Вечер на набережной, или паралич памяти

Вечер на набережной, или паралич памяти.

Утро выдалось на удивление прохладным — для Омана, конечно. Виктор Марьянович, изучивший маршруты заранее, предложил отправиться в Ибру — один из древнейших городов страны, расположенный в двух часах езды от Маската. Там, по слухам, находился небольшой, но удивительный зоопарк, а при нём — террариум с коллекцией редкостных гадов, каких в Европе и не видывали.

Дорога вилась меж скалистых предгорий, то поднимаясь вверх, то ныряя в долины, где зеленели пальмовые рощи и виднелись глиняные деревушки. Воздух становился суше, жарче, и когда они наконец въехали в Ибру, их встретил город-крепость, словно сошедший со страниц средневековых хроник.

Ибра открылась перед ними не как современный город, а как музей под открытым небом, где каждый камень дышал историей. Дома здесь были сложены из сырцового кирпича, цвета высохшей глины, и лепились друг к другу так тесно, что улицы превращались в узкие, извилистые коридоры, где двум путникам разминуться было уже подвигом. Над лабиринтом улочек возвышалась древняя крепость — её мощные стены, зубчатые башни, бойницы, смотрящие на все четыре стороны света, напоминали о временах, когда каждый караван мог оказаться вражеским отрядом. Рынок, раскинувшийся у подножия крепости, шумел на все лады: торговцы нахваливали ткани, сладости, глиняную посуду, женщины в чёрных абайях торговались о ценах, дети с криками носились между прилавками. Пахло здесь пряностями — корицей, кардамоном, шафраном, — и этот запах смешивался с ароматом жареного мяса, лепёшек и сладких фиников, создавая тот неповторимый восточный букет, от которого кружилась голова. Солнце, поднявшееся уже высоко, заливало всё вокруг золотистым светом, и казалось, что сам воздух здесь — жидкое золото.

Зоопарк, куда они направились, оказался небольшим, но ухоженным. Располагался он на окраине города, в тенистой пальмовой роще, где прохладу давали искусственные ручьи и фонтаны. В вольерах лениво бродили аравийские леопарды, полосатые гиены, горные козлы с длинными, закрученными рогами. Особый восторг вызвали страусы — они важно вышагивали по загону, поглядывая на посетителей сверху вниз, и Пенкин, встав рядом с клеткой, долго пытался с ними переглядываться, уверяя, что один из страусов ему подмигнул.

— Это тебе показалось, Пеня, — смеялась Катюша. — У них просто глаз так устроен.

— Ничего не показалось! — обижался Пенкин. — Он меня понял. Мы теперь друзья.

Но главным сюрпризом стал террариум. Он помещался в отдельном павильоне, где царил влажный, тёплый полумрак, и воздух был насыщен испарениями — дышалось здесь тяжело, но это лишь добавляло таинственности. Стеклянные витрины тянулись вдоль стен, подсвеченные мягким светом, и в каждой из них был свой маленький мир. Удавы, обвившие коряги, лежали неподвижно, только изредка мелькал раздвоенный язык, ощупывающий пространство. Питоны, свернувшись кольцами, грелись под лампами, и их чешуя переливалась всеми оттенками коричневого и золотого. Ящерицы — гекконы, агамы, хамелеоны — замерли на ветках, меняя цвет под стать окружению. А в самом углу, в отдельной витрине, оформленной как уголок тропического леса, жили они.

Маленькие лягушки, размером не больше ногтя, сидели на листьях и камнях. Они были невероятно яркими — синие, как сапфиры, красные, как капли крови, жёлтые, как спелый лимон. Казалось, их раскрасил безумный художник, смешавший самые ядовитые краски. Они двигались медленно, словно во сне, и их кожа блестела, будто покрытая лаком. На табличке значилось: "Древолаз трёхполосый (Epipedobates tricolor). Ядовит! Кожа выделяет батрахотоксин, вызывающий паралич дыхания. В природе используется индейцами для охоты".

