Лихие 90-е

Похождения бизнесвумен
Книга 2. Лихие 90-е

Посвящается моему сыну Лёнечке,
детство которого прошло в гуще
описываемых событий.

Часть 1. Своё дело
1990–1991

Письмо Валеры Дашкевича сестре Люсе
14 февраля 1990
Тобольск — Красноярск
Люсьен, привет, сеструха! Извини, что не звоню, с деньгами — полная засада. Просил отца дать взаймы, но у них всё на книжке, а это неприкосновенный запас. Я давно уже говорю родичам, что нельзя деньги в банке держать, вообще копить нельзя, всё может рухнуть в любой момент. Они упёртые, верят в сберкассы, как в бога. По некоторым агентурным данным, у них на книжке денег ровно на Жигули. А сами машину стиральную купить не могут, мама мучается, руками в ванной стирает. Ты же знаешь батю, его ни в чём не переубедить. Тем не менее, самый стабильный доход — пенсия стариков. На неё и живём. По талонам мало что можно купить, а с пенсии мама идёт в коммерческий магазин и покупает цыплят, сыра, даже ветчина иногда бывает. Так что мы с Лёлей к ним каждое воскресенье ездим в гости. В основном — поесть.
Я перешёл на новую работу, в редакцию газеты «Тобольский курьер», тут зарплата вполовину больше. Но цены ползут, так что я всё на том же уровне. Ваучеры что ли продать? Ты сама что думаешь делать с ваучером? Что-то я не верю, что на них можно получить какую-то долю госсобственности. Там уже без нас всё поделено. С другой стороны, если набрать довольно много по друзьям и родне и купить акции нашего нефтяного комбината… Шучу, конечно…
Лёля предлагает воспользоваться её родословной и укатить в Израиль. Но это не по мне. Ты же знаешь, для меня главное в жизни — русский язык, и хотя в стране обетованной наших уже довольно, но их русский в основном с жмеринским акцентом. Так что буду пробиваться — или перебиваться? — здесь, в Тобольске. Есть ещё одна интересная возможность, связанная с Питером. Но пока об этом не буду, боюсь сглазить.
Посылаю фото, на нём мы с Лёлей и одним голландским деятелем. Тоже, кстати, тема.
Твой Вал.
НА ТОНКИХ НОЖКАХ
Часто вижу один и тот же сон: лечу низко-низко, с трудом и очень медленно. Хочу бежать, но даже земли не могу коснуться. Этот сон имеет вариации: то я лечу одна, то с кем-то, то за кем-то. Одно всегда общее: я тороплюсь и не успеваю. Подозреваю, что это обратная сторона моей реальной жизни. Я действительно ничего не успеваю. Ещё не проснувшись, включаюсь в гонку по кругу, перебираю в уме дела, веду мысленные переговоры, сознание наполняется привычным беспокойством.
Ты же этого хотела, так нечего ныть и впадать в панику. Хотела быть независимой? Сама всё решать? Бежать по короткой дороге? ТАК ЭТО ОНО И ЕСТЬ…
Да не этого я хотела, совсем не этого! Просто по-другому вообще бы ничего не получилось. Ничего и ни у кого! Монотонность и скука — не по мне такая жизнь.
А эта по тебе? Ты стала парией, между тобой и всеми «рекордовцами» выросли частоколы, потекли глубокие реки. Они там, за невидимыми стенами, строят планы, чему-то смеются, готовятся к вечернему представлению «полунинцев», зарплату, в конце концов, получают. А ты передаёшь дела Мише, своему заму, и это занимает ровно десять минут — ведь никаких твоих дел в «Рекорде» давно уже нет. Миша набычился и в глаза не глядит. Обиделся, что не взяла его в свою новую жизнь. А куда брать-то? Ведь, кроме бумаг, нет ничего. Ни денег, ни места, ни людей, ни заказов. Тобольский «Рекорд» больше не твой, он крепко повязан обязательствами с питерским тёзкой. Нет даже банковского счёта, и это проблема — его открыть.
Я совсем одна. Юрка дома практически не бывает. Группа «Марафон», в которой он был звукорежиссёром, в полном составе ушла от Резникова к Володе Киселёву (он же Кисель) и стала группой «Русские». Теперь покоряет города и веси гастрольным чёсом.
Молодец Кисель! За считанные месяцы раскрутил никому не известный, почти распавшийся коллектив. Ход простой и гениальный. Его популярный и всеми любимый «Санкт-Петербург» спел: «Русские, русские, неспокойная судьба…». Песня стала хитом и, когда на сцену вышли «Русские», они в полной мере пожали лавры этого успеха, а заодно паровозом прицепились к матёрому «Санкт-Петербургу».
Юрка мотается по гастролям, приезжая на два-три дня, да и то пропадает вечерами на репетициях, приходит только поспать. Иногда с ним Генка Богданов заваливается и всю ночь сидит у компьютера, играя в свой любимый «Сим-Сити». Заодно покуривает травку, пьёт виски и общается по телефону со старыми подружками. Теперь он живёт в Москве с женой, а в Питер приезжает на гастроли да оторваться.
Контракт на поставку печатной техники так и не подписан, шведы резину тянут — им эти инвалютные рубли сомнительными кажутся. Я их понимаю, такая чехарда кругом, так трудно во что-то поверить.
Для будущего производства ищу какое-нибудь помещение через знакомых и друзей. Смотрела площадку бывшего секретного объекта «Новая Голландия». Остров треугольной формы, каналы рукотворные, красный кирпич зданий периметра навевают мысли об оборонительных сооружениях. Там действительно при Петре был военный порт России, потом его вытеснили судостроительная верфь и морская тюрьма, двор которой имел форму бутылки. Отсюда якобы и выражение «лезть в бутылку».
Иду на переговоры с заранее выписанным пропуском, меня встречают, передают с рук на руки раза три. Иду и думаю: как же заказчики будут к нам ходить при такой строгой пропускной системе? Секретность — это не для нас…
— Ничего, привыкнете, мы здесь работаем, вы тоже сможете, — говорит бодрый дядечка пенсионного возраста. — Зато места много и спокойно. Сюда проникнуть невозможно. Если у вас ценная техника, никакой сигнализации не надо.
Техники пока никакой особо нет. И я слабо представляю, как наши приученные к комфортным отношениям клиенты вдруг начнут заполнять анкеты и дожидаться пропусков, вдохновляясь видом оборонительных сооружений. Да и запущено всё изрядно, сараи сараями. Нет, к сожалению, — типичное не то. Попрощавшись и отметив свой пропуск, иду обратным путём, и шальная мысль — отыскать брешь в этих укреплениях — преследует меня до самого моста.
Гранитный остров, город в городе,
глубокий ров, подъёмный мост.
Туда никто не входит вроде бы,
и не выходит. Будто врос

он в обрамление асфальтное,
окаменел, почти уснул.
И не проснётся, не мечтайте.
Всему конец, лишь пепел сдул

с висков гранитных ветер походя
и, развернувшись, полетел
туда, где в непрерывном грохоте
у всех так много, много дел …
Через друзей-фотографов знакомлюсь с Захаром Коловским, который возглавляет почти некоммерческую организацию «Общество А–Я». Под её широкими крыльями приютились разные конторы. Одним давалась возможность пользоваться банковским счётом, другим — юридический адрес, третьи что-то конкретное сбывали и небольшой процент отстёгивали. Название «А–Я» оттого и пошло, что там можно было найти чёрта в ступе. А заработанные деньги Захар тратил на культуру: художественные выставки, издание каталогов, печать фотографий. Последние были его личной страстью.
Голос у Захара спокойный, взгляд улыбчивый, движения неторопливые. Придя к нему, гости располагались в разномастных креслах, потом начинали путешествовать из комнаты в комнату. Захар вечно что-то особенное показывал, везде понемногу пили чай, беседовали о тонких материях. Хорошо, если посетитель вспоминал, зачем пришёл, но уходил в любом случае довольный, душевно обласканный.
Мне самой лишь под конец беседы удалось подступиться к цели визита: нет ли в «А–Я» помещения для нашего издательства. Захар тут же позвал свою верную сподвижницу Татьяну, деловую, с прокуренным, хрипловатым голосом. Та принялась вспоминать, где у них есть помещения, притащила какие-то папки, звонила в разные места, потом хлопнула себя по лбу и воскликнула:
— А на Съездовской, 27 у нас что?
Вот это да! Рядом с моим домом. Ну-ка, ну-ка, что там у вас на Съездовской, 27?!
— Можно посмотреть, я так не помню, — улыбнулся Захар.
Тут же решили ехать. Таня долго искала ключи, наконец, нашла штук десять и со словами «подберём на месте» положила их в карман. По указанному адресу на первом этаже, в крутом завитке внутреннего двора находилась малепусенькая квартирка, явно бывшая дворницкая. Полы кое-где провалились, двери местами отсутствовали, батарея текла, а вода из крана — нет.
— Ну, тут небольшой ремонтик нужен, а так — помещение отличное, пожалуйста, владейте, — в перерывах между затяжками проговорила Таня и положила на мою ладонь старенький кривобокий ключик на верёвочном кольце.
— У нас и разрешение на подключение телефона есть, — вспомнил Захар, — только надо оплатить установку.
Вот здорово! Прямо под боком офис, да ещё с телефоном, — об этом можно только мечтать!
— А на каких условиях, — спустилась я с небес на землю, — что мы будем вам должны?
— Договоримся, — лениво и благодушно улыбаясь, пообещал Захар.
Так я стала почти владелицей почти квартиры. Правда, все ремонтники, которых я приводила оценить объём работ, сначала свистели, а потом называли разные суммы, но для меня — непомерные. За установку телефона тоже неслабо запросили, но эти деньги я нашла. Сняла с книжки всё, что заработала в Графическом комбинате. Вот где литографии с пионерами пригодились!
В «Рекорд» ездила редко, только по просьбе моего преемника. Тот никак не мог сработаться с художниками, просил посодействовать, а за это позволял распечатывать на принтере и сканировать. Да, сколько я тебя ждала, моя издательская линейка, а теперь опять мы в разлуке…
В одно из посещений подошёл ко мне Саша Инденок, Витин родственник, и, улыбаясь через усы пухлыми губами, предложил встретиться, поговорить. Он с женой Ирой и двумя сыновьями жил на Голодае, в небольшой трёшечке над Центром Фирменной Торговли. Инденок мне всегда нравился и, если бы не подозрительная история с передачей видеостудии Рогову, внушал бы максимальное доверие. Мы часто вместе ездили в Тобольск, где однажды зимой он едва не отморозил себе щёки, в Чебоксары — открывать выставку «Волга — боль России».
Саша всегда пребывал в  хорошем расположении духа, выглядел спокойным, говорил мягко, но убедительно. Ирка — его полная противоположность: худенькая говорунья с взрывным неугомонным характером, но такая же добродушная, как её муж. Что касается сыновей, то я не переставала удивляться, как Саша может брать работу на дом и, что более важно, — приносить её обратно. Про вождя краснокожих О. Генри все читали? Так вот, это были два вождя краснокожих, и преимущество дубля состояло лишь в том, что все основные испытания они проводили друг на друге, оставляя взрослых до поры до времени в покое. Крик, грохот, звон, вопли, слёзы, а временами — подозрительная тишина, на которую только и реагировали родители.
Ещё в квартире время от времени жил Валера — молодой простоватый мужик, по виду явный любитель выпить. Я долго не могла понять, кем он Инденкам приходится, потом квалифицировала его как няня. Но порой он бывал домработницей или сантехником, постоянно ремонтировал то одно, то другое, и всегда оказывался на подхвате.
В таком составе они и встретили меня в тот день. Мальчишек под надзором Валеры отправили гулять, раз пять выбегая следом то с рукавицами, то с ключами, то с деньгами на хлеб. Наконец Ирка принялась что-то готовить, а мы с Сашей прошли в его кабинет и, поразгребав кучи хлама со стульев и дивана, уселись друг напротив друга. Осознавая, что в любой момент может начаться привычное стихийное бедствие, Саша сразу приступил к делу.
Положение у него щекотливое: из замов его Витя снял, дела никакого не предложил, с моим уходом прекратились поездки по линии выставок, уже второй раз его лишили премии. Перспектив в «Рекорде» он не видит, его явно держат из милости как родственника, что, во-первых, обидно, во-вторых, ненадёжно. Моё дело ему по душе, он многому научился, пока со мной в паре работал, и может быть полезен. Он экономист и юрист, хороший переговорщик. Короче, предлагает свои услуги.
— Кстати, как у тебя дела с открытием счёта? — Инденок спрашивает не зря, до сих пор этот вопрос не решён: Сбербанк нас не берёт — мы хоть и государственные, но вроде как не местные. В коммерческие банки тоже не сунуться, нужна протекция. Да и опасно с коммерческими связываться, неизвестно, кто за ними стоит — может, мошенники или бандиты.
— Вот что. Я тебе помогу счёт в банке открыть, все формальности решу с налоговой и прочее. Подготовлю формы договоров, обеспечу юридическую защиту. Да и линейка издательская нам ведь пригодится?
— Кто мне её отдаст? Витя велел заму передать, я передала, — нарочито угрюмо отвечаю, пусть видит, что я осознаю несправедливость такого решения.
— Витя тут ни при чём, линейка стоит на балансе комбината, а с ним у тебя, я думаю, проблем не будет? — Полувопрос-полуутверждение.
Ничего себе! Это меняет дело. Через полгодика придёт техника по контракту, а с ней всё то, что комбинат даёт нам в уставной фонд. Даже среди ночи разбуди меня, начну перечислять эти великолепные вещицы: два компьютера офигенной мощности, лазерный (!) принтер, факс, ксерокс, и в придачу — микроавтобус!
А пока у нас нет ничего, мы просто нищие. Вот где линеечка бы пригодилась, чтобы это время пережить, клиентов подсобрать. Жаль, тобольский «Рекорд» не взять, там все заказы! Как бы читая мои мысли, Инденок задумчиво говорит:
— Костылев жаловался Филатову, что без тебя дела идут как-то кисло. Так что всё одно к одному — тебе на этой линейке работать и тобольскому «Рекорду» книжки верстать. Поручишь это дело — возьмусь. Через неделю всё будет наше.
Саша хитро улыбается и совсем тихо добавляет:
— Мне зарплата не нужна, устроят десять процентов от прибыли. Если не против, договор завтра же составлю. Да, я слыхал, ты помещение взяла, ремонт требуется. Валере всё равно нечего делать, он тебе быстро всё в порядок приведёт. Только материалы купи, а работу потом оплатишь, когда деньги будут. И ещё: ко мне Лена, наш бухгалтер, подходила, просится к тебе на работу, ты возьми её, она толковая.
Инденок скороговоркой завершает разговор, на лестнице уже слышна пальба.
— Так она живёт рядом с «Рекордом», на Васильевский ей долго добираться, и не смогу я столько платить.
— Она всё равно оттуда уйдёт, надоело дрожать, а нам полезна будет: много чего знает.
Саша уже в прихожей, перехватывает у младшего «вождя» куски льда, которыми тот швыряет в перепуганного кота.
С Инденком дела пошли в гору. Через неделю был открыт счёт в банке «Рождественский». Учитывая, что случилось это под Рождество, мы восприняли сей факт как знак свыше. Издательскую линейку тоже получили со словами: «Забирайте своё приданое», - из чего я заключила, что Саша всё-таки был ко мне Резниковым пристроен. Валера, у которого была настораживающая фамилия Квашенко, притащил своих друзей, и они очень быстро подлатали дворницкую. На удивление, ни Квашенко, ни его друзья не пили, что шло вразрез со всеми знамениями.
Уже через пару месяцев мы вчетвером: я, Саша, бухгалтер Лена и Квашенко, который после завершения ремонта играл роль курьера, охранника, секретаря и грузчика, — поселились в новом офисе, со дня на день ожидая подключения телефона. А когда он заработал, я принялась звонить бывшим заказчикам, оповещая их о новом адресе. Звонки возымели действие, и к тому времени, когда к нам по инициативе Инденка пошёл поток тобольских заказов, работа вовсю кипела.
По-прежнему шелкография Женьки Келина была основой производства. К нам стали стекаться заказы на визитки для депутатов всех мастей и прочих чиновников, и приходили они, в основном, через Каштана. Что-то у него закрутилось в Ленсовете, он частенько звонил мне чуть не ночью, диктовал текст очередной визитной карточки, про срок исполнения говорил всегда одно и то же: вчера.
Благодаря этим визиткам познакомилась с Алексеем Ковалёвым, депутатом горсовета, организатором борьбы за сохранение исторического центра. Алексей мне запомнился с 87-го года, когда он пытался противостоять разрушению гостиницы «Англетер», собрал целую площадь народа, но это ни к чему не привело, всё порушили, чтобы финским подрядчикам было легче строить на чистом месте.
С тех пор Ковалёв почти не изменился, всё тот же мальчишеский вид, рубашка в клетку, смотрит внимательно, без улыбки. Мы обсуждаем с ним возможное переименование города и возврат герба Петербурга: тогда нужно будет оперативно напечатать большое число визитных карточек и бланков с новой символикой.
— Впрочем, до этого ещё дожить надо, — устало говорит Ковалёв, и я вижу, что он не так молод, как кажется с первого взгляда: сеточка морщин у глаз, желтовато-бледное лицо человека, привыкшего недосыпать. — Хотя подготовиться лучше заранее.
Не теряя времени, принялись за работу. Герб пришлось рисовать заново, нигде не нашли подходящий для печати оригинал. На улицах Ленинграда — красные знамёна, а у нас на планшетах — герб с морскими «кошками», якорями и скипетром с двуглавым орлом — герб Санкт-Петербурга.

