Быличка Записки деревенской ведьмы

В забытой деревне, что пряталась в лесной глуши за семью болотами, жила старая ведьма Марьяна. Не злая она была, а мудрая — знала травы, умела заговаривать боль и видеть то, что скрыто от других. Но люди всё равно боялись её и шептались за спиной: «Ведьма, ведьма…»

Перед смертью Марьяна оставила сундучок — маленький, окованный железом. На крышке был вырезан знак — круг с тремя точками внутри, перечеркнутый косой линией. Она отдала его единственной ученице, девочке Лине, и сказала:

— В нём — мои записки. Читай их, но помни: каждое слово — ключ. И не все двери стоит открывать.

Сундучок Лина хранила под кроватью, боялась трогать. Но однажды любопытство взяло верх.

Письма были написаны разными чернилами, на разной бумаге — похоже, Марьяна вела их годами. Каждое начиналось одинаково: «Записка №…».

Записка № 13 (чернила выцветшие, бумага потрескавшаяся):

«Сегодня снова видела Её у колодца. Высокая, сгорбленная, в чёрном платке. Стояла и смотрела. Я бросила ей горсть соли, как учили матери, но она только рассмеялась — звуком, похожим на треск сухих веток. Поняла: это не просто дух. Это та, кто был до меня. Та, кто не отдала силу добровольно…»

Записка № 47 (чернила почти чёрные, неровные строчки):

«Она приходит каждую ночь. Стучится в окно. Шепчет моё имя. Говорит, что я должна вернуть то, что взяла. Но я не брала — я получила по праву ученичества! Или… может, и правда взяла без спроса? Может, где;то в лесу есть то, что принадлежит Ей?»

Записка № 72 (строчки скачут, некоторые слова замазаны):

«Они не простят мне. Сила должна вернуться туда, откуда взята. Если кто;то найдёт эти записки — беги. Не пытайся узнать больше. Хранитель — не тот, кто хранит, а тот, кого хранят. И цена этой защиты — память…»

На последней странице Лина заметила бурые пятна, похожие на засохшую кровь. А под ними, едва видимым почерком, было дописано:

«Когда прочтёшь это — Она уже знает. Она идёт за тобой».

В ту же ночь Лина проснулась от стука в окно.

 Сначала она подумала, что это ветка — старая берёза у дома иногда била по стеклу во время ветра. Но ночь была тихой: ни шелеста листьев, ни дуновения. А стук повторился — три коротких удара, один длинный. Так стучали в старые времена, когда звали ведьму на помощь. Но теперь этот звук казался угрозой.

Девочка села на кровати. Пот стекал по спине, несмотря на холод. В комнате стало слишком тихо — даже часы, что всегда тикали неровно, замерли.

Она подошла к окну. За стеклом клубился туман — не белый, а серо;зелёный, будто гниль поднялась с болот. В нём проступала фигура: высокая, сгорбленная, в чёрном платке. Лицо было скрыто, но Лина чувствовала, что Оно смотрит прямо на неё.

— Отдай то, что не твоё, — донёсся шёпот. Он не прозвучал в ушах — он проник внутрь, как холодный червь, шевелясь в затылке. — Или я возьму сама.

Лина отпрянула. Руки дрожали так сильно, что зазвенели стеклянные пузырьки на полке. Она бросилась к сундучку, схватила записки. Что делать? Сжечь? Но Марьяна говорила, что каждое слово — ключ… А если сжечь — не сожжёт ли это и её память?

Тогда она вспомнила последнее наставление: «Сила рода — это дар и долг».

Девочка закрыла глаза, сжала в ладони железный ключ от сундучка — тот самый, с вырезанным знаком круга и трёх точек. И прошептала, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

«Матушки, прабабушки, услышьте внучку свою!
Сила рода, встань за спиною, защити меня в бою!»

Воздух задрожал. В комнате стало холоднее — настолько, что дыхание вырывалось белыми клубами. Из теней выступили фигуры.

Первая — высокая женщина в льняном платье, с венком из полыни. Её глаза были закрыты, но Лина знала, что она видит. Вторая — старуха с посохом из дуба, покрытым рунами. Третья — совсем юная девушка, почти подросток, с распущенными волосами и шрамом на щеке.

Их голоса звучали, как далёкий звон колоколов и шорох сухих трав:

— Мы здесь. Мы помним. Мы защищаем.

Фигура за окном завизжала — звук резанул по ушам, как ржавый нож. Туман забурлил, вскипел чёрными пузырями. Стекло покрылось инеем, на нём проступили следы пальцев — длинные, искривлённые, будто принадлежавшие не человеку.

Лина почувствовала, как что;то тянет её изнутри — за грудиной, там, где билось сердце. Не боль, а пустота, будто кто;то пытался выдрать часть души.

Одна из женщин рода шагнула вперёд. Она подняла руку, и от её пальцев протянулась серебряная нить — она оплела окно, заплетая трещины, запечатывая тьму снаружи.

— Уходи, — произнесла она голосом, похожим на скрип старых ветвей. — Она не твоя. Она — наша.

Фигура за окном затряслась, распалась на клочья тумана. Последний шёпот донёсся из темноты:
— Я вернусь…

Тишина обрушилась внезапно. Часы снова затикали. Лина рухнула на колени, задыхаясь.

Утром она нашла на подоконнике следы грязи — будто кто;то стоял там, глядя внутрь. А одна из записок, № 72, исчезла. Вместо неё лежал клочок бумаги с неровной надписью:

«Ты справилась. Но помни: они не всегда будут добры к тебе. Сила рода — это дар и долг. Теперь ты — хранительница. И однажды тебе придётся написать свою записку».