— Вот они какие, — прошептала Лиза, прижимая к себе Розового Пса. — Красивые и смертельные. Как настоящая любовь.

— Или как политика, — хмыкнул Ржевский. — Снаружи привлекательно, а внутри — чистый яд.

Пенкин, прильнув к стеклу, разглядывал лягушек с детским восторгом.
— Ну и ну! Такая кроха, а может человека уложить. А если просто взять в руки?
— Не советую, — сухо ответил Баэль. — Смертельная доза умещается на кончике иглы. Индейцы смазывали стрелы именно этим ядом. Зверь переставал дышать через несколько минут.

— И как же они его добывали, не отравившись сами? — спросила Катюша.

— Осторожно, — улыбнулся Баэль. — Знание и уважение к яду — вот главное оружие. Они знали, что нельзя касаться голыми руками, что жар разрушает токсин, что противоядие — только время и дыхание. Они учились у природы.

Виктор Марьянович долго смотрел на лягушек, потом перевёл взгляд на свои руки.
— Каждый из нас, — тихо сказал он, — носит в себе такой яд. Гнев, жестокость, желание наказать. В малых дозах это помогает выживать, в больших — убивает. И только мудрость подсказывает, когда остановиться.

Ирина взяла его под руку.
— Ты уже остановился, Виктор. Остановился и пошёл другой дорогой.

Они покинули террариум под впечатлением. Солнце клонилось к закату, пора было возвращаться к уютным террасам и свежему морскому ветру и получить заслуженный отдых и питание.

Вечер застал их на террасе небольшого кафе у набережной. Море дышало ровно и спокойно, огни рыбацких лодок мерцали вдалеке, как светлячки. Пенкин, обладатель вечно любопытного носа, копался в телефоне и вдруг издал звук, похожий на смесь удивления и испуга.

— Вы только посмотрите! — воскликнул он, пододвигая экран к Виктору Марьяновичу. — Тут пишут про  лягушку, которую мы видели. Она выделяет яд, от которого человек немеет и может вообще перестать дышать. Эпи... эпи... эпибатидин, вот! Представляете? Лягушка, а такая опасная.

Лиза, сидевшая рядом с Розовым Псом на коленях, заинтересованно подняла голову.
— Лягушка? А с виду такая красивая! Такие — маленькие, яркие, а внутри — смерть.

Катюша, пристроившаяся на подлокотнике кресла Пенкина, смотрела фото с лягушками из террариума.
— Ой, какие цвета! Синий, красный, жёлтый... Прямо как игрушечная. И не подумаешь, что опасная.

— Южноамериканский древолаз, — сказал Виктор Марьянович задумчиво. — Epipedobates tricolor. Интересно, что индейцы использовали его для охоты: смазывали наконечники стрел. Зверь переставал двигаться, но мясо оставалось съедобным. Тонкая работа.

— То есть не убивает сразу, а парализует? — уточнил Пенкин. — Жуть какая. Лежишь себе, всё чувствуешь, а пошевелиться не можешь. И если дыхание остановится — каюк.

Ирина, которая до этого молча любовалась закатом, повернулась к ним.
— Знаете, в этом есть что-то философское. Ты жив, всё понимаешь, но не можешь ничего изменить. Как иногда бывает в жизни.

Ржевский, сидевший чуть поодаль, усмехнулся.
— Особенно когда начальство говорит «надо», а ты понимаешь, что это полная ерунда. Но рот открыть не можешь — уволят.

Баэль, сидевший чуть поодаль с чашкой ромашкового чая, поднял глаза.

— Этот токсин действует на никотиновые и мускариновые ацетилхолиновые рецепторы, — произнёс он ровно, как профессор на лекции. — Они отвечают за передачу нервных импульсов к мышцам и за болевые ощущения. Эпибатидин блокирует эти рецепторы, и мозг перестаёт получать сигналы от тела. Полное онемение. Интересно, что в малых количествах он может обезболивать, не вызывая паралича. Современные фармацевты пытаются создать на его основе лекарство от хронической боли.