ТОБОЛЬСКИЕ ВОЯЖИ
С Тобольском возобновились все старые связи. «Рекорд» Саши Костылева набирал полиграфические заказы по всему Тюменскому региону. Почти каждый месяц, за исключением распутицы межсезонья, либо одна, но чаще с кем-нибудь из именитых гостей я попадала в Сибирь. То по делам, то познакомить, а то просто проветрить хлынувших в Россию и поверивших в «glasnost» немцев и голландцев.
Кто-то из «красных» директоров спонсировал серьёзное издание про тюменских художников, но в тех дремучих краях невозможно было найти цветную фотосъёмку. Я пригласила Володю Теребенина, эрмитажного фотографа, и нас возили по разным городкам, водили по мастерским, где традиционное чаепитие перемежалось иными возлияниями — с пельменями, струганинкой и изумительным розовым салом.
К концу третьего дня Володя совершенно обалдел от постоянных кутежей, недосыпаний и многочасовых съёмок. Он снимал профессиональные слайды «девять на двенадцать», снимал безошибочно, влёт. Это магическое «девять на двенадцать» открывало нам все двери — такой техники в округе не было, и слайды полиграфического качества — а какого же ещё, только полиграфического! — ценились высоко, вызывая благоговейный восторг.
Но наши труды так и остались лежать мёртвым грузом, никакого альбома сделать не удалось: резко и безвозвратно иссякла «красная» денежная река. То ли инвестор уже добился, чего хотел, и не было нужды продолжать игру в покровительство искусствам, то ли разворовали всё — узнать не получилось. Было страшно обидно, что не выйдет в свет обречённый на успех толстый фолиант, с надписью «Сибирью прирастать будет» — начертанною золотыми литерами на лазоревой с чёрным подбоем ленте. Никогда не будет он отпечатан на лощёной бумаге с оттенком слоновой кости, не переплетут его в твёрдые малиновые корочки, украшенные гербом с короной и двумя чёрными соболями, высунувшими от усердия золочёные языки…
Хорошо, хоть Володя в обиде не остался и не раз потом вспоминал эту поездку и сибирских художников, даже имена их запомнил и очень переживал, что не увидят они его работу, не смогут оценить качество репродукций, выполненных со слайдов «девять на двенадцать»... Увы! Увы!
Приезжая в Тобольск, я встречала то на пароме, то в самолёте кого-нибудь из питерского «Рекорда» и либо рассеянно и молча глядела в окно, либо с чуть виноватой улыбкой подходила, расспрашивая о тех, с кем раньше доводилось работать. Участь встречающих была незавидной: они не очень-то разбирались в наших отношениях, но деловые связи ни с той, ни с другой стороной терять не хотели. Поэтому для прибывших гостей на всякий случай посылали две машины и поселяли нас на разных этажах «японской» гостиницы.
Самая трудная работа выпадала на долю Саши Костылева — ведь ему приходилось проводить с нами вечера. Если попадался неконфликтный вариант, то вечерние трапезы объединялись за общим столом, где Саша, облегчённо посмеиваясь, вёл непринуждённую беседу, стараясь по возможности уходить от тем, попадавших, по его разумению, в разряд коммерческой тайны. Но если приезжали конфликтующие команды — ему изрядно доставалось.
Как-то в ресторане он вызвал нешуточную тревогу своими мгновенными исчезновениями и такими же внезапными появлениями с перекошенным лицом и тёмными кругами под глазами. Честно сказать, я тогда решила, что у него прихватило живот, и лишь год спустя узнала, что прибывшая накануне команда Резникова устроила банкет в конференц-зале этажом выше, и Костылеву пришлось «пожить на два дома» и дважды поужинать, дабы никого не обидеть.
Лучше всего было ездить с Инденком, который своим ровным дипломатичным поведением и на правах родства умудрялся всех примирить, расслабить и обязательно при этом что-нибудь полезное выведать.
Костылев, продвигая свои комсомольские связи, познакомил нас с необычайно колоритной и деятельной Леной Братухиной. Я не сразу поняла, что она нашего возраста, а может, и младше, так как из-за монолитной фигуры, выступающей вперёд нижней челюсти и значительного отсутствия зубов Лене можно было дать сороковник. Она была бывшим комсомольским лидером, привыкла отдавать приказы и не терпела возражений. Представление о собственной привлекательности было у неё явно завышенным, Братухина постоянно рассказывала истории про отчаявшихся поклонников и тот фурор, который она производит среди мужского населения Тобольска. Но душа комсомолки жаждала новых вершин, и в этом свете деловые контакты с питерским бизнесом казались ей самым подходящим способом их достичь.
Уже через полчаса разговора с Леной мы поняли, что она сидит на комсомольской, а может, даже и партийной кассе, и готова сбросить изрядный финансовый кусок, лишь бы выбраться за границу. Во время разговора Лена несколько раз упомянула о своих более чем тесных связях с руководством комбината. Пообещала в ближайшее время привезти выгодный заказ и, переваливаясь как утка, выдвинулась во двор, где её ждал зелёный уазик.
В тот же приезд мы возобновили знакомство с Валерой Дашкевичем, который работал журналистом в скромной тобольской газете. Он и его жена Лёля носились с идеей основать новую газету — свободную, без цензуры, с литературным приложением, в котором бы он, как главный редактор, печатал отвергнутых поэтов. Я рассказала Валере о встрече с Братухиной и её шальных деньгах.
— Может, попросить на газету?
— Дохлый номер, — скривился Валерка. — Знаю я эту Лену, для тобольских дел она не даст ни гроша — боится засветиться. Её интересует только заграница, мечтает вырваться на Запад. Хотя есть один проект, которым можно её увлечь. Я как раз думал, где на него денег взять, но мне она не даст, а вам, да ещё если с Гуссенсом познакомите, — даст безусловно.
Проект этот оказался книгой анекдотов, причём без купюр, то есть местами откровенно матерных. И задуман он был не дешёвенькой книжонкой, а подарочным иллюстрированным изданием в переплёте из бумвинила с золотым тиснением. Правда, пока эта книга существовала только в Валеркином воображении. На деле имелся безрукий художник, наплодивший множество карикатур про обывательскую жизнь в глубинке, причём очень талантливых и смешных. Как уж он рисовал без рук, не знаю. Какая-то система резинок, которыми он закреплял карандаши и кисточки на своих культяпках, — и рисовал.
Именно его рисунки натолкнули Дашкевича на мысль собирать анекдоты, а свалившиеся с неба свобода и гласность надоумили издать их, как есть. Валерка был уверен, что такое крутое издание станет настоящим бестселлером и всех нас озолотит. В общем, этот проект мы стали воплощать в жизнь. Решили приехать в Тобольск с Тоном Гуссенсом, познакомить его с руководством комбината, а заодно и с Братухиной. Тем временем Валерка подготовит макет книги, и Лена, как миленькая, согласится её субсидировать.
О приезде Тона стало известно многим Валеркиным друзьям, среди которых была довольно симпатичная Лина, бывшая «Мисс Тобольск-87». Голландского гостя принимали в маленькой квартирке стандартного панельного комбинатовского дома, где Валерка жил с Лёлей и её сыном Данькой. Гуссенс не обратил никакого внимания на убогость жилища и незатейливость угощения. Мне вообще с некоторых пор стало казаться, что у себя в Голландии Тон вёл довольно скромную жизнь. Именно такие иностранцы, которым нечего было терять на родине, в то время приезжали делать совместный с Россией бизнес.
Пользуясь ролью хозяина, Валерка пригласил на встречу и Лину. Это было совсем некстати, ведь Гуссенса готовили к другой встрече, а молодая, титулованная красотка с точно такими же планами, но без копейки денег, могла испортить всю игру. Лина сразу взялась за дело и к концу вечера уже сидела у Тона на коленях и наманикюренными ноготками причёсывала его слегка плешивую шевелюру. Они о чём-то ворковали, каждый на своём языке, явно довольные друг другом.
И тут в самый разгар идиллии, как тайфун, влетела Братухина, выкрикивая якобы английские приветствия. Гуссенс не на шутку струхнул, Лина соскользнула с его колен, что было воспринято Братухиной как сигнал к решительному штурму. До коленей, благо, дело не дошло, она ограничилась передачей голландскому гостю страшненького буклета своего магазинчика «Тобольская звезда» и  фотографии, на которой комсомольская дива запечатлелась с закрытыми глазами и открытым ртом. Кое-как удалось её спровадить, и со словами «увидимся позже» Братухина удалилась. Наверное, в её представлении это было сказано почти по-английски.
С тех пор Лена Братухина стала частенько наведываться по делам в Питер. Каждый раз Тон прятался от неё и, судя по всему, не на шутку боялся. Тем не менее, одно упоминание его имени действовало на Лену возбуждающе. Туманные намёки на приглашение в Голландию возымели действие, и она дала денег на издание книги анекдотов.
Работа над книгой шла не так быстро, как хотелось Валерке. Я перебрала с десяток редакторов, но все отказывались, едва ознакомившись с первой страницей рукописи. Ни увеличение гонорара, ни снижение требований на исход не влияли. Оскорблённые голоса в телефоне так надоели, что я взялась за работу сама, уговаривая себя, что на вырученные деньги смогу издать что-нибудь достойное. Но печатать все эти слова было настолько дико, что мне постоянно мерещились ошибки. Пришлось подключить весь коллектив издательства, чтобы общими силами вытащить наконец «бегемота из болота».
Мы сбились с ног в поисках типографии, которая смогла бы напечатать книгу и сделать это хорошо. Ведь по замыслу Валерки  она должна быть подарочным изданием высшего класса. В конце концов, удалось пристроить будущий «шедевр» в контору с явно не профильным для такого дела названием — «Детская книга».
Там заказ взяли не глядя и договор подписали, и аванс приняли. Да и что они могли заподозрить, получив в работу дорогую лощёную бумагу, красный бумвинил, золотую фольгу? Но когда началась печать, с корректоршей типографии случилась нервная истерика. Были подняты на ноги главный механик и главный инженер, которые, ознакомившись с первыми оттисками, повалились прямо у печатного станка, но уже от хохота.
Дело дошло до директора типографии. Тот пришёл в ужас, немедленно вернул аванс, умоляя поскорее забрать от него заказ, пока не пронюхало Министерство образования. На сём эпопея с книгой анекдотов закончилась. По стечению обстоятельств Братухина в Питере больше не появлялась, позабыв и про деньги, и про заграничную поездку. Такое случалось с деловыми людьми из глубинки. Они пропадали так же неожиданно, как и появлялись…
Иногда я посещала монастырь Тобольской епархии, встречалась с настоятелем, обсуждая возможности общих дел. Нас познакомил Дашкевич, которого после неудачи с книгой анекдотов резко качнуло в противоположную сторону, и он увлёкся идеей переиздать в оригинале «Слово о полку Игореве». С этими высокими мыслями он и предстал пред очи настоятеля и нашёл в том много сочувствия.
Но выяснилось, что нужды церкви в части печатных дел гораздо более скромны. Надо было книжку про восстановление Тобольского кремля издать, маленькие иконки для округа печатать, чтобы монастырская братия их на деревянную основу клеила и лаком сверху покрывала. Так что затея Дашкевича была отложена до будущих времён, и он с присущим ему азартом окунулся в дела божеские, проявляя и такт, и вкус, и так не свойственное ему послушание.
В тот день, когда мы встретились с отцом-настоятелем, впервые запахло осенью. Ночью прошёл дождь, и мелкий водяной бисер, не просыхая, блестел на тронутой тленом листве, паутинах, облезлых чугунных монастырских оградах. Мы стояли возле кремля на холме, ветер развевал моё платье и одежды батюшки. Уже прощаясь, он протянул мне руку, и я с чувством пожала её, про себя удивляясь вялости и мягкости его слегка вывернутой ладони. Лишь потом я догадалась, что рука была протянута для поцелуя, а я сдуру трясла её что есть силы. Ну да простят меня в моём неведении…
Валера оказался хорошим гидом, сразу было понятно, что историю Тобольска и монастыря он изучил давно. Мы прошли по монастырским дворам и через разлом в стене попали в странное место. Узкая улочка с древними постройками, колючая проволока на крышах. Развалившиеся стены, сбитые ступени, дверные проёмы, зияющие пустотой, окна без стёкол с решётками.
— Здесь много лет была тюрьма, — пояснил Валера. — Видите, у той стены расстреливали — вся изрешечена пулями. А тут, в бывших кельях монахов, находились камеры.
Я зашла в такую келью-камеру и с интересом огляделась. В маленьком, тесном закутке было грязно, повсюду обломки, подушки с торчащей из дыр соломой, бесформенный пыльный тюфяк.
— Тут вроде туберкулезников держали, — припомнил Дашкевич, и мы поспешно выбрались во двор. На обратном пути Валера рассказал, что епархия недавно приняла от государства эту часть своих построек, и теперь решает, как с ними быть, - больно уж на них много всякой скверны.
Дашкевич пригласил к себе и принялся угощать чаем, как водится, на кухне. Попутно он рассказывал множество забавных и нелепых историй, приключившихся с ним за последние несколько лет тобольской жизни. Как и мой знакомец, главный связист химкомбината Коля-Ваня, Валерка с Лёлей тоже мечтали уехать за границу. Но их земля обетованная располагалась на фешенебельных перекрёстках Нью-Йорка, в отличие от сомнительной притягательности находящихся на военном положении югославских городков, о которых мечтала химкомбинатовская пара.
Уехать за кордон без скандала можно было, лишь имея на то вескую причину. У Валерки их было две. Во-первых, Лёля, по её собственным словам, была «полукровка: отец еврей, а мать жидовка», что в то время было огромным преимуществом. Для того чтобы усугубить причину отъезда, Валерка придумал целый сценарий. Он организовал небольшой поток писем в Лёлин адрес с угрозами и оскорблениями, а в довершение поджёг почтовый ящик и для констатации факта вызвал милицию. Таким образом, у него на руках были те самые похабные письма, подкреплённые протоколом о поджоге (практически покушении), и можно было начинать штурм американского консульства с просьбой о политическом убежище.
Сколько мы ни уговаривали Валерку остаться или переселиться в Питер, начать собственное дело или работать со мной, он твёрдо держался своего плана, распаляя себя и Лёлю картинами несправедливости жизни в «совке». Дашкевич намекал на неких покровителей, обещавших заняться его делом, так сказать, в комплексе: и квартиру в Тобольске продать, и визу сделать, и жильём обеспечить, и на работу в Штатах устроить.
Что я могла ему возразить? Что времена меняются, что «совок» вот-вот распадётся, что такие, как он и Лёля, очень нужны будут новой России. Что, в конце концов, мы нашли в них настоящих друзей и не хотели бы потерять. И что невидимая, не диагностируемая болезнь — ностальгия — ломала и убивала даже очень крепких духом…
В дальнейшем подготовка к переезду затянулась надолго, и они с десятилетним Данькой полгода торчали в Питере, столь любимом ими когда-то, но надоевшим до ненависти. Жили то в одной, то в другой дешёвой гостинице, появляясь у нас по выходным, отупевшие от безделья и разговоров «по кругу», уставшие друг от друга, всем и всему чужие. А потом, когда почти все деньги от продажи квартиры были прожиты, их всё же перевезли за океан.

