, у княгини Хованской и у Голохвастовых. Друг с другом эти семейства общались по-родственному и были соседями.

Княжна Анна Борисовна, как вспоминал Герцен, была «набожна и благочестива» и старалась всегда помочь ближним. Родственники и знакомые навещали пожилую княжну, но оставались не подолгу, чтобы не затруднять и не обременять ее. Входили к ней, не нарушая заведенного порядка, вполголоса говорили и, почтительно поцеловавши у нее ручку, удалялись едва слышными шагами.

Татьяна Петровна Пассек оставила воспоминания о мальчике Мише Каткове, с которым она встречалась в хлебосольном доме княжны А. Б. Мещерской. Она отмечала, что «маленький Миша спокойно и тихо входил в спальню Анны Борисовны, «как будто сочувствуя царившей в ней полной, глубокой тишине. Стены ее были обтянуты зеленым штофом, а пол зеленым сукном, по которому детских шагов его не было слышно. В этой комнате, на диване, против небольшого стола, всегда сидела или лежала старушка уже княжна, а по противоположной стенке шел ниш, одной ступеней выше; там стоял широкий, пуховый диван, на котором, спала княжна, а над ним в головах киот со множеством образов в богатых окладах, сиявших драгоценными каменьями. Перед образами теплилась неугасимая лампада. Посетители, входя, должны были сделать перед образами три земных поклона и затем поздороваться с нею».
Княжна, часто жалея ребенка, думая, что он скучает в обществе взрослых, обращалась к матери Каткова:
— Позволь, Варвара Акимовна, Мише поиграть в зале и в гостиных. — и посылала свою пожилую служанку Костеньку присмотреть за мальчиком. И Миша «молча уходил» бродить по пустым залам".
«После обеда, — продолжала Пассек, — Мишу снова отправляли поиграть и побегать в большие парадные комнаты, водили посмотреть обезьянку, сидевшую на цепочке на выступе печи девичьей, или Аресо, попугая в бронзовой клетке, болтавшего и дико кричавшего иногда в зале.
В этих комнатах всё напоминало давно отжившие времена: огромные люстры с пожелтевшими от времени, точно дымчатые топазы, хрустальными подвесками; фигурные подзеркальники перед узкими зеркалами между окон, фамильные портреты по стенам, сделанные гуашью, всего семейства Яковлевых в их молодости, пуховые диваны с подушками и едва слышные шаги проходившей иногда прислуги. Всё это как-то совпадало в тон с тихим, точно погруженным в самого себя ребенком...
Я всегда брала тарелочку разных сластей и относила в парадные комнаты Мише, которого в них не было слышно; так-то он резвился, что не трудно было беречь его. Большею частью я находила его, что он сидит, облокотившись у окна и смотрит на палисадник перед флигелем во дворе, где жила княгиня Хованская с семейством, после 1812 года, когда сгорел ее дом. В этом палисаднике было несколько тенистых деревьев, а большая аллея была окаймлена черной смородиной и множеством розовых кустов. У меня было тут любимое местечко, где я часто сидела и читала. За палисадником шел направо небольшой огород, засаженный капустой, тыквой, морковью и другими овощами. А налево от него развалины, после двенадцатого года, огромного дома Неклюдовой.
Летом я иногда водила гулять Мишу в палисадник и заходила на огород, где мы лакомились морковью, вырванной с гряды, репою, редиской. Зимою же я заставала Мишу на диване у столика, обнесенного бронзовою решеткой, кроме небольшого выема, на котором он читал разложенную книгу и смотрел картинки. Иногда я заставала его перед фамильными портретами, которые он внимательно рассматривал.
— Узнаешь ли ты, Миша, кто это молоденькая девушка с розою в голове, в растрепанных напудренных волосах? — спрашивала я, указывая на княжну Марью Алексеевну Хованскую. — А вот этот стройный молодой человек в щегольском мундире — Иван Алексеевич, которого ты видишь теперь в валенках и теплой фуфайке, а вот и княжна Анна Борисовна с напудренными волосами, и как она приветливо смотрит».

Атмосферой уходящего времени и глубоким психологизмом наполнены строки Татьяны Петровны Пассек. Перечитывая их, современный исследователь приходит к выводу, что в «образе маленького Каткова уже проглядывает та особенность его натуры, которая, как мы увидим в дальнейшем, неизменно отмечалась всеми, кто его близко знал, — внутренняя углубленность, граничащая с отрешенностью, которая и позволила ему в зрелом возрасте на протяжении многих лет успешно совмещать редакторство в крупном литературно-аналитическом журнале и ежедневной газете. Редакторское поприще сделало Каткова на несколько десятилетий невольным затворником, не имеющим времени не только для светской жизни, но подчас и для общения с семьей».

Вспоминая детские годы, Катков признавался в письме к брату, что «отделенность от людей, от живых общественных отношений, беспрерывное чтение рано разыграли во мне мечту и фантазию, а потом пошли потехи, и действительная жизнь приняла меня как водоворот».