Лиза погладила Розового Пса и задумчиво произнесла:
— Как странно: одно и то же вещество может быть и ядом, и лекарством. Наверное, всё зависит от того, сколько его и для чего применять.

Пенкин присвистнул.

— Ничего себе лягушка! То есть эта тварь может и лечить, и убивать? Как политика.

Катюша толкнула его локтем.
— Пеня, ну ты сравнил! Политики — они просто обещают, а эта лягушка хоть честно предупреждает: яркая — значит опасная.

Виктор Марьянович усмехнулся.

— Всё в этом мире — яд и лекарство. Количество решает. Как говорил Парацельс. Но дело не только в количестве, но и в том, кто применяет. Можно обезболить, чтобы спасти от мук, а можно парализовать, чтобы лишить воли.

Он отпил глоток кофе и задумался.

— Знаешь, Пеня, я много лет занимался тем, что наказывал людей. Отнимал у них свободу, деньги, иногда — надежду. И всегда думал, что это справедливость. А теперь, глядя на эту лягушку, я понимаю: мы все немножко такие же. В каждом из нас есть яд, который может парализовать другого. Но есть и противоядие.

— Какое? — спросил Пенкин.

— Понимание, — ответил Виктор Марьянович. — Способность видеть в другом не врага, не преступника, не функцию, а человека. У лягушки нет выбора — она такая родилась. А у нас есть.

Ирина взяла его за руку.
— У тебя тоже есть выбор, Виктор. И ты его уже делаешь. Каждый день.

Ржевский хмыкнул, но в его голосе не было обычной иронии.
— Вот это я понимаю — женская мудрость. Мужчины ищут справедливость, а женщины — понимание. И без них мы бы давно друг друга перегрызли.

Баэль поставил чашку и посмотрел на море.

— В древности шаманы Амазонии использовали этот яд для посвящения. Молодым воинам давали крупицы вещества, чтобы они пережили состояние полной неподвижности и встретились лицом к лицу со своим страхом. Считалось, что после такого они становились настоящими мужчинами. Они учились контролировать не только тело, но и душу.

— И что, помогало? — с сомнением спросил Пенкин.

— Не знаю, — улыбнулся Баэль. — Но я знаю одно: боль и страх — это не враги. Это учителя. Если человек никогда не чувствовал боли, он не поймёт чужую. Если никогда не боялся — не научится состраданию. Эпибатидин отключает чувства, но вместе с ними отключает и человечность.

Лиза задумчиво посмотрела на закат.
— Значит, чтобы оставаться человеком, нужно иногда чувствовать боль. И страх. И не убегать от них.

Пенкин задумчиво посмотрел на свою руку.

— А если бы мне ввели такое вещество, чтобы я онемел, но остался в сознании? Страшно представить. Лежишь, как бревно, а вокруг всё происходит. И ты не можешь даже пальцем пошевелить.

— Это называется паралич воли, — тихо сказал Виктор Марьянович. — Многие люди живут так всю жизнь. Не физически, а душевно. Они не могут сделать выбор, не могут сказать «нет», не могут бороться. Их парализовало что-то — страх, воспитание, обстоятельства. И они просто плывут по течению, пока дыхание не остановится.

Катюша прижалась к Пенкину.
— А мы? Мы не такие, правда? Мы же умеем выбирать.

— Умеем, — ответил Пенкин, обнимая её. — И выбираем друг друга. Это главное.

Баэль кивнул.

— А кто-то, наоборот, не чувствует чужой боли. Для них окружающие — как те лягушки: можно использовать, можно выбросить, можно не замечать. Но в итоге они теряют себя. Потому что без связи с другими человек — пустота.