ФОРОС
Звонки, разговоры, встречи, документы. «Большие звонки», разбирательства, обещания. Ночные телефонные переговоры, разъезды и спешка, спешка…
Устали и решили объявить коллективный отпуск. Наконец-то мы с Юркой поедем на море! Сначала летим самолётом до Симферополя, потом час-другой на автобусе — и мы в посёлке, растянувшемся по Черноморскому побережью на несколько километров. Поиск заветного домика с некой тётей Валей занял больше часа. Увы, несмотря на пароль «мы от Стасика», мест не было. Август — самый сезон, чё вы хочете!
Мы стояли под раскидистым южным деревом, и ночь подступала со всех сторон, как чернилами заливая дорогу и многочисленные халупы с путеводными окошками света — желанные койко-места. Хозяйка, увидев, что мы топчемся у забора, зычно крикнула куда-то в стрекочущую цикадами тьму: «Катька!». На крик из-за плетня вынырнула сухопарая гражданочка и, шмыгая носом, повела нас пристраивать.
Нам не везло. В одном месте поджидали кого-то из постоянных жильцов, в другом предлагали в беседке на полу переночевать. Мы устало тащились за нашей провожатой, боясь потерять её в темноте. Наконец всё разрешилось: хозяйка, узнав, что мы из Питера, сразу прониклась и уступила чудную веранду с отдельным входом и широкой кроватью.
Вообще та поездка была для нас в некотором роде свадебным путешествием, слегка запоздалым, зато с незабываемыми впечатлениями. Ведь стоял август девяносто первого года, Чёрное море…
Первую неделю мы просто загорали, плескались, собирали мидий, готовили из них плов, ходили смотреть на водопад. Потом, обгоревшие на солнце, валялись на веранде и ели на удивление дорогие фрукты. А 19 августа Юрка вдруг заявил: «Поехали на Форос, к правительственной даче, мы там раньше часто с палатками стояли». Тут он принялся вспоминать, как он со своей прежней семьёй и приятелями несколько сезонов отдыхал в Форосе, где они нагло располагались на берегу рядом с правительственной дачей и даже брали у охраны питьевую воду. Охотились с подводными ружьями, собирали мидий, обратно возвращались загорелые, как негры.
Юрка заностальгировал, размечтался: вынь и положь ему Форос немедленно. Решили плыть на катере, они ходили по расписанию. По дороге причалили к Никитскому ботаническому саду и провели в нём часа три, читая таблички и фотографируясь под сенью экзотических гигантов. Выйдя из сада, заметили, что поднялся ветер. И тут, всего в миле от берега, мы увидели шеренгу военных кораблей. Они смотрелись очень красиво в мареве солнечной дымки, но вместе с тем как-то тревожно. Если б они плыли или держались стайками, так нет — вытянулись в одну линию носом в хвост и застыли как нарисованные. Юра предположил, что это учения, вот корабли и стоят на рейде. Правда, и ему раньше не приходилось их видеть в таком большом количестве. Может, международные учения, какие-нибудь совместные военные игры?
Не отрывая глаз от эскадры, мы добрались до причала. Ветер становился всё сильнее, подгонял волну, и катера плыли только на Гурзуф. Что ж, в Форос нам, видно, сегодня попасть не судьба, поплывём на Гурзуф, а потом уж в наш посёлок. Но почему-то катера только выгружали пассажиров, а новых не брали. Объясняли штормом, хотя никаких признаков стихии пока не было. Пришлось добираться до дома на троллейбусе.
Забавно — три часа ехать по горам на обычном троллейбусе! Катится он вдоль гор, иногда заползая в тоннель, крепко держится металлическими усиками за провода, как бы натянутые между вершинами. Едем долго, темнеет, горы подступают со всех сторон, а наш троллейбус, освещённый огнями, бесстрашно пробирается к месту назначения. По дороге он собирает таких же, как мы, дикарей, и все обсуждают непонятное поведение катеров.
Только в посёлке, когда из недр прикреплённых к столбам репродукторов раздалось пугающее: ГКЧП, ГКЧП, - мы поняли, что случилось неладное. Отовсюду поступали самые тревожные известия. Аэропорт закрыт, самолёты не летают, эскадра военных кораблей держит в осаде Горбачёва, орудия нацелены на правительственную дачу в Форосе (так вот что это было!). Юрка тут же стал строить предположения: вдруг бы мы вместо ботанического сада поехали сразу в Форос, высадились у дачи и пошли по старой памяти за водичкой… Дальнейшее развитие событий представлять не хотелось…
Целых три дня живём в неизвестности, в посёлке чуть ли не осадное положение. В столовой кормят только до полудня, потом продукты кончаются. Через местных жителей добываем еду, они переживают за нас, за наших родных, которые лишены информации — переговорный пункт закрыт. У хозяйки день и ночь включён телевизор, все постояльцы собираются там, как на сходку, смотрят бесконечные новости и обращения к народу то одних, то других, гадают, что будет дальше. Под конец начинает казаться, что мы здесь уже вечность и никогда больше не вернёмся домой.
Когда всё разом закончилось, нам уже было не до отдыха. Предстояло как-то попасть на самолёт. Обратные билеты были действительны, но самолётов на всех не хватало, и народ метался между кассами и залом отбытия, образуя вихревые потоки. На третий день мы всё же улетели.
У меня остался на память пакет красивой гальки, которую я, чтобы успокоиться, собирала в те дни на пляже. Я называла их «путчевые камни» и всем показывала, когда речь заходила о нашем путешествии. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, то вижу их: они лежат на дне большой керамической миски — дымчатые, белые, чёрные с золотыми крапинами, мраморные и зеленоватые в коричневую полоску. Кошка Мотя пьёт исключительно из этой миски.

ПЕТРОСОВЕТ И ЕГО ОБИТАТЕЛИ
Ленинграду вернули его историческое имя, но как-то не приживалось оно, вязло во рту, писалось с ошибками, выговаривалось со смущением. Какой уж тут Санкт-Петербург, когда кругом развал и нищета, из всех щелей лезет криминал и, ещё больше сливаясь с властями и силовиками, всех подминает под себя. Хватает всё, что можно перепродать, а что нельзя — оставляет на произвол судьбы, на разруху и забвение…
Но мы — люди маленькие, работаем, «надеемся на лучшее и готовимся к худшему», как говорила моя бабушка. Я по-прежнему поддерживаю связь с Алексеем Ковалёвым, пригодился и заранее подготовленный герб Санкт-Петербурга. Печатаем визитные карточки для Горсовета. Золото, красное, чёрное — цветовая гамма высшего руководства, для рядовых чиновников золото заменялось серебром, красный цвет — синим.
В один из моих приездов на Исаакиевскую с очередной партией визиток Ковалёв вдруг замешкался, а потом со словами: «Может, вам удастся… подождите меня здесь», — куда-то исчез. Полчаса его не было, и я уже подумывала уйти, зная привычку Алексея одновременно вести несколько дел и назначать несколько встреч, но тут он появился в сопровождении самого мэра. До этого с Анатолием Александровичем Собчаком мне встречаться не приходилось, хотя в Ленсовете я бывала часто.
Мэр шёл за Ковалёвым с хмурым видом, как бы говоря: «Во что ты меня опять хочешь втянуть?». При каких бы обстоятельствах я впоследствии ни встречала Собчака, он неизменно представал в том же образе — человека внешне доброжелательного, но заранее настроенного на подвох. Может, оттого, что мне ни разу не удалось с ним пообщаться спокойно, каждый раз это были напряжённые моменты. Вот и сейчас, после августовского путча, он продолжал, как мельница, махать крыльями, создавать политические движения, постоянно летал за границу и искал помощь для города. Мы жили, как в блокаде, получая по талонам лишь самое необходимое.
Я достала свою визитку, Собчак свою. И тут я поняла, что не просто так Ковалёв нас знакомит. Давно мне не попадались такие нелепые визитные карточки! Чисто совковый вариант — отпечатана в дешёвой ведомственной типографии бледной синей краской, все данные устарели: Ленинград, в углу — кораблик Адмиралтейства. Но самый улёт — размер визитки: она чуть не в два раза превышает принятый стандарт и не поместится ни в какие визитницы.
И это визитная карточка главы европейского города! Видимо, эта мысль отразились на моём лице, потому как Собчак пришёл в замешательство: «Извините за такое представление, всё руки не доходили, но теперь, надеюсь, с вашей помощью у меня появится что-нибудь получше. Ты как думаешь?», — обратился он к Ковалёву. Тот лишь кивнул и слегка мне подмигнул — сработало! Расставаясь, Анатолий Александрович пожал мне руку, и его лицо преобразилось от улыбки.
Алексей позже объяснил, что Собчак до последнего упирался, не желая переименования города, и к смене собственного статуса он отнёсся несерьёзно, считал, что он как был Собчаком, так им и остался, а должности… ну, они временные.
Только внимательно прочитав, что написано на его карточке, я поняла, почему она такая большая:
Собчак Анатолий Александрович, председатель Ленинградского городского совета народных депутатов, член Верховного Совета народных депутатов СССР, член бюро Ленинградского обкома КПСС, доктор юридических наук, профессор юридического факультета ЛГУ, заведующий кафедрой хозяйственного права.
А ведь ещё надо упомянуть главное — что он мэр Санкт-Петербурга.
Звоню Ковалёву, объясняю проблему.
— А нельзя шрифт помельче взять? — спрашивает хмуро.
— Пробовали. Всё, что у него написано, помещается в обычный формат только при наборе пятым кеглем, а это кто ж разглядит? От размера визитки ни в коем случае нельзя уходить — международный стандарт. А у тебя ещё на бумажке написано: сопредседатель Российского движения демократических реформ и почётный доктор права Портлендского университета. Это что, тоже надо? Ну, вааще… Придётся чем-то поступиться. У него пресс-секретарь есть?
— Официального нет, я за него.  Но на себя ответственность не возьму. Придётся его пытать. Сколько текста мы можем оставить?
Проходит неделя, другая — никаких перемен. То Собчак в отъезде, то обещал подумать, то  Ковалёв пропал, на звонки не отвечает. Будь что будет, придётся самой решать. Чай, не корову, если что, проиграю. Так… что тут можно убрать? Ну, с обкомом партии вроде покончено, уже легче. Что же делать с остальными регалиями?
Представляю, что я — мэр города. Да ничего кроме этого и не надо! Или всё-таки важно, что профессор университета? Про депутатов всё выкинуть к чертям! Как это — выкинуть, когда он их вождь?! Что-нибудь, да оставить надо. Докторская степень тоже на дороге не валяется. Про хозяйственное право забудем на время.
Через два часа вычеркиваний и вписываний, наконец, появился текст, идеально выверенный по объёму:
Собчак Анатолий Александрович
Мэр Санкт-Петербурга,
председатель Петросовета,
профессор юридического факультета ЛГУ
Так, идём дальше. На обороте должен быть английский текст. Как правило, он соответствует русскому. А в данном случае? И почему обязательно на обороте? Это уже прошлый век. Англоязычную надо делать отдельно и писать на ней другое. То, что важно у нас, за кордоном — пустой звук, и наоборот.
Что может привлечь зарубежных инвесторов? То, что он учёный, — пожалуй. И про движение демократических реформ будет кстати. А Верховный Совет у них как называется? Вроде парламент? Это важно. Значит, он не только в своём городе, но и в стране вес имеет. Про Портлендский университет писать не буду. А что это за звание — почётный доктор права? Может, как свадебный генерал? Ладно, если очень захочет, специально для поездок в Штаты напечатаем с почётным доктором. Забавно, но он ещё и почётный доктор Санкт-Петербургского университета, только не нашего, а американского. Ну, этот словесный кульбит упоминать вовсе не стоит.
Когда визитки были готовы, я решила их передать, не дожидаясь Ковалёва, умчавшегося в очередную командировку. Если что не так, пусть он будет ни при чём. К тому же у меня есть причина появиться на Исаакиевской — надо забрать список для визиток очередной партии депутатов. Они там размножаются клонированием.
Немного порыскав в поисках депутатской комнаты, я открыла дверь и увидела, что за большим овальным столом собралось человек десять, совещаются. Все взоры устремились на меня, и я уже собралась, извинившись, ретироваться, как вдруг удивительно знакомый голос воскликнул:
— Важова, а ты чего тут делаешь?
Я повернула голову в сторону говорившего: бородатый, представительный мужчина блеснул на меня очками и, не дождавшись реакции, укоризненно произнёс:
— Нехорошо одноклассников забывать…
— Вовка, это ты, что ли? — поразилась я.
Ни за что бы не узнала Чурова, встретив его на улице. Сколько же мы с ним не виделись? Последний раз он приходил ко мне на Шкиперку, когда родилась Лийка. Значит, уже больше 20 лет прошло…
Пока мы вместе учились, Вовка стремился взять надо мной верх. Классе в шестом устроил целый скандал из-за того, что ему в библиотеке не выдавали те книги, которые давали мне: Шарлотту Бронте, Бальзака, Мопассана. Ему, дескать, не дают по малолетству, а Важовой, которая ничуть его не старше (а на самом деле старше ровно на месяц!), почему-то дают читать взрослые книги. Чурыч уверял, что эти книги мне нужны для того, чтобы повыпендриваться: видите, со мной считаются, а вы — мелюзга.
Существовала ещё одна, тоже литературная тема, в которой он пытался со мной соперничать. То, что русичка Любовь Соломоновна читала мои сочинения последними, передавая содержание богатством интонаций, достало, видимо, Вовку до печёнок. Он тоже решил сочинять.  И чтобы заведомо меня переплюнуть, не  разменивался на какие-нибудь рассказики или стишки, а накатал объёмную рукопись страниц на сто. Чуров зачитал её самолично, добившись, чтобы наша классная, Нинель Ароновна, задержала всех после уроков.  Использовал, как это теперь принято говорить, административный ресурс
Не помню, о чём в его рукописи шла речь, вроде фантастика или сказка. Но до чего всё было скучно, особенно в авторском исполнении! Как будто справочник зачитывал. Волнуясь, он глотал слова, голос у него в то время ломался, и он то и дело пускал «петуха». Короче, через десять минут все в классе галдели, а мальчишки под конец принялись кидаться жёваной бумагой, и никакие попытки классной дамы их утихомирить не действовали. Надо отдать Чурычу должное, он продержался до конца, а потом, весь красный и потный, со словами: «продолжение следует», - уселся за парту, взглянув на меня с видом победителя.
А может, он был в меня влюблён? Кто их, мальчишек, разберёт!
Сейчас из-за стола поднимался отнюдь не мальчишка. Пышная рыжеватая борода, раздавшаяся фигура. Глаза, правда, всё те же — смотрят насмешливо и гордо, чуть с вызовом. На лацкане — депутатский значок. После обмена стандартными вопросами и краткими ответами я вспоминаю, что мне нужно Собчаку визитки отдать, и достаю свежие пачки.
— О, у нас такие же будут? — интересуются депутаты.
— У вас будут лучше, — уверяю я.
— Давай я передам, — предлагает Чуров.
— Нет, мне самой это нужно сделать.
Мы поднимаемся по красной ковровой дорожке, проходим коридоры и попадаем в круглый, с колоннами, зал приёмной. Через некоторое время появляется Анатолий Александрович в сопровождении двух мужчин заграничного вида. Они ещё несколько минут прощаются, говоря то по-английски, то по-итальянски. Наконец Собчак замечает Чурова и приветственно жмёт ему руку. По мне его взгляд скользит безразлично, но в какой-то момент тень узнавания ложится на его лицо, а я помогаю:
— Я ваши визитки привезла.
Мэр достаёт из пачки визитную карточку и обрадованно говорит:
— Ну вот, а Ковалёв меня уверял, что ничего не помещается. Прекрасно всё поместилось.
Читает внимательно. Ну, думаю, сейчас начнётся. И зачем я Чурова сюда притащила! Будет свидетелем моего позора, возьмёт-таки запоздалый реванш!
Не заметил. Нет, ну надо же, ничего не заметил! Дала другую пачку — английских. Удивлённо улыбнулся, пробежал глазами и стал трясти руку, благодарить. Прощаемся и выходим с Вовкой на лестницу. Колонны, лепнина — дворец! Чуров провожает меня до двери, целует руку: «Надеюсь, теперь часто будем видеться?».
Но мы так больше и не встретились. Невидимая пружина пространства-времени с полуобморочным металлическим звоном развернулась в просторах галактики, оставив в прошлом — а может, в настоящем? — заметаемую снежной порошей гостиницу «Англетер», конную статую озябшего царя и Исаакиевскую площадь, которая на самом деле вовсе и не площадь, а мост, самый широкий в мире…
Нет, всё немного не так. Хотя мы с Чуровым с тех пор не виделись, но однажды, много лет спустя, когда я в своём псковском поместье подстригала отцветшие розы, мне позвонили с работы и передали номер Вовкиного мобильника.
— Он очень просил ваш, но мы не решились дать, — секретарша явно обеспокоена, судя по всему, Чурыч был настойчив.
Целый месяц я не звонила. Видимо, всё же выпендривалась. Наконец, набрала его номер. «Кто это?! — в трубке раздавалось тройное эхо, а голос Чурова был одновременно удивлённым и тревожным. — Это ты?! Ну, Важова, как всегда, в своём репертуаре! Ты хоть знаешь, где я нахожусь? Я глубоко под землёй, в таджикских пещерах. Мы тут с группой депутатов…». Связь на миг прервалась, но вскоре я услышала: «Как ты до меня дозвонилась? Здесь же телефон не берёт. Ну, ты даёшь! Слушай, я очень хочу встретиться. Через три дня буду в Питере, набери меня, пожалуйста. Только обязательно набери!».
Пребывая вдали от цивилизации, я как-то упустила из вида тот факт, что Чуров стал председателем Центризбиркома, а когда вернулась в Питер, меня завертела суматоха дел, Володьке я так и не позвонила.
Однажды, совершенно случайно услышав по ящику знакомые интонации, взглянула на экран и увидела Чурова. Он уверенно стоял за трибуной и с серьёзным, даже, пожалуй, торжественным выражением произносил разные цифры. Будто справочник зачитывал. В какой-то момент он взглянул прямо на меня с видом победителя. На сей раз жёваной бумагой никто не кидался.
После выборов я выдержала недельную паузу, а когда позвонила, мне ответили: «Извините, номер не обслуживается». Вежливо так.

