Барыга в чистилище

     Он был барыгой. Не каким-то там мелким фарцовщиком из восьмидесятых, а барыгой по жизни, по самой своей сути. Звали его, допустим, Роберт, но для всех он был просто Робби. В девяностые он толкал джинсы и видеомагнитофоны, в нулевые — подержанные «Мерседесы» с перебитыми номерами, а к концу жизни остепенился, открыл салон элитной мебели. Но суть оставалась прежней: купить подешевле, продать подороже, въехать в доверие, вовремя дать на лапу.

     Робби был человеком широким, но широким расчётливо. Дружбу он водил с теми, кто мог быть полезен. Самым полезным в его последние годы оказался отец Николай, настоятель большого, пафосного храма в центре. Не то чтобы Робби был верующим — так, заходил иногда свечку поставить, если сделка особо рисковая предстояла. Но он быстро смекнул, что дружба с таким человеком в бархатном кресле — это статус. Это нетленка, так сказать.

     — Батюшка, ну как вы можете в таком кресле сидеть? Это же пытка! — говорил Робби, заглянув как-то в кабинет к Николаю. — У меня на складе есть пара итальянских красавцев, кожа, капитоне... Вы просто обязаны принять это в дар для храма. Для вас лично.

     Отец Николай, уставший от казённых стульев, слабо отнекивался. Но Робби был настойчив. И кресло, обитое нежной кожей цвета слоновой кости, перекочевало в кабинет священника. Потом были часы. Напольные, английские, с боем, чтобы украшали трапезную. Потом — икона в окладе, не старинная, но очень дорогая, новодел, но работа — ювелирная.

     — Для алтаря, батюшка, для алтаря! — гудел Робби, вручая свёрток. В глазах его горел не религиозный, а коммерческий огонёк удовлетворения от удачно проведённой сделки. Только сделка эта была с небесами.

     Отец Николай принимал дары, вздыхал, но брал. Куда денешься? Человек от чистого сердца... или не совсем от чистого, но с открытым кошельком. А храму нужны средства. Так они и дружили: барыга поставлял люкс, поп — благословение и, что греха таить, крышу от особо рьяных проверок.

     Но Робби внезапно умер. Сердце. Прямо в своём мебельном салоне, среди диванов за миллион, уткнувшись лицом в каталог итальянской фурнитуры.

     Очнулся он в сером, бесконечном пространстве. Ни рая, ни ада, ничего. Просто серая мгла под ногами и над головой. Чистилище. В центре стоял стол, накрытый зелёным сукном, а за столом сидел Судья. Обычный с виду мужчина в сером костюме, с усталым лицом и папкой в руках. Сбоку, как на скучном совещании, притулился отец Николай. Тоже в рясе, но выглядел растерянно.

     — Садись, Роберт, — кивнул Судья.

     Робби, привыкший везде чувствовать себя своим, попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. Он сел.

     — Дело у нас простое, — сказал Судья, листая папку. — Обвинений много: обман, стяжательство, взятки... Но ты, Роберт, всю вторую половину жизни усиленно занимался благотворительностью. В основном в адрес отца Николая, — он кивнул на священника. — Так?

     — Ну, типа того, — оживился Робби. — Я ж не только для себя... Я для храма, для людей. Вон, кресло батюшке, часы... Икона, между прочим, ручной работы!

     — Да, — подтвердил отец Николай, не поднимая глаз. — Все это было. Дорогие подарки.

     — Ну что ж, — Судья закрыл папку. — Давай разбираться по пунктам. Начнём с кресла. Роберт, где ты взял на него кожу?

     Робби напрягся.

     — Как где? Закупил. У официального дилера.
     — Не ври, — устало поморщился Судья. — Здесь ложь не работает. Ты закупил партию кожи, которая, как ты знал, была снята с убитых животных с нарушением всех мыслимых и немыслимых законов. Животные мучились. Ты сэкономил, зная это. Кресло красивое, но каждая его секунда комфорта для отца Николая — это секунда боли, которую ты проигнорировал.

     Робби поперхнулся.

     — А часы? — продолжил Судья. — Английский антиквариат. Ты купил их у перекупщика, который, по твоим же сведениям, вывез их из страны незаконно, лишив наследства законных владельцев. Ты знал это, но цена была хорошая. Ты подарил храму ворованную память.

     — Да я ж не знал... — начал было Робби.
     — Знал, — отрезал Судья. — Наполовину знал. А это хуже, чем знать наверняка. Это сделка с совестью.

     Отец Николай слушал и бледнел. Он смотрел на свои руки, которыми принимал эти дары.

     — Икона, — Судья вздохнул. — Оклад серебряный, позолота. Но серебро это, Роберт... ты его принял в залог от одного горе-бизнесмена, который разорил полгорода своими финансовыми пирамидами. Ты понимал, чьи слёзы на этом металле, но оклад получился красивым. Ты же эстет.

     Робби открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Он привык оперировать категориями «дорого-дёшево», «понты-не понты», «полезно-бесполезно». А тут его били понятиями, которых он в свой баланс никогда не включал.

     — И что теперь? — хрипло спросил он. — В ад, что ли?

     Судья посмотрел на отца Николая.

     — А вы, отче, что скажете? Вы принимали дары. Знали, что за человек Роберт. Чувствовали фальшь, но утешали себя тем, что храму нужна красота, а души подождут. Красота-то, она, знаете, разной бывает.

     Отец Николай встал. Лицо его было серым, под цвет чистилища.

     — Прости меня, Роберт, — сказал он тихо. — Я твои подарочки принимал, а тебя самого так и не увидел. Для меня ты был кошельком с ручками. А ты, выходит, человек... больной. Душой больной.

     Робби дёрнулся, хотел огрызнуться, но вдруг почувствовал, как его любимые категории рушатся. Он вдруг увидел не кожаное кресло, а искалеченное животное. Не изящные часы, а старуху, оставшуюся без наследства. Не сияющий оклад, а очередь обманутых вкладчиков. Подарки, которые он делал с таким размахом, вдруг предстали перед ним не как актив, а как пассив. Чудовищный, вонючий груз чужой боли, который он, не глядя, навалил на алтарь.

     — Так куда? — переспросил он, чувствуя, как серая мгла начинает сгущаться вокруг него.

     Судья отложил папку.

     — Чистилище, Роберт, это не место. Это процедура. Ты сейчас увидел цену своих подарков. Ты понял, что они были дорогими, но не были добрыми. Ты не брал взяток у государства, ты брал их у жизни, у совести, пытаясь откупиться вещами. Теперь тебе предстоит долгая-долгая работа. Ты должен будешь найти тех, кому твои «подарки» причинили боль. И попытаться... ну, хотя бы выслушать их. Не день, не год. Может, вечность. И только потом, может быть, ты поймёшь, что такое настоящий подарок.

     Робби оглянулся на отца Николая, ища защиты, но священник лишь перекрестил его дрожащей рукой.

     — Прости, Роберт. Мне теперь тоже... разбираться. С собой.

     Серая мгла окончательно сгустилась, и барыга Робби провалился в неё, унося с собой новое, только что обретённое и оттого особенно мучительное знание: он всю жизнь делал дорогие подарки, но так и не научился дарить. А это, оказывается, две большие разницы...