Пенкин поёжился, хотя вечер был тёплый.

— Слушайте, а может, не надо так глубоко? А то я сейчас тоже онемею от ваших разговоров. Давайте лучше про что-нибудь весёлое. Про мороженое, например. Я вон вчера ел фисташковое — отпад!

Лиза засмеялась.
— Пеня, ты неисправим. Но в чём-то ты прав: философия философией, а жить надо здесь и сейчас. И мороженое — это тоже часть жизни. Вкусная часть.

Виктор Марьянович рассмеялся — впервые за долгое время легко и свободно.

— Ты прав, Пеня. Слишком много философии вредно. Как большая порция яда. Надо знать меру.

Баэль поднял чашку.

— За меру. И за то, чтобы в нашей жизни было больше тепла, чем яда.

Они чокнулись — кто чаем, кто кофе, кто пустым стаканом. А море всё так же ровно дышало, и огни лодок мерцали, как звёзды, упавшие на воду.

Где-то вдалеке квакнула лягушка. Пенкин вздрогнул, но потом понял, что это просто звук, и улыбнулся.

— Баэль, — сказала Лиза, — а не расскажете ли нам какую-нибудь историю? Под стать вечеру, под это море, под эти разговоры о яде и лекарстве?

Баэль посмотрел на заходящее солнце, отпил глоток ромашкового чая и начал. Голос его звучал торжественно, с той особенной, средневековой интонацией, которую они уже слышали и в опере, и на пляже:

"Now herkneth, lordynges, and ye shal here
A tale of the Soudan, bothe fer and neer.
In olden days, when the desert was yong,
A mightie Soudan there was, with a song
Of hunting and of battayle, of gold and of blood,
And he walked the sands where the lions stood.

He sought a lion, with a mane of fyre,
To prove his strengthe, to mounte his hyre.
But as he rode, by a river so wyde,
A crocodile lay in the mudde, to hyde.
With eyen of colde, and a gaping jaw,
It watched the Soudan, and did withdraw.

'What beest art thou,' the Soudan cryde,
'That in the mudde dost slyly hyde?
Come forth and fighte, if thou hast the myght!
Let us see who is stronger in the fading light!'

The crocodile spake, with a voice so lowe:
'O Soudan, why dost thou thy furie showe?
I am not thy foo, I am not thy prey,
I am the water, and I am the clay.
I take what cometh, I give what I may,
I am the end of the hunter's way.'

The Soudan laughed, and drewe his sword,
And rode to the river, with an angry word.
But the crocodile sank, and did not fight,
It vanished in the water, out of sight.

The Soudan waited, and waited long,
But the crocodile was gone, as if a song
Had ended in the silence, without a sound,
And the Soudan stood on the desert ground.

He turned away, and sought the lion,
And found it at last, on a rock, lyon.
They fought a battle, fier and long,
With roars and claws, with sword and song.
The Soudan won, and the lion fell,
And the Soudan thought, 'I have done well.'

But as he turned to go away,
A pain did in his leg aray.
He looked down, and saw the bite —
A crocodile's tooth, in the fading light.
The beast had struck, from the muddy deep,
And the Soudan's victorie was not to keep.

He fell to the sand, and the desert was still,
And the crocodile rose, and drank its fill.
'I am not the lion,' it softly said,
'I am not the battle, the blood, the dread.
I am the end that cometh to all,
The great and the small, the strong and the thrall.
The hunter becomes the hunted, you see,
And the victorie is not for thee.'

The Soudan lay, and the stars came out,
And he heard the wind, and he heard the shout
Of the lion's ghost, and the crocodile's song:
'In the end, all men to the river belong.'"

Закончив, Баэль замолчал и отпил ещё чая. Тишина стояла такая, что было слышно, как волны лижут песок. Потом Виктор Марьянович, после долгой паузы, начал переводить. Голос его звучал размеренно:

"Внемлите, други, повести моей
О древнем султане средь диких степей.
Во времена, когда пустынь была молода,
Могучий властитель искал себе льва,
Чтоб силу проверить и славу стяжать,
И вышел в пески, где звери не спят.