ЗАЛОЖНИК
Часу в шестом — телефонный звонок. В трубке неизвестный голос, но что-то знакомое прорезается: «Привет! К тебе можно зайти?». На последнем слове узнаю: это Саша Аристов, мой бывший коллега по «Рекорду». Он — режиссёр концертных программ на телевидении, а по совместительству — главный режиссёр «Рекорда». Обычное дело — на двух стульях сидеть, на одну зарплату не проживёшь. Только некоторым и двух стульев мало, алчут лёгкой и быстрой наживы.
Сто лет бы его не слышала! Если звонит — значит, деньги нужны. Да, в долг, да, с распиской, даже под проценты. Только как-то неуютно и от его просьб, и от им же назначаемых довольно высоких процентов. В последний раз прямо спросила:
 —  Для чего деньги, Саша?
 —  У меня водочный бизнес. Покупаю партию по оч-чень привлекательной цене — но деньги вперёд. Продаю с отсрочкой платежа. Нужен, так сказать, начальный капитал. Не буду скрывать, даже с учётом твоих процентов сухой остаток впечатляет.
Вот оно что… Это входит в полное противоречие с моей заповедью: не иметь дело с водочным бизнесом ни в какой форме. Практика показала — эта тема не для нас, всегда проблемы и убытки.
Теперь понятно, почему Аристов за последние годы так изменился. Прежде благодушный, остроумный, внимательный, он всё больше каменел. Отвечал после долгого раздумья, если не сказать ступора, обращался лишь по делу, а дело только одно: дай денег в долг. Некогда голубые и выразительные глаза редко смотрели на собеседника, всё больше куда-то в угол. Что он там видел?!
Как-то сказала ему: «Сань, оставь всё это, пока не поздно. Всех денег не заработаешь, и грязные эти деньги, на слезах и горе добытые. Ты ведь режиссёр, кругом столько возможностей, на клипы большой спрос, а у тебя ведь опыт…».  И в долг тогда не дала.
Больше он не обращался. Вот уж полгода ни одного звонка. А тут — зайти хочет. Как бы предупреждая мои вопросы, добавляет: «Дело не в деньгах». Ага, так и поверила! Но зачем-то соглашаюсь на встречу, и через пятнадцать минут звонит в дверь.
Батюшки! Встретила бы на улице — отшатнулась  и ускорила шаг. Обросший, на скуле ссадина, вид больной и запущенный. Одежда мятая, башмаки в пыли, запах какой-то бомжовый. И это аккуратный и педантичный Сашка Аристов!
Входит и с порога:
— У тебя поесть что-нибудь найдётся?
— Конечно, еда всегда есть. Мясо под майонезом с рисом устроит?
— Всё устроит. А выпить нету?
— Есть коньяк. Будешь?
Вот ещё невидаль! Никогда не видела пьющего Аристова. Беда с ним случилась, точно. Голоднющий! Только вилка мелькает. Но коньяком не злоупотребляет: рюмку выпил и отставил. Оторвался от тарелки и скороговоркой:
— Меня держали в заложниках. Четыре дня. Не кормили, только вода. Требовали пять тысяч баксов. Откуда я их возьму?!
— А почему тебя? — спрашиваю, а сама знаю почему. Всё это водка проклятая и деньги вперёд. Должно было когда-то именно так закончиться.
— Да вот, проплатил очередную партию, как ты понимаешь, заёмными деньгами. Деньги взяли, а товар — хрен поставили. И скрылись, все телефоны обрубили. Я метался, пытаясь их найти, потом уж только деньги искал, чтоб отдать, — проценты ведь каждый божий день… Заёмщики, видать, поняли, что у меня проблемы, даже в разговоры вступать не стали, наняли каких-то урок. Уроды долбаные!
— А жена с дочкой?
— С ними всё в порядке. В Германию на прошлой неделе уехали. Ты же знаешь, Оля пианистка, на гастролях с театром, дочку по моему настоянию взяла.
— Много был должен? — спрашиваю с подтекстом: ведь на месте заёмщиков могла оказаться я.
— Две с половиной. А эти отморозки вдвойне накрутили. Да у меня и сотни нет, и взять негде.
Аристов подходит к окну и невидящим взглядом изучает машины во дворе, розовеющий прямоугольник неба, снующих по-пластунски котов.
— Как тебе удалось убежать?
— В какой-то момент понял, что они меня грохнут, если ничего не предприму. Всё-таки я режиссёр, придумал историю про лоха из Сибири с чемоданом денег. Удалось обмануть, прикинулся, что мне их принесут. В метро. Там сбежал, пять часов под землёй провёл, вылез здесь, на «Василеостровской». Про тебя вспомнил.
Про лоха из Сибири с чемоданом денег — вполне правдоподобно, даже выдумывать ничего не надо. А вдруг бандиты узнали, что я его раньше выручала, вдруг про лоха — всё туфта, а он взял и раскололся, привёл туда, где можно денег взять? Видимо, я побледнела, раз Сашка руку мне на плечо положил и спокойно так говорит:
— Не бойся, о тебе вообще ни слова. Неужели ты думаешь, что я пришёл бы к тебе, если бы они были в курсе наших дел?
Очень даже думаю. Потому что водка — такая зараза, людей ломает и с дерьмом мешает. Свяжешься с водочным бизнесом — и ничего не стоит друзей предать, а я ведь и не друг вовсе. Так, бывшая коллега…
— От тебя позвонить можно? — спрашивает, а сам уже трубку взял и номер набирает. Назначил кому-то встречу, хорошо хоть не рядом с  домом.
— Что делать думаешь? — спрашиваю для проформы, на самом-то деле мне лучше не знать о его планах.
— Сначала высплюсь. Спать гады не давали, по очереди трясли. Потом денег раздобуду и к жене с дочкой подамся. Мы в Германии останемся, если всё сложится, как задумано. Здесь мне всё равно житья не будет, да и что это за жизнь!
Ну, не знаю, по мне так — жизнь, не хуже и не лучше, чем где бы то ни было. По крайней мере, если с людьми честно поступать и жареных тем не касаться.
То-то я и не касаюсь…
Провожаю до двери. Саня смотрит уже более уверенно, на человека стал похож.
— Спасибо тебе. Знал, что выручишь. Прости, если что не так, я позвоню, как устроюсь.
Он так и не позвонил. Из писем Дашкевичей узнала, что был какое-то время в Штатах, но потом навсегда потерялся из виду.

Часть 3. Малые голландцы. Дежа
1991 год

Письмо Лёли
20 ноября 1991 г.
Нью-Йорк
Дорогая Мариночка! Здравствуй! И здравствуйте, дорогие Юра, Лёня и Лика!
Мариночка, твоё письмо месячной давности я получила только сегодня и сразу же отвечаю, хотя просто теряюсь, с чего начать! За это время в России произошла куча событий, о которых мы знаем только из газет и TV, и не знаем, как оценить получаемую скудную информацию. Кроме того, за лето у нас тоже произошли некоторые изменения.
Даньку приняли в хай-скул, предварительно сделав все прививки сразу, потому что мы не привезли с собой справки о прививках. Здесь был так называемый асбестовый скандал: обнаружили, что при постройке школ используют асбест, который, представь! — канцерогенен. Родители и учителя устроили забастовки и демонстрации, в результате учебный год начался только 29 сентября.
Всеми делами по устройству в школу занималась, конечно, я с моим хреновым английским, Валерка работает по 12 часов всё там же. Впрочем, английский у меня малость получшал — всё же разговаривать приходится, хоть и редко.
С машиной тоже были дела: ремонт, покраска (теперь она серебристая), обязательная страховка, дорогая как сволочь. Денег вечно нет, я всё лето дохла, ни к каким врачам, естественно, не ходила. Работы у меня тоже нет, потому что Валерка не пускает. Но сейчас он, похоже, понял, что, если мы хотим жить по-человечески, его зарплаты мало. Потому с понедельника я, возможно, пойду (тьфу-тьфу-тьфу) убирать офис. Платят мало, но платят. Больше никуда не устроиться.
С работой по-прежнему никак. Русские газеты здесь в основном дайджесты. Выпускаемые одним человеком, в крайнем случае — двумя. Так что я там лишняя. А в «Новом русском слове» все места забиты на сто лет вперёд. Позвонила в один русский журналишко, поразивший своей безграмотностью, вежливо предложила свои услуги в качестве корректора. Они ответили, что позвонят, — с тех пор ни слуху ни духу. В общем, топчусь во все углы — и всё как-то без толку.
Ну ладно, всё, заканчиваю. Юре – огромный привет и поцелуи. Не заставляй детей насильно нам писать: для писания писем нужна насущная потребность. Если она появится – они сами нам напишут. А из вежливости или чувства долга и писать письма, и читать их скучно.
Целую 1000 раз. Будьте там здоровы, бодры и удачливы. Привет от мужиков.
Лёля

НИЗКИЕ ЗЕМЛИ
Наступил ноябрь, и уже рябенькие дожди покрыли окна тонкой паутиной. Воспоминания о лете, надежды на возвращение тепла и солнечных погожих дней преследуют как наваждение, но рассудочные прогнозы неумолимы в своём вердикте — лето кончилось безвозвратно. Впрочем, и осень, сбросив своё полыхающее убранство и заголившись белыми стволами с тёмными складочками и подпалинами, поспешно ретируется, смущённо пряча свою увядающую красоту под парики вечнозелёных елей. Белые пальцы инея прикасаются к золотистым шеям корабельных сосен, затачивают их зелёные, равнодушные к морозу иглы до стального блеска. Ничего уже не вернуть, ничего…
Зато работы как никогда много. В тесном, но уютном офисе малого государственного предприятия «Март» постоянно толпится народ. Я живу в десяти минутах ходьбы и нередко использую свою квартиру для встреч, переговоров. Это удобно для дела, но неудобно для жизни. Хотя сейчас моё дело и есть моя жизнь. Эх, как бы не заиграться…
С поставкой техники — сплошные обломы: то шведы в позу встанут (мало мы их на Ладоге били!), то химкомбинат отзовёт свои деньги из Внешэкономбанка, то сам банк какие-то контры устраивает. В конце концов, мой партнёр Женька теряет всякое терпение. Он больше не верит в возможность чего-то значительного в жизни, не верит в новое производство, не верит комбинату, не верит мне. Я познакомила его с Тоном и Джосом, но Женька и голландцам не верит, он надеется только на себя и на свои руки.
Как-то раз пришла к нему за готовыми визитками очередного срочного заказа, и он холодно сообщил, что ничего не готово, подкатила более важная работа, и вообще ему это всё надоело. Чуть не отправила всю депутатскую группу в Москву без знаков отличий! Пришлось на Женьку надавить, стоять над душой и отвозить вожделенные, остро пахнущие свежей краской пачечки прямо к поезду. В тот раз поняла: всё идёт не так, как надо. И с комбинатом, и с Женькой, и вообще…
Звонит Тон, напрашивается на встречу. Они приходят вдвоём с Хопперсом, тот расспрашивает о судьбе контракта, интересуется химкомбинатом. «O, Siberia — very far! » — комментирует Тон, но я-то знаю, что он готов туда летать хоть каждую неделю. Обещаю устроить и Джосу поездку в Тобольск. В ответ он вдруг неожиданно достаёт конверт, в нём приглашение в Голландию и страны Бенилюкс. На целых две недели! Увидев радость на моём лице, Тон уточняет: «It is a business invitation with hope for contract and future cooperation ».
А почему бы и нет? Что мы за этих шведов ухватились, ведь никого из них даже в лицо не знаем, техники живьём ни разу не видели, всё по картинкам. А тут есть возможность самой посмотреть, выбрать. Женьку бы взять, но после подставы с депутатским заказом не хочу иметь с ним никаких дел. Пусть работает, получится что — будет большая радость для нас обоих. Не получится — никто не в обиде.
Две недели — это очень много. Главное — попасть на современное производство, чтобы купить не допотопную технику, которую Европа в третьи страны сбывает, а самую современную. Изучить краски, плёнки, бумагу, ведь мы о них ничего не знаем, Келин работает на всём примитивном, отечественном. Заодно договориться о выставке питерских художников, а ещё лучше — о культурном обмене. На этот случай возьму пачку слайдов: живопись, авторские плакаты, ювелирные украшения.
Фотограф Валерий Лозовский, имеющий всюду доступ номер один, попросил показать голландским газетчикам его фоторепортажи. На снимках — бывшие и действующие политики, заснятые в разные моменты своей деловой жизни и, что интереснее, — в личной тоже. «Я бы мог стать внештатным корреспондентом солидной газеты, я работал в Англии, Японии», — наставлял Лозовский. Да, ещё Филатов просил подыскать поставщика товаров для химкомбинатовского магазина — а то у финнов слишком высокие цены, в Голландии всё дешевле.
Мало-помалу набираются две сумки. Только денег практически нет. Моя поездка — частная. Считается, что принимающая сторона должна всем обеспечить. Поэтому банк деньги не меняет. Каштан часто ездит за рубеж и получает командировочные, он даёт десять немецких марок. У Сашки Петрова иностранцы иногда покупают картины, он выдаёт для Лёньки пятнадцать долларов. Негусто, конечно, но как-нибудь переживу.
Перед самым отъездом Валерка протягивает мне книжицу: «Возьми, может пригодиться, забавно написана». Книжка вовсе не забавно, а сухо и конкретно называется «Как пройти таможенный досмотр». Читать некогда, просто кладу её на дно сумки.
Авось не пригодится.
Меня не провожают. Юра на гастролях, Каштан где-то за границей, Саша Инденок дежурит у Ирки в больнице — у неё воспаление лёгких, а Квашенко детей опекает и квартиру стережёт — видимо, от них же.
Жаль, что никто не даёт советов выезжающим за рубеж. Рассказывают о людях, падающих в обморок при виде магазинных полок. Особенно почему-то напирают на сыр — несметное количество сортов, приводящее советских граждан в форменный ступор. Подчас это заканчивается совершенным равнодушием к изобилию, раздражением и желанием поскорее вернуться домой. Вот тут-то обалдевшие от избытка впечатлений россияне попадают в алчные объятья родной таможни.
Но пока я ещё лечу туда, и таможенники на пару с паспортной службой угрюмо и безучастно фильтруют отъезжающих через своё сито. Флаг им в руки, а я как шла, так и прошла. Как будто никаких препятствий нет, а есть потребность с кем-то поговорить, поделиться планами, показать фотку на паспорте, вытащить на свет божий пятнадцать долларов и десять марок. Конечно, с улыбкой и прямым, честным взглядом. Мне тоже в ответ улыбаются, кивают — полная идиллия.
Пешее шествие к самолётам, инструкции на двух языках, нам показывают, что делать при посадке на воду, как пользоваться запасным выходом, а под конец для успокоения предлагают напитки из бара. Время в пути — три часа, при этом мы вылетаем в девять утра, а прилетаем в десять. Что-то там с часовыми поясами, а может, с зимним и летним временем, о котором у нас пока ничего не известно, а у них оно есть.
На выходе — толпа встречающих. Меня тоже встречают. Не знаю, кто, но обязательно узнаю. Так сказал Тон. Вглядываюсь в лица, читаю таблички. На одной вижу: «Marina Vazhova», её держит высокий парень весь в чёрном, с тёмно-русой шевелюрой. Иду к нему, улыбаясь. Парень в ответ тоже улыбается, не переставая жевать жвачку, и протягивает руку.
И тут я понимаю, что с ним что-то не так. В овале лица, мгновенном приветственном наклоне головы, непринуждённом жесте, с которым он вынул резинку изо рта и щелчком отправил в урну. И ещё одно: он не стремится взять мой багаж, он его просто не замечает. Мы идём вместе к выходу, и уже возле самых дверей парнишка забирает из моих рук самую лёгкую сумку, предоставляя мне возможность тащиться с тяжеленным баулом. Он договаривается с таксистом, а я, пытаясь сохранять улыбку и достоинство, гружу весь багаж, недоумевая, как можно так спокойно и лениво наблюдать за дамой, не предлагая помощь. Садимся на заднее сиденье, он сообщает: «My name is Deja». Дежа, с ударением на второй слог. Понятно. Это девушка.
Пока едем, Дежа не переставая говорит. Информацию воспринимаю урывками. Сейчас едем в гостиницу, там я пробуду неделю… перееду к Хопперсам, неделя у них. Дежа будет со мной всё время… Инна Хопперс попросила, а ей всё равно делать нечего… деньги нужны, почему бы не помочь… Инна — жена Джоса, они совладельцы типографии. Сначала всё принадлежало Инне, потом Джос на ней женился, стал управляющим, а теперь и партнёром…  О’кей, всё понятно?
Что будем делать в первую неделю? Посещать музеи, путешествовать по Голландии, в театр сходим. Дежа будет меня развлекать, кормить, поить, покупать сигареты, воду, жвачку, спиртное… только немного. Но никаких подарков и сувениров. Это пока нельзя. И денег мне в руки давать нельзя. Такое распоряжение. Без обид, да?
Забавно. Пригласили для «future cooperation» и участия в полумиллионном контракте, а отношение, как к нищей.
Вскоре подъехали к отелю. Небольшой двухэтажный домик, несмотря на зимнее время увитый зелёным плющом. Есть ещё подвал, там ресторан. Мои пожелания просты: рюмку коньяка и чего-нибудь съесть. Дежа сама выбирает блюда. То ли от усталости, то ли вкус у меня другой, но эти пресные овощи с соусом из кусочков мелко нашинкованной телятины совершенно не лезут мне в глотку. Помогает коньяк.
Утром просыпаюсь от птичьего гомона. На долю секунды воображаю, что я в своём Алтуне, и сойки скандалят, деля жёлуди. Но полосатенькие занавески и особый, чисто европейский запах отеля моментально возвращают меня к действительности. Я — за границей. Через пару часов придёт Дежа, и мы отправимся на экскурсию по Амстердаму. Больше всего меня интересует музей Ван-Гога, который имеет самое полное собрание его картин. Ван-Гог — один из моих любимых художников. Время от времени я перечитываю его письма к брату Тео, находя в них некоторые объяснения противоречивому творчеству художника. И его судьбе.
А пока нужно привести себя в порядок и позавтракать. Кое-как разобравшись с душем, спускаюсь вниз, в уютный светлый холл с круглыми столиками и плетёными стульями. Дежа сказала, что завтрак включён в стоимость проживания. Посматриваю на остальных посетителей, стараясь делать то же, что они. А они берут разное: кто только кофе с круассанами, другие — по несколько подносов набирают и сидят за завтраком больше часа. Неужели всё по одной цене? Позже я узнаю, что это называется «шведский стол», а пока просто беру то, что хочется.
Закончилось это плохо: я не могла всего осилить, а оставлять еду на тарелках у нас не принято, посему к приходу Дежи грустно взирала на оставшуюся нетронутой добрую половину завтрака. Дежа мне быстро помогла, а в дальнейшем я всегда брала побольше, в расчёте на неё. Что-что, а аппетит у моего проводника отменный.
Вообще я поняла, что в её организме больше всего занят делами рот. Она могла есть, пить, одновременно курить, при этом, не умолкая, говорить, что не мешало жевать жвачку, сосать конфеты. Видимо, это объяснялось тем, что за всё было заплачено. Но я не курю, жвачку и конфеты не жую — она это делает за меня. Представляю, как Джос поднимет брови, изучая отчёт. Мы то и дело заходим в кафе и ресторанчики, отказаться нет никаких сил: и запахи, и интерьеры очень привлекательные. Времени это занимало много, так что в музей мы попали только после обеда.
Стоял солнечный день, и здание музея, построенное в стиле «техно», было насквозь пронизано воздухом и светом. Этажи, соединённые открытыми лестничными пролётами и площадками, как бы подвешены в пустоте, образуя замкнутые кольца. Картины Ван Гога размещены в хронологическом порядке, и я впервые смогла охватить всё творчество, всю боль и страсть художника, начиная с ранних мрачных рисунков до ярких, наполненных светом поздних полотен. Мои любимые картины «сине-зелёного периода» висели рядом. Впервые я видела их в таком большом количестве.
Дежа уже давно сидела в нижнем холле, где можно было курить, есть и пить кофе, а я всё ходила из конца в конец этой искусственно закольцованной жизни, попадая то в мрак и сумасшедшую безысходность, то в примитивную непосредственность. Магнетизм коллекции был настолько силён, что мне стоило большого труда вернуться в действительность. Не помню, как нашла Дежу, что ей говорила, и только обнаружив в своей руке зажжённую сигарету, поняла, что сижу в холле, смотрю на малиновые от закатного солнца облака за стеклянной стеной и курю. Но ведь я не курю…
— Ведь ты не куришь? — удивлённо улыбается Дежа.
Я киваю. Вообще-то не курю…
Три дня мы путешествовали. Посетили Роттердам, практически полностью разрушенный бомбёжками и заново отстроенный после войны. Удивительные здания острого арт-конструктивизма с большой натяжкой можно было назвать архитектурой. Одно — в форме гигантского троллейбуса, вертикально врытого в асфальт, другое — в виде нескольких кубиков, стоящих на остриях, хотя внутри помещений всё на удивление прямое. Заглянули в музей мадам Тюссо, где я немного пообщалась с Маргарет Тэтчер.
Хорошо, что я без денег. В магазины, как и на родине, совсем не тянет. Только причины разные: там нечего покупать, здесь — не на что. Канун католического Рождества, всюду наряженные ёлки, блеск и музыка, свет вибрирует за стёклами витрин, изобилие подавляет. Десять марок с пятнадцатью долларами требуют реализации, хотя бы в виде подарков детям.
Старинный маленький городок, куда мы приехали на автобусе посмотреть ветряные мельницы. Заходим в светящееся разноцветное пространство магазина. После интеллектуального шока, вызванного сочетанием старинных ветряков и современных коттеджей, голова отдыхает. Как под наркозом тащусь сквозь торговые залы, рационально выбирая товар по цене. Джинсы для Лёньки, огромный выбор. Всё дороже моих пятнадцати долларов. Наконец вижу подходящую цену. Ну-ка, что за фирма? Да это наш советский, питерский «Маяк». Вот это да! Всё же приятно, что наша лёгкая промышленность прорвалась за рубеж. Но я, похоже, останусь без покупки, всё остальное дороже. Эх, кабы добавить денег от всех не выкуренных мной сигарет, не сжёванных жвачек и не выпитой Колы! Дежа понимает мою проблему, но инструкция работодателя — непреложное правило.
У касс она вдруг замечает какую-то мелкую штуковину, с  помощью которой удаляют ворсовые катышки с одежды, и стоит она десять гульденов. Ей явно такую хочется заиметь, купить хотя бы для меня, а там… Но на моей одежде никаких катышков нет. Я тут же предлагаю ей сделку: ей – машинку (якобы для моего изношенного костюма), а мне – столько же на подарки детям.
Выхожу на улицу, разглядывая свои покупки. Помимо тёмно-синих, с тройной строчкой и кучей карманов «ливайсовских» штанов, удалось купить Лёнчику чудную ярко-жёлтую футболку с большим «эппловским» яблоком на груди. Лийке на оставшиеся деньги –  клетчатая юбка в складку, тёплая и практичная.

ДЕТСКИЙ ДОМ
Отлично! Денег, как и забот о них, больше нет. Дежа, получив инструкции по телефону, выкладывает дальнейший сценарий. Мы посетим несколько арт-галерей, сходим в издательство одной из крупнейших газет Голландии и ещё зайдём в детский дом. С остальным понятно, но детский дом тут при чём? О, это уникальный детский дом, увидишь! Туда многие хотят попасть, но никого не пускают, а нам, гостям из России, — пожалуйста, к тому же Хопперсы… Хопперсы везде договорились.
На следующее утро стоим у дверей старинного трёхэтажного особняка под красной черепицей. Длинные, узкие окна с бликующими, мелко переплетёнными рамами, вымощенная гравием дорожка, уходящая за дом, где угадываются сад со старыми деревьями, сбросившими свою листву, которую уже убрали, обнажив изумрудный ковёр нечувствительного к лёгким морозам газона.
Я смотрю на свои белые кроссовки, которые купила перед поездкой, — на них ни одного пятнышка, хотя я их не мою и не чищу. А ведь стоит декабрь, идут дожди, вчера даже выпал лёгкий снег, который почти сразу растаял. У нас в такую пору — самая грязища: не то что обувь, одежду приходится чистить после улицы и поездок в транспорте. Тут я с удивлением припоминаю, что мы нигде не вытирали ноги, но даже на светлом ковролине не оставляли никаких следов. И сейчас, когда нам открыли дверь, и Дежа по-голландски заговорила с приятной молодой женщиной, я увидела невысокую беломраморную лестницу, а чуть позже, подымаясь по ней, украдкой оглянулась. Следов не было.
Этот феномен не давал мне покоя до самого прилёта в Россию, когда, пройдя все перипетии контролей, взмыленная и злая, я ступила на родную землю. В самую грязь! Моментально мои белые кроссовки, без ущерба пережившие двухнедельное путешествие по североевропейской стране, исходившие почти сотню километров по разным дорогам: по обычному, но такому ровному асфальту; по плитам песчаника с растущими в щелях ковриками растений; по траве, мокрой после дождя; по булыжной мостовой; по узорам из разноцветных плиток, — мои белые хорошенькие кроссовки теперь решительно и безвозвратно потеряли и белый цвет, и тугую прелесть новизны — всё то, что казалось мне как бы уже свойствами самой обуви.
Впоследствии я нашла ответ. В Голландии, да и во всём цивилизованном мире, нет дорог, за которыми никто не ухаживает, нет ничего общего, но зато много государственного. Там никого не дурили темой, что всё принадлежит народу. Есть государство, а есть народ, просто люди. Каждый чем-то владеет и за это отвечает. В том числе и государство, которое имеет будь здоров какой потенциал и владеть, и управлять владениями. У нас тоже есть государство и «будь здоров» тоже есть, только владеть — одно, а управлять этим — совсем другая тема. Поэтому в моей богатой и могущественной державе нет ни единой возможности сохранить белый цвет кроссовок…
Увлечённая мыслями о своём бесследном пребывании на голландской земле, я не сразу заметила, что попала в обычную квартиру, правда, многодетной семьи. Не было ни групп, разделённых по возрастам, ни воспитательниц, ни спален с рядами кроваток, ни игровых комнат, оборудованных на манер классов. Везде чем-то занимались дети разных возрастов под присмотром то «мамы», то «папы». Вот кого не было видно, так это бабушек с дедушками. Об этом я сразу спросила у заведующей, которая встретила нас на пороге небольшой комнатки с накрытым для чаепития круглым столом с домашней клетчатой скатёркой.
— Да, у нас работает в основном молодёжь, подходящая по возрасту в «родители», но про бабушек и дедушек — это интересно, надо будет подумать, многие пенсионеры не прочь подработать, а некоторые так и не получили внуков, — задумчиво проговорила она. Две дамы, которые составляли нам компанию, согласно закивали, дежурно улыбаясь, — манера общения, к которой я долго не могла привыкнуть за границей и попадала подчас в неловкие ситуации, принимая знак вежливости за подлинное радушие.
Мы побродили по детскому дому, попутно хозяйка нам рассказывала о житье-бытье воспитанников. Оказалось, что только половина детей не имеет родителей, которые либо умерли, либо от них отказались. Остальные живут здесь временно: родители болеют или учатся, у одной девочки мама в тюрьме, у кого-то не хватает средств на воспитание ребёнка, и государство обязало их до лучших времён поместить чадо в детский дом.
— У нас им лучше. Питание, уход, обучение, на лето мы всех вывозим на море. У каждого отдельная спальня.
— И у самых маленьких тоже? Как же они спят одни? — удивилась я, наблюдая, как «папаша» меняет малышу ползунки.
— Есть дежурные нянечки, они живут здесь же, на третьем этаже, как и все одинокие сотрудники, не имеющие семей.
Это не детский дом, а Дом Нашедших Семью. Я сказала это вслух, и лица присутствующих сразу порозовели, неподдельные на сей раз улыбки, смущённые взгляды. Вот оно что… Одинокие люди создали этот приют, чтобы избавиться от одиночества, чтобы жить в семье. Поэтому он такой уникальный, поэтому сюда никого не пускают!
Перед самым отъездом из России, в последний момент, я зачем-то прихватила десяток цветных литографий со сказочными сюжетами. Без всякой цели. Руки просто взяли эти пухлые желтоватые листы с наивными яркими картинками и положили в картонную папку. И вот эти сказки, перелетевшие тысячи километров, прошедшие таможенный контроль, лежали до поры до времени, пока не зашла речь о детском доме. И тут сразу всё встало на свои места — вот оно к чему!
Иногда со мной это бывает. Даже ночью просыпаюсь, хватаюсь за бумагу: записывать, записывать… Или что-то делаю, просто хочу именно это делать, а почему и зачем, не знаю. А потом все становится понятным, все объясняется…
Сказочные сюжеты произвели сказочное впечатление. Дамы с улыбкой восхищения, как драгоценность, приняли из моих рук литографии, не переставая благодарить. Они тут же стали выбирать места для эстампов. Да, и названия, названия нужны! Переводчиков с русского трудно найти, а уж кто сможет разобрать рукописные подписи художников, тех и вовсе нет. Больше часа ушло на перевод названий и имён. Последний, запоминающий взгляд на семейную идиллию по сути чужих друг другу людей — и мы выходим в лёгкую морось амстердамской окраины.