Но путь его река пресекла,
В ней тварь ужасная, скрываясь, ждала.
С глазами холодными, с пастью без дна,
Лежала в грязи, как сама тишина.
'Что за чудище, — султан возопил, —
Выходи на бой, кто тебя укрыл?'

Но крокодил ему тихо в ответ:
'О султан, зачем нам вступать в спор и след?
Я не враг тебе, не добыча я,
Я — вода, что течёт, и земля, что ждёт тебя.
Я беру, что плывёт, я отдам, что могу,
Я — конец, что найдёт на твоём берегу.'

Засмеялся султан, выхватил меч,
Но тварь в глубину ушла, речь пресечь
Не смог он клинком, ни гневным словцом,
Исчезла в воде, как дым над костром.

Долго ждал он, но тщетно, и в путь свой пошёл,
Льва искать, что в горах себе логово нашёл.
Битва была жестока, долга,
Звериный рык и сталь клинка.
Повержен лев, султан горд собой,
Вернулся к реке он с добытой славой.

Но только ступил на песок у воды,
Как зуб крокодилий впился без беды
В его ногу — удар из глубин,
И понял султан: он здесь не один.
'Я не лев, — прошептала вода, —
Я не битва, не кровь, я не гордость, не мгла.
Я конец, что приходит ко всем,
Кто мнит себя сильным среди всех проблем.
Охотник стал жертвой, смотри и пойми,
Что слава и сила — лишь дым над рекой,
И каждый когда-нибудь станет рекой'.

Султан упал, и звезда взошла,
Пустыня его в тишине приняла.
И ветер шептал, и волны пели,
Что все мы однажды уйдём в те пределы,
Где нет ни охотников, ни дичи,
Только вода, что вечно течёт в ночи".

Снова тишина. Пенкин сидел, открыв рот, и, кажется, даже не дышал.

— Вот это история, — выдохнул он наконец. — И мораль: не зазнавайся, а то крокодил цапнет.

— Мораль глубже, Пеня, — тихо сказала Лиза. — Мы все думаем, что мы охотники, что мы контролируем свою жизнь. А на самом деле мы — часть чего-то большего. И иногда то, что мы считаем победой, оборачивается поражением.

— А иногда — наоборот, — добавила Ирина, глядя на Виктора Марьяновича. — Иногда поражение учит большему, чем победа.

Виктор Марьянович обнял её и поцеловал в висок.

— Спасибо, Мессир, — сказал он. — За эту историю. И за напоминание о том, что мы не вечны. И что важно не то, сколько ты наказал, а то, сколько ты понял.

Баэль кивнул.

— Пейте чай, — сказал он просто. — Он остывает.

Они пили чай, слушали море и смотрели на звёзды. А где-то вдалеке, в южноамериканских джунглях, маленькая яркая лягушка выделяла свой яд, не зная, что он может и убивать, и лечить. Как и многое в этом мире.

Вдруг Розовый Пёс, дремавший на коленях у Лизы, поднял голову и тихо сказал:

— А знаете, что я думаю? Этот яд — он как память. Если её слишком много — она парализует, не даёт жить дальше. Если совсем нет — ты пустой, как выеденная скорлупа. Но если ровно столько, чтобы помнить, но не страдать — это и есть мудрость. И счастье.

Лиза погладила его по голове.

— Ты у меня самый умный пёс на свете, Розик.

— Я не пёс, — обиженно сказал Розовый Пёс. — Я — Розовый Пёс. Это совсем другое.

Все засмеялись. Даже Баэль чуть заметно улыбнулся. А море всё так же ровно дышало, и звёзды мерцали над головой, и этот вечер казался бесконечным — тёплый, тихий, наполненный смыслом.