ШПИОНЫ И ЛЕСБИЯНКИ
Издательство газеты «Хет парол» находится в самом центре Амстердама. Не знаю, что наговорили Хопперсы, но встречают нас внушительным составом. В кабинете, за большим круглым столом, кроме нас с Дежой — ещё человек шесть во главе с главным редактором. Я раскладываю фотографии Лозовского, и хотя всё внимательно просмотрено, удивления и восторга не вызывает. Видимо, для европейцев это обычный уровень репортёрской работы. Но ведь сюжеты, к ним надо ещё иметь доступ…
В этом нет проблем, объясняет главный редактор, доступ сейчас получить легко. Их газете нужен постоянный корреспондент… вы из какого города?… в Ленинграде или Киеве, например. В Москве уже есть, но плоховато знает русский, а перевод, вы понимаете, может значительно искажать. Очень важно, что говорят простые люди, как они ко всем переменам относятся.
— Вот вы могли бы стать нашим корреспондентом?  — главный вдруг резко придвигается ко мне на вращающемся стуле.  — Не нужно никакого особенного качества фотографий. Просто вовремя оказаться там, где что-то происходит, такой информацией мы вас обеспечим. С передачей материалов тоже нет проблем, через консульство. Есть в Ленинграде голландское консульство? Если вы готовы обсуждать наше предложение, мы могли бы вместе пообедать, здесь недалеко отличный ресторан, свежайшие морепродукты, прекрасный вид из окна…
Дежа с каким-то отстранённым выражением лица слушает этот монолог, изредка прерываемый моими робкими возражениями.
Наконец, я собираюсь с духом и, поблагодарив за предложение, от которого вынуждена отказаться, вкратце объясняю истинную цель моей поездки — поиск оборудования, налаживание культурных связей. Похоже, отказ их не смущает, потому что, провожая меня до двери, главный протягивает свою визитку со словами: «На всякий случай, вдруг передумаете».
Минут десять мы с Дежой идём молча, и это сейчас очень кстати, потому что я продолжаю мысленно приводить аргументы, почему я не гожусь в корреспонденты. «Прямо шпионский фильм», — неожиданно произносит Дежа, так что я даже вздрагиваю.
И тут до меня доходит. Какие там корреспонденты, им просто нужны разведданные! Я даже покраснела от негодования. Это ж надо, какая наглость! Посреди дня, в присутствии стольких свидетелей меня пытались завербовать прямо в редакции газеты! От злости я распоясалась и потребовала обедать в том самом «прекрасном ресторане». Дежа заикнулась было о высоких ценах и данных ей инструкциях, но я так выразительно на неё взглянула, что мы уже через несколько минут входили в фойе неброского, явно престижного заведения.
Моя проводница объясняла что-то подошедшему с радушной улыбкой администратору, а я раскованно и чуть вызывающе отдавала свою скромную курточку в недра гардероба. В конце концов, они (то бишь, Хопперсы) меня затащили в этот шпионский рассадник, пусть теперь платят компенсацию за моральный ущерб. Желательно той же монетой, которой меня только что собирались подкупить. Для душевного равновесия. В шпионы мы не пошли, а в ресторан всё равно попали. Так-то!
В этот вечер, то ли под влиянием хорошей кухни и выпитого вина, то ли вдохновлённая шпионскими страстями, Дежа пригласила меня к себе домой. Поболтать, посидеть у камина, послушать музыку. С котами познакомиться. У неё жила кошачья парочка сиамцев. Естественно, стерильных, естественно, воспитанных. Гуляют они на крыше, выходя из окна гостиной через оставленную щель. Иногда их возвращение сопровождается пронзительным щебетом или писком. Это означает, что хищникам попалась добыча, которую они, конечно же, подносят своей хозяйке.
В квартире имелась крохотная спальня без окон, зато с громадной, чуть не во всю комнату, кроватью. Я увидела её на секунду, когда мы зашли в квартиру, но дверь тут же была прикрыта. Пока Дежа кормила своих любимцев, воркуя с ними на чуть гортанном и кхекающем языке, я с интересом рассматривала картины на стенах, вернее, огромные монохромные фотографии в  рамах. Поначалу не могла догадаться, что на них изображено, потом, поняв одну, тут же расшифровала и остальные. Это были фрагменты слившихся в объятиях тел. Чем больше я присматривалась, тем яснее понимала, что все тела женские. Сделано мастерски и смотрится неплохо на фоне грубо оштукатуренных стен. Когда газовый огонь в камине загудел, а бокалы наполнились белым вином, я спросила, с чем связан такой выбор.
— Я лесбиянка, — ничуть не смутившись, ответила Дежа и тут же достала альбом и стала показывать другие фотографии: вот она три года назад, ещё с большой грудью, а вот после операции, грудь маленькая, как у девочки-подростка. А это её любовь, они расстались совсем недавно, та вышла замуж и живёт в другом городе. Фотография запечатлела уже немолодую, полноватую, заурядной внешности женщину с немного анемичным лицом и светлыми, чуть навыкате, глазами. Это на море прошлым летом. Они были так счастливы, так бесконечно счастливы…
Этим летом Дежа поняла, что у подруги кто-то появился. Невыносимое, невыносимое чувство. Слезы, ссоры, разлад. Не встречались почти месяц. Потом Дежа её отыскала, уговорила всё начать сначала. Неделю было так прекрасно, как никогда прежде. А потом всё разом рухнуло. Оказалось, подруга готовилась к свадьбе, но уступила просьбе. Для неё это было расставание с прошлым, со свободой…  с той, которая продолжает её по-прежнему любить…
Дежа отвернулась, но я заметила слезинку, стремительно скатившуюся со щеки. Ещё мгновение — и всё как прежде. В руке сигарета, у рта — бокал с вином, музыка — чуть громче, кошачья парочка — по сторонам, на отведённых им высоких стульях. Привычная жизнь, привычное одиночество потерянной любви.
Когда уже совсем затемно я собралась уходить, разыгралась настоящая метель. Дежа посмотрела на мою голую шею и достала с полки над вешалкой несколько шарфов. Я сразу выбрала в красную и чёрную клетку — лёгкий и тёплый.
— Это шарф Риты, её звали Рита, — Дежа жалко улыбнулась.
Я предложила поменять шарф, но потом решили — поношу до отъезда, ей приятно будет его видеть хотя бы на мне.
Уже в гостинице, лёжа на квадратной кровати и перебирая в уме события прошедшего дня, я с грустью думала об этих не принятых у нас отношениях. О Рите, немолодой, банальной и некрасивой, но любимой так страстно… О Деже, в которой меня больше не раздражали ни привычка всё время чем-то занимать рот, ни снисходительная манера общения… О собственной печальной истории, давно отболевшей и оттого как бы отодвинутой временем…

ХОППЕРСЫ
Наконец-то первая неделя моего пребывания в Голландии закончилась, и наступило время активных действий. Как только Дежа объявила, что завтра утром мы едем на вокзал, я полностью отдалась будущим планам. В то же время мне стало немного жаль расставаться с Амстердамом. Нечто похожее на ностальгию закралось в душу при виде уплывающих в моросящую утреннюю дымку башен и вокзальных арок — последних опознавательных знаков покидаемого города.
Через полтора часа, которые мы провели, болтая с Дежой о всякой всячине, поезд на минуту остановился и мы оказались на уютном небольшом перроне уютного небольшого городка. Дома под неизменными черепичными крышами, красными, как и сотню лет назад. Нас встретил Джос, сияя приветственной улыбкой под холёными усами. Мои сумки быстро оказались в багажнике, а я — на переднем сиденье его шикарной машины.
Дорога запетляла, очень скоро оторвалась от цепляющихся за обочину домиков, аккуратных и нарядных, местами увитых рождественскими гирляндами. Мы то въезжали в лес, то выбирались на открытые поля, то опять попадали в посёлки с расчерченными в полоску дорогами и никому не нужными, но выполняющими свой ритуал светофорами.
В одном из перелесков мы круто взяли влево и уже через минуту подъезжали к воротам, за которыми угадывались неправильной формы дом, стриженые купы деревьев и приятный запах дыма, уходящего, как в молоко, в светло-серое небо. Джос вытянул руку с пультом, и ворота отъехали, пропустив машину во двор.
У Джоса на этих пультах был настоящий бзик. Они служили для него чем-то вроде волшебной палочки: включали музыку и телевизор, открывали ворота, раздвигали шторы, зажигали фонари в саду. С ними он чувствовал себя немного Санта Клаусом и улыбался усами, видя моё детское изумление.
Мы вошли в большую, всю из стекла и светлых панелей прихожую, вернее, аппендикс большого зала, где происходит общая жизнь семьи. Белый рояль отделяет кухонно-обеденное пространство от диванно-отдыхательного. Спальни, как у них водится, наверху.
Нас встречали. Инну Хопперс я узнаю сразу — у Джоса всегда под рукой её фотография, как и снимки двух подростков — их детей. Рядом с Инной стоит пожилая пара с кучей чемоданов у ног. Чемоданы старые, кожаные, хоть и потёртые, но очень добротные. Вначале мне показалось, что это гости, которые по стечению обстоятельств как раз уезжают, и мы с ними случайно столкнулись на выходе.
Но нет, они прибыли ради меня и после приветствий принимаются открывать чемоданы. Достают по очереди старые вещи: шубы, обувь, одежду, сумочки, — Джос разворачивает и показывает, а Инна комментирует. Всё это сопровождается запахом нафталина, который с каждой новой вещью становится всё гуще. Я столбенею от запаха, а, главное, от нелепости происходящего. Ведь я только приехала, ещё не успела толком войти, а тут – какая-то лавка старьёвщика.
Наконец Инна поясняет:
— Наши соседи, узнав, что к нам приезжает гостья из России, собрали лишние вещи и хотят передать вам. А вы сами смотрите, что возьмёте себе, остальное кому-нибудь отдадите.
А Джос добавляет:
— Вещи хорошие, качественные. Носились аккуратно. Вот взгляните, ботинкам лет десять, а они как новые.
Ботинки и правда сияют, отмытые и начищенные. На них отчётливо проступают бугры от старческих мозолей, а подошвы с ортопедической стелькой говорят о плоскостопии хозяина.
В какой-то момент у меня закружилась голова и, прислонясь к стене, я еле выдавила:
— Спасибо, у нас всё есть, никто не нуждается.
А сама представляю, как я прохожу таможенный досмотр, выкладываю ворох старых вещей. В дальнейшем я часто сталкивалась с попытками подобной благотворительности и научилась легко и непринуждённо благодарить, умиляться и отказываться, мотивируя тем, что таможня это не пропустит.
Но в тот раз всё было написано на моём лице. Инна решительно взяла меня под руку и со словами «соседи очень добрые, но очень старые» потянула в уютный кухонный закуток с накрытым столом и аппетитными запахами.
С Инной Хопперс мы сразу подружились. Мы даже были немного похожи. Нас принимали за сестёр, со мной постоянно заговаривали по-голландски. И поражались, узнав, что я русская. А когда Инна сделала мне макияж и причёску, нарядила в свой чёрный с серебряными полосами жакет, моё фото можно было поставить на полочку рядом с семейными фотографиями Хопперсов — я уже ничем от них не отличалась.
В этом голландском городке произошёл забавный случай. Перед самым отъездом, когда все дела по обязательному списку были сделаны, я стала искать галерейщиков. Культурный обмен — вот моя сверхзадача, мой настоящий интерес. Наконец, мне дали адреса трёх галерей, и Дежа вызвалась меня проводить. В первых двух нас приняли сразу и после беглого просмотра слайдов и фото, выдали вердикт: живопись — да, везите. Остальное — не искусство.
К третьему галерейщику я пошла одна, Дежи со мной уже не было. В залах развешивали очередную экспозицию, хозяин пообещал освободиться через полчаса, и я стала ждать. Вместе со мной ожидал невысокий бородатый мужчина богемного вида. Он бегло говорил по-английски, спросил о цели моего визита.
— Я представляю художников, хочу договориться о выставке.
Он тоже имел это намерение, но представлял самого себя. Мы ещё минут пятнадцать поговорили. Меня интересовало, что он знает о коммерческом успехе подобных галерей, на что он ответил: это во многом зависит от конъюнктуры. К примеру, сейчас очень важно, откуда родом художник.
— Where are you coming from ? — поинтересовалась я.
— I am from Mosсow , — с гордостью ответил бородач.
— А я из Питера! — завопила я во всё горло. На сём наша «светская» беседа закончилась, к тому же вышел хозяин, и они вдвоём ушли в недра галереи — продолжать разговор на международном языке.
Я сказала, что в тот раз Дежи со мной уже не было. Она уехала, не попрощавшись, она просто меня бросила. Вот как это произошло.
Жильё Хопперсов было поистине великолепно. Вроде бы и в лесу, но до центра — десять минут езды. Дорога рядом — но её не слышно. Вокруг коттеджа — сплошной ландшафтный дизайн, и пруды, и фонари. Вот только с планировкой самого дома не всё в порядке. Это моё мнение. Возможно, их и устраивает, что рояль на кухне, а под фотоальбомы выделена нехилая по размерам комната.
Эти альбомы — вторая страсть Джоса. Он всё время фотографирует, печатает снимки и с рукописными комментариями раскладывает по альбомам. Причём делает это, видимо, много лет. На полках этой специальной комнаты альбомов штук сто, а сколько ещё всего в шкафах! Как-то он показывал мне свою родню — утомил ужасно. Зато, случись лет эдак через тысячу археологические раскопки, по одним только его фотографиям можно будет с мельчайшими подробностями восстановить жизнь среднего голландского бизнесмена и его семьи в конце 20-го века…
Так вот. Кроме большого зала кухни-гостиной, четырёх малюсеньких хозяйских спаленок на втором этаже и этого фотохранилища, никакого жилого помещения больше нет. То есть гостей разместить негде. Зато полдома занимает бассейн. Правда, без воды. Инна сказала, что на отопление, чистку и прочие необходимые процедуры уходит слишком много денег. Так что бассейн стоит пустой, им пользуются только летом. Подозреваю, что его создание — одна из фикс идеек Джоса. Наравне с бесконечными пультами и комнатой для фотоальбомов. Всё это явно его затеи.
Короче, нас с Дежой поселили в бассейн. Поставили рядышком две такие скромные раскладушки. Мы, как приютские дети, оказались вдвоём в прохладном большом пластико-кафельном бункере. В первую ночь наши постельки стояли «на суше», то есть на дорожке вокруг бассейна. Но когда в темноте я чуть не свалилась вниз, пытаясь пробраться к туалету, раскладушки переставили «на дно» бассейна. А как известно, тёплый воздух легче холодного, вернее, холодный тяжелее тёплого. Так вот, этот холодный воздух тоже лёг на дно и затаился.
Под утро я проснулась от нестерпимого холода и стала искать, чем бы ещё накрыться. В полутьме наткнулась на Дежу и чуть её не придавила.
— Мне очень холодно, — бормотала я, — я вся трясусь.
Дежа вскочила со своего ложа и, ничего не соображая, спросила, чего я хочу.
— Давай будем спать вместе под двумя одеялами, так скорее согреемся.
В тот момент я напрочь забыла, что мы с ней разнополые. От холода этот факт из памяти выветрился. Для меня она была девушкой, просто немного с заскоком. Я всё мечтала о втором одеяле, да как мы с ней рядышком ляжем и, сопя друг другу в шею, вполне согретые, спокойно уснём.
— Нет, я не хочу этого! — напряжённый голос вернул меня к действительности. — Ты не должна меня заставлять!
О, Боже! Только этого мне не хватало! Я принялась её успокаивать, уверяла, что я ничего такого не имела в виду. Все мои попытки только усугубляли положение. На каждую неуклюже составленную фразу она отвечала фырканьем и упрямым «я не хочу». Пришлось лечь и замолкнуть. Я долго не могла заснуть, всё ворочалась на своей раскладушке, боковым зрением наблюдая за молчаливо стоящей, как будто в саване, фигурой. Видимо, я всё же слегка отключилась и вскоре почувствовала, что никого в бассейне нет. А потом и вовсе рассвело.
За завтраком Джос поведал о сильном похолодании — ничего похожего он не помнил за много лет. Мне пообещали тёплое пуховое одеяло и шерстяные носки. Про Дежу никто ничего не говорил. Когда Джос уехал на работу, Инна спокойно произнесла, глядя в мои глаза:
— Дежа сказала, что не может больше быть с тобой. Ты её домогаешься.
Я стала горячо оправдываться, но она прервала меня:
— Мы так и подумали. Это её фантазии. Она очень несчастна. Мы хотели ей помочь, отвлечь и дать заработать. Но теперь видим, что зря это делали.
Мне тут же стало жаль Дежу, захотелось всё исправить.
— Ничего странного, это всё мой плохой английский. Было холодно, и я предложила ей спать вместе. Неудивительно, что она могла меня заподозрить. Она не виновата.
— Никто не виноват, просто она всем осложняет жизнь, — с грустной улыбкой ответила Инна.
— Я надеюсь, что из-за меня она не пострадает… Ну, я имею в виду — денежно.
— Мы договорились, что она проводит тебя в аэропорт. А пока с тобой буду я, — Инна взяла ключи от машины, и мы поехали в типографию, у Инны там были дела.

ВЕЗДЕСУЩАЯ ХИМИЯ
Конечно, эта нелепая история выбила меня из колеи. Как бы я ни старалась делать вид, что ничего не произошло, как бы ни настраивалась на деловой лад, — мысли о Деже меня не покидали. Я старалась не думать о ней и не могла не думать!  Её улыбка, привычка морщить нос, наши прогулки и разговоры — все эти воспоминания то и дело крутились в моей голове, порождая бессонницу и утреннюю хандру.
Инна не заводила разговоров на эту тему, а я всё надеялась услышать: «Дежа завтра приедет, всё в порядке». Время от времени Инна поглядывала на меня особенным, долгим взглядом, и мне мерещился немой вопрос: «Ну что, может её вернуть?». Но скорее всего, она прикидывала, кому бы меня перепоручить, чтобы заняться рабочими делами, и с сожалением вспоминала о своей помощнице.
Вечера были довольно тёмные и, умаявшись за день – Джос в типографии, делая работу за двоих, мы с Инной на встречах и в поездках, — наша троица, не сговариваясь, начинала зевать и, пожелав друг другу спокойной ночи, разбредалась по своим углам.
Существенный плюс ухода Дежи — меня перевели в гостиную. Пока нас было двое, единственный стоявший там диван, несмотря на его потенциальные размеры, нам не подходил. Теперь я спала на нём, как барыня, в тепле и уюте. С уходом Хопперсов наверх, всё пространство первого этажа оказывалось в моём распоряжении: и большой зал, условно поделённый на зоны; и ванная, сияюще-белая, с окном в сад; и даже фотохранилище, живущее своим прошлым, сонным и немного затхлым, — всё это на целую ночь становилось моим.
Я освоилась и стала привыкать к такой шикарной жизни. Воображение подбрасывало заманчивые сюжеты. То вдруг Хопперсы предлагают мне работать с ними, и я остаюсь и покупаю технику в совместное предприятие, но не в России, а в Голландии. То мне грезилось знакомство с голландским меценатом, мы затеваем с ним массу культурных проектов, и я чуть не каждую неделю летаю в Амстердам, оставив скучную рутину Саше Инденку и нашей команде.
Такие мысли не способствовали засыпанию, и я крутилась на широченном удобнейшем в мире диване, выстраивая в уме столь яркие и достоверные картины, что наутро почти верила в их реальность. Про Дежу почти не вспоминала. Где-то на краю сознания тоненькой занозой нет-нет да и колола ехидная мыслишка: «Так говоришь, она всё выдумала, она нисколечко тебе не нравится?». — «Почему же не нравится, очень даже нравится. Но в другом смысле». — «Ладно, себе-то не ври. Ведь ты в ней постоянно видишь парня, не так ли?». — «Ну, поначалу — да, но потом всё разъяснилось…». — «Что разъяснилось? Что она по сути парень и есть, остальное — только видимость? Ведь тебе нравятся её короткая стрижка, высокая фигура, длинные пальцы и хрипловатый голос, нравятся походка и полувопросительные интонации. И проснулась ты среди ночи и на неё завалилась нарочно, разве не так? А потом невинным голосом по-пионерски предложила вместе спать — холодно тебе, видите ли, одной!». — «Глупости всё это, ерунда полная. Это её проблемы, а не мои. Подумаешь, фифа какая, пристают к ней, как же!».
В конце концов, я засыпала, и мне снилась наша Шкиперка с двором-колодцем, выходящими в него тремя крылечками магазинов и кхекающими на голландский манер голубями. Дом пуст, из него давно все выехали, и я хочу найти нашу парадную, но меня отвлекают: то грузчики кидают ящики, то пуговица у пальто отрывается, и я пытаюсь её найти среди наметённой ветром листвы…
Наутро Инна хлопочет на кухне, деликатно стараясь не шуметь, и я сквозь сон слышу гортанную голландскую речь — это Хопперсы за завтраком обсуждают дела. А потом Джос, ткнувшись в Иннину щеку своими улыбающимися усами и крикнув погромче, явно и для моих ушей: «Ба-ай!», исчезает из поля моего и без того урезанного подушками зрения.
Тут же Инна зовёт пить чай, я вскакиваю и привычным маршрутом — туалет, душ, кухня — совершаю утренний обряд. Пока я намазываю джемом гренки и прихлёбываю ароматный чай, Инна ловко собирает мой диван, не переставая говорить по телефону в прижатую плечом трубку. А через десять минут мы уже стоим в гараже, и я в который раз восхищённо слежу взглядом за поднимающимися воротами, которые нехотя пускают в полутёмное гаражное чрево блеклый свет нового дня…
Наконец-то я в самой гуще дел! Программа плотная, по две-три встречи в день. Мы с Инной уже побывали на производстве, где используют те же шелкографские полуавтоматы, которые я собралась покупать. Там печатают на ткани и трикотаже. Мне всё нравится, кроме запаха. Хоть и говорят про экологичные краски на водной основе, бо;льшая часть одежды, в основном детской, украшена «резиновыми» аппликациями. Они объёмные и шершавые на ощупь. Спрос на такую одежду велик, и стоимость гораздо выше. Через неделю запах выветривается, но в момент печати он невыносим. Молодёжь в цеху оснащена респираторами. Короткий рабочий день и всякие социальные блага.
Узнав, что я интересуюсь поставками товаров для магазина химкомбината, мне дают пакет с детской одеждой, снабдив образцы листами с описаниями и ценами. Инна предлагает поехать на завод по выпуску красок и на месте решить, какие из них лучше использовать. Она договорилась с дирекцией, и нас ждали.
Запах возник задолго до того, как мы подъехали к заводу. По словам Инны, в этом районе сосредоточено всё вредное производство, а люди здесь совсем не живут. Но ведь работают по 8 часов в день! К тому моменту, как мы подъехали к главному входу, меня уже тошнило, и я с трудом держалась. Мною владело только одно желание — немедленно убраться отсюда и подальше. Ни торжественное поднятие в мою честь красного флага, ни любезные улыбки, ни ароматный кофе — ничто не могло сбить меня с этой мысли. Я с трудом выдержала полчаса. Присутствующие спокойно улыбались, делали свою обычную работу и как будто не страдали от жуткой вони. Я сразу вспомнила химкомбинатовского Колю-Ваню, его постоянно больную жену Валечку и её слова: где нет химии, там нет денег.
Значит, такое не только у нас?! Значит, это враньё — про экологию на Западе? Здесь чисто, всё новое, всё блестит. Но запах! Его не скроешь, он всё выдаёт. Никакие улыбки, поднятые флаги и дополнительные блага не могут скрыть правду: это вредное производство, где люди губят своё здоровье. Просто им за это больше платят. Но ведь так нечестно! Разве можно измерить деньгами здоровье и жизнь человека?
Успокойся, у нас точно так же, только тебе этого не покажут, об этом просто не принято говорить. И здесь — не принято. Так что терпи и улыбайся!
Нет, такую «вонючую» технологию ставить не хочу. Тогда что? В расчёте на Женьку я упёрлась в эти станки-полуавтоматы. Ведь понимала – вредное производство, но офсетные машины стоят огромных денег, к ним нужно столько всего прикупить, чтобы просто начать работу! Выходит, я так ничего и не выбрала…
Перед отъездом Хопперсы решили устроить мне культурную программу. В один из последних вечеров мы пошли в местный театр на оперу. Приехали итальянцы, привезли «Аиду». Одно выступление. Закрытый вход по пригласительным. Инна то и дело принималась рассказывать, кто приглашён и сколько стоит приглашение. Естественно, пришлось надеть её серебристо-чёрный пиджак. Перед этим меня отвели к парикмахеру и косметологу. Выглядела я как раскрашенная кукла, но ради приличия выражала благодарность и не сопротивлялась, позволяя им крутить мною по своему усмотрению. Дотрагиваясь до волос и ресниц и ощущая противную липкость, я успокаивала себя: «Осталось всего три часа, и всё можно будет смыть».
Оказалось, что я плохо знаю итальянскую оперу. Во-первых, итальянцы привезли полную версию. А это четыре часа. Во-вторых, после спектакля — ненавистный мне фуршет, где я никогда не могу ничего толком поесть. А тем более, в чужой одежде и стоя — какая уж тут еда! Как прошли эти часы, помню смутно. Борьба со сном (оказывается, нет ничего зануднее итальянской оперы!), а в антрактах — бесконечное общение с местным бомондом. На миг показалось, что моё присутствие на этом мероприятии — из ряда вон выходящее событие, по сравнению с которым приезд итальянцев — обычное дело. Мне подносили рюмку за рюмкой, чокались, знакомились. Джос с Инной, улыбаясь, стояли по бокам и всем желающим объясняли, что у них необычная гостья — леди из России, которая приехала покупать оборудование и собирается открывать производство.
Боязнь испачкать Иннин пиджак привела к тому, что я почти не закусывала и конец вечера помню смутно, лишь какие-то обрывки: я залпом опрокидываю рюмку, по-гусарски подняв локоть, укоризненное лицо Инны и сияющая улыбка Джоса: «Why not?». Когда мы вернулись, я, конечно, ничего с себя не смыла, а завалилась на диван, едва сняв Иннин пиджак. Холодный бассейн в эту ночь мне был бы как нельзя кстати.

ТАМОЖЕННЫЙ ДОСМОТР
В день отлёта выглянуло совсем не голландское солнце. И хотя стоял декабрь, его лучи пригревали по-летнему. Полчаса оно поиграло с облаками в прятки и окончательно водрузилось на небосклоне, всем своим видом опровергая и сезоны, и принадлежность к «нижним землям».
Джос привёз меня в аэропорт рановато — он спешил на встречу с важным клиентом: «Very important person, do you understand? ». «More than me? » — с преувеличенным возмущением восклицала я, и мы смеялись, отлично понимая, что это правда, я для них — тёмная лошадка, на всякий случай они со мной возятся, но всерьёз разговоры о полумиллионе инвалютных рублей (непонятные деньги, согласна) не воспринимают.
Я сидела в маленьком кафе громадного аэропорта и в первый раз пила кофе на свои собственные деньги. Конечно, их было не очень много, всего двести гульденов, зато честно заработанных.
В благодарность за радушный приём я подарила Инне семь своих литографий из последней серии «Невский проспект». Буквально на следующий день, интригующе улыбаясь, Инна отвезла меня на типографию. Мои эстампы, безупречно оформленные, уже украшали стены приёмной Джоса. Я даже не сразу их узнала. Тонкие рамы, большие воздушные паспарту — всё это прибавляло работам убедительность и вес.
А в последний вечер, когда мы втроём сидели за прощальным ужином, Джос торжественно вынул из своего пахнущего дорогой кожей бумажника купюры и со словами: «Gonorar» положил под мой бокал. Объяснение последовало тут же. Его упросили продать один из моих эстампов «Some green girl under umbrella ». Это рабочий-печатник, он купил для жены, и Джос с него много не взял.
— Так это не мои деньги, ведь работы уже ваши, — пробовала отказаться я, но Джос с Инной были непоколебимы. Гонорар, и всё тут! У меня даже закралось подозрение, что всё это выдумки, а им просто нужен был предлог, чтобы всучить мне немного деньжат. Впоследствии я пришла к мысли, что всё было по-честному: в следующий приезд вся моя графика висела, но «Девочки-лето» — моей зелёной девочки, действительно, не было…
Сидя в кафе аэропорта и потягивая чудесный кофе, я ждала условленного часа, чтобы выйти к табло рейса «Amsterdam - Saint Petersburg». Там меня должна встретить Дежа: убедиться, что всё прошло гладко, и я улетела. Столько раз представляла себе, как мы встретимся, проигрывала это в разных ситуациях — от безразлично-отстранённых до примирительно-трогательных. Мерещилось и вовсе невероятное: Дежа в смятении, дрожащим голосом, путая английские слова, пускается в  объяснения с одним неизменным рефреном: «Sorry, I’m so sorry…».
На деле всё произошло совсем иначе, даже не понимаю, как я такой вариант не предусмотрела: Дежа пришла не одна. Рядом с ней, держась за руку, словно маленькая, стояла худенькая и светловолосая девушка. Она была Деже по плечо, и мне на какое-то время показалось, что это ребёнок, девочка-подросток, точь-в-точь моя «Девочка-лето».
Что-то вроде острой иглы быстро и  безболезненно кольнуло под ключицей — но сразу прошло. А они крутили головами, выискивая меня и перебрасываясь редкими фразами. Наконец Дежа меня заметила и попыталась пробиться сквозь змею очереди, девчушка не отставала, периодически хватаясь за рукав или замшевую сумку, висящую на плече спутницы. Ещё издали Дежа улыбалась, потряхивая отросшим ёжиком волос, вымытых и стильно уложенных, с нависающими на глаза тонкими прядками. Но это всё не имело ко мне никакого отношения. Ни улыбка, ни причёска. Даже само её появление не было связано со мной, я тут, как говорится, оказалась по случаю.
Что ж, это даже к лучшему, их двое, я одна — такова мизансцена. Сейчас я встану в хвост очереди и уговорю их оставить меня — что со мной может случиться? Но в этот момент за высокими стойками появилось сразу несколько девушек, и очередь моментально разделилась на небольшие ручейки, к одному из которых тут же пристроилась Дежа. Усечённая, как безголовая гидра, очередь двигалась быстро, и уже через десять минут я оформляла билет.
Дежа познакомила меня с Тиной: «She is my sister », просила прислать им приглашение: «For me and for my sister, two invitations », сунула мне в руки исписанную бумажку: «It’s necessary for invitations », а потом молча стояла, пристально разглядывая мою шею, пока я не скрылась в проёме двери.
Как же, сестра, знаем мы таких сестёр! Нисколечко не похожи. К тому же при ближайшем рассмотрении девочка-подросток оказалась совсем не молоденькой: обезьяньи морщинки в углах чуть кривоватого рта, опущенные вниз веки, синхронно повторяющие линию бровей, руки с размытыми конопушками и рельефными венами. Правда, волосы, густые и светлые, как будто живущие своей независимой жизнью, — не волосы, а золотое руно безответных овец или обесцвеченные солнцем водоросли Красного моря. Волосы великолепны!
Уже в самолёте я изучила переданную бумажку. Чёткими печатными буквами — так подписывают посылочные ящики — были выведены имена, фамилии, адреса. И никакого сходства. Ни в одном слове.
Ну да бог с ними со всеми! Что мне до всей этой истории? У меня своих историй хватает. Вот отойдёт наркоз заграничной жизни — я знаю, так уже бывало, — и всё покатится по-прежнему, убыстряя темп и подскакивая на выбоинах. У нас вся жизнь — сплошные выбоины. Зато не скучно.
А их я больше никогда не увижу, пусть не надеются и не мечтают. Пусть в Штаты едут или в Египет — волосы полоскать. Сейчас взлетим, и через каких-то два часа я смогу навсегда забыть её имя — Ти-и-на, так оно было произнесено, и другое имя — Де-жа — как две ноты, и хочется добавить ещё — вю. Дежавю .
Только приземлившись в Ленинградском аэропорту и проходя мимо зеркальной стойки ларька с сувенирами, я поняла, почему Дежа не сводила глаз с моей шеи. На мне ведь так и остался шарфик Риты, в красную и чёрную клетку, а ей не хватило духу попросить его обратно. И тут мне стало так хреново, будто у меня самой забрали что-то дорогое, память мою забрали, и в голове лишь смутные видения. Де-жа-вю. Де-жа-вю…
В таком убитом настроении, ругая себя в запоздалом раскаянии, я подошла к длинному столу таможенного контроля. Видимо, на моём лице была несвойственная приезжающим из капстран унылая гримаса, потому как ребята в форме тотчас попросили открыть багаж и стали планомерно выгружать из сумки на колёсиках содержимое. А затем рассматривали и чуть ли не обнюхивали каждый предмет. Добравшись до пакета с хорошенькой детской одеждой, потребовали показать чеки. Я предъявила фабричные бланки, как попугай повторяя: «Это образцы, это образцы». Таможенники оживились и со словами «старший разберётся» отложили вещи в сторону.
В общем, мой багаж стали капитально потрошить. Были отложены все фотографии Лозовского, все его генсеки и английские королевы, а также папка с гравюрами и рисунками. На моё замечание, что это я везу обратно, последовало привычное: «старший разберётся».
Проверив сумку на колёсиках, приступили к другой. Внезапно я вспомнила, что там, на самом верху, лежит бельё, бывшее, так сказать, в употреблении. Представила, как взору молодых таможенников и прочей публики явятся трусики, лифчики и колготки, которые я сунула в последний момент. И такая взяла злость, что абсолютно чужим, грубым и наглым голосом я произнесла: «Валяйте, ройтесь… небось, такого никогда не видели!».
 И в тот же миг рука таможенника, опустошившего сумку, нырнула ещё раз и, пошарив по дну, извлекла ту самую книжечку, которую перед отъездом сунул Каштан, — «Как пройти таможенный досмотр». Честно сказать, я в неё даже не заглянула, просто забыла о её существовании. Книжка спокойно проехала весь путь на дне сумки и вот теперь выпрыгнула, как чёртик из табакерки, пред очи озадаченных служителей закона.
А они и впрямь были не на шутку удивлены. Принялись листать, тыча пальцами в страницы и переглядываясь. Потом нашедший книжку куда-то отправился, видимо, всё же к старшему, а меня оставили в покое, ни до чего больше не дотрагиваясь.
Казалось, ожидание длится вечно, в мозгу крутились сцены, одна другой ужасней. Кто его знает, что там, в этой книжке. Сейчас придёт «старший», заберёт меня со всеми шмотками, и всю ночь придётся объясняться, звонить, может, Инденка высвистывать на помощь. Но товарищ с книжкой вскоре появился и, ни слова не говоря, стал укладывать вещи обратно в сумку. Делал он это очень ловко и очень аккуратно, а сверху положил книжечку и только тогда, взглянув в мои глаза, с улыбкой произнёс: «Интересную литературу читаете, гражданочка».
Да не читаю я, не читаю! Только таможне знать об этом необязательно. Дома я полистала книжку. В ней обстоятельно и доходчиво было изложено, что нужно делать, если багаж задерживают на границе, что и в каких количествах можно ввозить и вывозить, а главное, как и куда писать заявления в случае таможенного произвола.
Это происшествие напрочь сбило всякую романтическую сопливость и подступившую ностальгию. Я открыла дверь на балкон и, подставив лицо холодному ветру залива, оглядывала заснеженную набережную, потонувшие в сугробах скамейки, картавую из-за вечно перегоравшей лампочки вывеску кафе «Бригантина».
Узнаю тебя, моя родина! Твои объятия так крепки, а поцелуи столь неотвратимы, что на излишнюю сентиментальность не остаётся сил. После всех перипетий выходишь посвежевший, слегка ободранный, но почему-то довольный. Смотришь на только что прожитый день, и таким пустяковым и далёким кажется утренний кофе со сливками и круассанами в голландском кофехаусе! А никому не нужный английский сухой шкуркой слетает с языка и немедленно затаптывается в грязь снега и дождя.
Где вы, голландские сестры? Сидите в полутёмной маленькой гостиной с текучими фигурами на стенах и слушаете вой ветра в трубе или свист газового камина. Сидите и ждёте почтальона. Вот он взбирается на высокое крыльцо, а вы из окна пытаетесь угадать, принёс ли он тот долгожданный серый конверт, весь в марках с серпами и молотами, внутри которого, поскрипывая вощёной бумагой, топорщатся два сложенных спинками друг к другу листка с надписями на чужом непонятном языке, языке варваров.

Часть 4. Мечты сбываются
Лето 1992 года
Письмо Лёли
11 сентября 1992 г.
Нью-Йорк
Мариночка, дорогая!
Наконец-то от тебя пришли письма — сразу три, вот так работает наша (или ваша?) почта. Зато я читаю их весь день по очереди. Это праздник!
Ты не представляешь, как я рада твоим письмам! Мне здесь, по правде, не очень-то сладко: общаться не с кем, но и не так, чтобы уж совсем беспросветно. Летом иногда на океан ходили, который у нас опять же есть: чёрный и свирепый. Я цветы у себя перед дверью развела, они в горшках и до сих пор цветут, хотя уже холодно. Иногда даже стихи пишу. Книжку, которую ты мне сделала, я подарила, уезжая, своей московской подруге Наташе и, наверное, зря: я прочитала в газете, что «творческим личностям», имевшим на родине выпущенные книги (или выставки, или концерты), предоставляется вид на жительство в первую очередь. А Валерка дискету с оригинал-макетом выкинул на таможне — побоялся, что задержат.
С работой по-прежнему никак. Русские газеты здесь в основном дайджесты. Выпускаемые одним человеком, в крайнем случае — двумя. Так что я там лишняя. А в «Новом русском слове» все места забиты на сто лет вперёд. Позвонила в один русский журналишко, поразивший своей безграмотностью, вежливо предложила свои услуги в качестве корректора. Они ответили, что позвонят, — с тех пор ни слуху ни духу. В общем, топчусь во все углы — и всё как-то без толку.
Мы поставили себе телефон, номер теперь будет всегда за нами, куда бы мы ни переехали в пределах Нью-Йорка, так что можешь позвонить. Сами мы звонить в Россию пока не можем: для того чтобы включили «Лонг дистанс», нужно подтверждение работы «на чек», а Валера пока работает только «на кеш».
Данькой вроде довольны в хай-скуле, во всяком случае, на родительском собрании хвалили. Но ездить приходится далеко, с пересадкой, к тому же в школе много русских, которые здесь не лучше, чем там (определённые слои, сама понимаешь). И ещё одна проблема: классов как таковых нет, и по разным предметам занимаются разными группами: и по возрасту, и по национальности, и по цвету кожи. Поэтому завести друзей трудно, а Данька — одиночка, да ещё комплексует и от этого высокомерничает. К тому же он выглядит старше своих лет, и к нему пристают старшеклассники то с выпивкой, то с травкой, то с девицами.
Мариночка, я очень рада, что у тебя идут дела с бизнесом, только не знаю, что у вас там творится и не запретят ли всё снова к растакой-то бабушке. Это ведь нашим правителям — раз плюнуть! Валера вынашивает планы совместного с тобой бизнеса. Он позвонит тебе и сам всё расскажет. Ну, ладно, я тебя сильно целую, обнимаю, всем огромный привет. Лёньку от меня поцелуй и Лику. Юре огромнейший привет.
P.S.
Завтра едет парень в Питер, поэтому пишу впопыхах и умоляю, чтобы ты переслала маме письмо — я ей уже пятое письмо пишу и, наверно, не доходят — ответа нет. И у меня сейчас ни цента, а Валерка на работе, поэтому я даже не могу парню дать с собой доллар на пересылку письма. Ужасно стыдно тебя напрягать, но куда деваться? Больше ни на кого надежды нет.
Лёля.

ДЕПУТАТЫ, НЕМЦЫ И ГУМАНИТАРКА
Поездка в Голландию словно открыла шлюзы, встречи с иностранцами перестали быть редкостью. Начался бум гуманитарной помощи, в просторечии — гуманитарки. Её возили со всей Европы, но чаще всего из Германии. У них там после падения Берлинской стены прорезалось сильное чувство вины за развязанную войну, фашизм, лагеря. Немцы шлют продукты, вещи, лекарства, везут их фурами и не могут взять в толк, почему им приходится платить на границе пошлины и налоги, а потом наблюдать, как их дары перегружаются на явно коммерческие склады.
За благотворителями, как правило, закрепляют депутатов — представителей и избранников народа. То, что народные избранники крадут и пускаются в махинации, для нас не удивительно. Скорее, народ был бы шокирован их неподкупностью и честностью. Ведь у советского человека всегда существовал свой устав, по которому взять кусочек госсобственности — вовсе не преступление. А тем более, если это касается другого государства, не говоря уже о «проклятых империалистах».
Депутаты открывают конторы для сбыта товаров, повсюду пестрят вывески «Секонд-хенд» и «Сток». Последние воплощают высшую степень лени — вещи продают прямо со складов. Познакомишься с кем-нибудь из «избранников» и недоумеваешь: человек как человек, разве что более инициативный. Даже приятен в общении, эрудирован и с юмором. Но попробуй хоть что-нибудь с заграницей закрути — тут же тебе на хвост эти бесенята — прыг! И давай все карты путать.
Все дела с депутатами — русская рулетка: может попасть в яблочко, а может отскочить пустым звуком. Резников это отлично понимал и старался обходить депутатские заслоны, пробиваясь самостоятельно. Со временем я тоже перестала рассчитывать на помощь властей, да и вообще на кого бы то ни было.
Витя погиб в феврале, прошло только два месяца, и всё случившееся непосредственно перед катастрофой цепляет душу кровавыми осколками, гнетёт чувством вины. С течением времени это чувство не затухает, а разрастается, проступая подзабытыми подробностями, заставляя гонять мысли по кругу в поисках другого решения. Как будто это поможет его оживить!
Мне не даёт покоя наша ссора незадолго до аварии. У Резникова как раз дела пошли в гору, его российско-американская группа «SUS» — «Soviet Union & United States», в которой Витя был пианистом, похоже, принесла ему уверенность в своих силах. Его последняя песня «Домовой», правда, в американской аранжировке и исполнении, продержалась две недели на второй строчке в немыслимо авторитетном рейтинге Билборда. Успех и большие перспективы!
На этой волне Витя стал меньше контролировать всех и вся, ушёл в творчество. И вдруг ему неожиданно приспичило: введи его в Совет директоров «Марта». А как я могу? Это химкомбинатовское детище, я — всего лишь наёмный директор. К тому же никакого Совета директоров в помине нет — ни по уставу, ни фактически. Делить нечего, имущества никакого. Работы, правда, хватает, но Витя же на неё не претендует!
Не могу понять, что на него тогда нашло. Звонками замучил, я уж трубку кидать стала — опять звонит. И неблагодарная я, и за его спиной свои делишки обделываю, и людей переманиваю. Это он Лену-бухгалтера имеет в виду. Встречаюсь с Сашкой Инденком — он только в усы дует и намёками, намёками — про неприятности у Вити с Юдиным через Серёгу Рогова. Так от Рогова всегда одни неприятности, удивляться нечему, я-то при чём?
Инденок советует не придавать значения: творческий, мол, человек, неуравновешенный. Это Витя-то неуравновешенный? Да он самый спокойный и невозмутимый из всей команды рекордовцев. Потому и непонятна его истерика по телефону. Не похоже это на него. Как будто дуют ему в уши, лбами столкнуть хотят. Но кто? Неужели всё же Рогов? Через Резникова меня приручить надумал, чтобы лапу на комбинатовскую фирму наложить…
И вдруг какая-то пара недель — и в Витькину машину врезается такси. Прямо в его водительскую дверцу. Инденок рассказал, как дело было. Витя ехал по Бухарестской, совсем уже к дому подъезжал. Вдруг увидел: навстречу по тротуару мама с тяжёлыми кошёлками идёт. Он решил помочь ей, довезти до дома. Но для этого надо развернуться. Витя так и сделал. И не заметил несущегося по левой полосе такси. Точечный удар, прямо в сердце и лёгкие.
Пять дней он жил в небольшом флигеле больницы Ленина, рядом со мной, на Васильевском. Позади угрюмо желтело здание морга. Его друг, актёр и певец Михаил Боярский, почти не выходил из палаты. В какой-то из дней Вите стало лучше, он попросил бумагу и ручку, начал сочинять, они с Мишей планы на будущее строили. Все приободрились. И вдруг резкое ухудшение — и Вити не стало…
К Союзу концертных деятелей под Думой тянулась огромную очередь, столько народу пришло попрощаться с ним! Молодой, красивый, удачливый, с прекрасным будущим! Был — и нет его. Остались жена, дети и музыка. И вот теперь мы все — его рассыпавшаяся команда — мы делаем каждый своё дело и понимаем, что ушла эпоха, оставив нам несостоявшиеся проекты, нерешённые задачи, недостигнутые цели…
После Витиной гибели Инденок перестал заниматься делами «Марта». Видимо, решал вопросы с семейным наследством. А тут вдруг позвонил с просьбой принять одного товарища, которому поручено организовать в Германии выставку наших художников.
— Ты ведь об этом мечтала? — прервал Инденок затянувшуюся паузу.
— Спасибо, Саш, пусть позвонит, помогу, — отвечаю почти сухо, а у самой сердце так и прыгает.
У товарища, который, конечно, оказался депутатом, была фамилия Селезнёв. Но Юра после первой же встречи окрестил его Уткиным. Не дотягивал он до Селезнёва: мелкий и серенький. Но многословен и суетлив. Подросткового, но при этом и старческого облика, с жидкой растительностью на лице и перхотным затылком. Говорит азартно, с апломбом, привставая в патетические моменты на носки своих замшевых ботинок. Он сразу позвонил помощнику, просил встречу с немцами на завтра организовать.
На следующий день ровно в десять я стояла возле главного входа гостиницы «Прибалтийская». Когда-то давно, чуть ли не в первый год моей работы в «Рекорде», мы с Витей должны были встретиться здесь с Аллой Пугачёвой, поговорить о «Звёздном инкубаторе». Уже вышел фильм «Как стать звездой» с песнями Резникова и с Пугачёвой, то и дело мелькавшей на экране. Это, видимо, и вдохновило Витю подтянуть её к проекту. Зачем-то меня с собой взял, не объясняя цели, и вот мы скромно сидим за столом на первом этаже двухэтажных Аллочкиных апартаментов.
Кроме нас — ещё человек десять дожидаются, стол заставлен бутылками и закусками. Витю понемногу узнают, он в свойственной ему манере, мягко, с улыбкой общается, но над всеми витает только одно — когда? Пугачёва несколько раз появляется на площадке, и все разом замолкают, задрав головы. Но тут же из раскрытых дверей раздаются призывные крики, и она снова исчезает: то махнув нам рукой, то изобразив некое па. Появившись в очередной раз и глядя на всю нашу пёструю компанию сверху вниз, несколько бесконечных секунд нависает над перилами лохматой головой. А потом вдруг внятно и решительно произносит: «Пошли все вон!», Так мы и отправились ни с чем, а Витя, к моему удивлению, больше всего переживал за пропущенную репетицию, а не за плачевный результат нашего похода…
Я ждала Селезнёва и мечтала о будущем, представляя всё в мельчайших деталях и диалогах. Мысленно я уже собирала экспозицию. Для вернисажа — живопись, для продажи — графика. В Германии я не была, но мне вполне хватало голландских впечатлений. Я знала точно: никаких частных галерей, всё только на государственном уровне. Консульство, правительство, мэры, пресса. Никакого бизнеса — только культура.
Тебе что, деньги не нужны? Ой, как нужны! Принтер лазерный — раз, старый доживает последние дни. Новый компьютер — два, единственный наш раритет еле тянет. И ещё… Как это… Всё время забываю название… Вот! Библиотека нелицензионных слайдов! Почему нелицензионных? А шут их знает! Короче, ими можно законно пользоваться. Купив такую библиотеку, получишь за более чем скромные деньги тематическую подборку из сотни картинок. С ними пару лет будешь «номер один» в издании журналов, рекламы и даже учебников — у нас это неведомая область.
Погрузившись в мечты, не заметила, как Селезнёв-Уткин подкатил. По случаю первого, по-настоящему весеннего, дня одет в новенькую куртку, на вид подростковую. Улыбается и хмурится одновременно. Сразу видно — тяжело ему непосильным трудом нажитый контакт в чужие руки передавать, теперь ночей спать не будет. Как-то поскорее надо его отблагодарить и отпустить — пускай новые связи добывает.
Стучим в дверь номера — она сразу открывается, нас здесь ждут. Сначала вижу немолодую, высокую, симпатичную женщину. Короткая стрижка, улыбка и приветливость во взгляде. Из соседней комнаты выходит мужчина — такого же роста, но более поджарый. Оба седые, загорелые, держатся свободно и просто. Не наши люди — сразу видно. Суетливый Селезнёв бросается руки пожимать, а я дождалась, пока женщина протянула мне крепкую ладонь: «Маргот!», - а потом уже сама повернулась к мужчине: «Марина!». А он мне ответил: «Манфред!».
Селезнёв затараторил, от возбуждения брызгая слюной:
— Скажите им, что я руководитель выставки, что всё — через меня, любые контакты, всё только через меня.
С улыбкой «перевожу»:
— Mr. Seleznev is very glad to see you. He would like to help your cultural programs in Saint Petersburg and also in Germany .
Немцы дружно улыбаются, и тут я замечаю, как они похожи. Оба рослые, стройные, светлые глаза, седые волосы, спокойствие и уверенность во всех движениях. Мы едва познакомились, а они уже за чемоданы. Подарки достают. Шоколад, печенье, банки с сосисками, кофе, большие пачки чая. Прямо продуктовый набор — сплошь дефицитный. Благодарю, но ни к чему не прикасаюсь. Селезнёв же, напротив, всё разглядывает и щупает, то и дело спрашивая: «А сигарет нет? Или баночного пива? А бабушкам они что-нибудь привезли?».
Селезнев курирует дома престарелых, называя их «мои бабушки». Послушать его, так эти бабушки с утра до вечера балуются хорошим кофейком, беспрерывно дымят и едят исключительно деликатесы. На меньшее они не согласны, начинают хиреть и чахнуть.
Как-то я побывала в одном из таких домов, кажется, там доживали ветераны сцены. Наш голландский друг Гуссенс умудрился снять в этом приюте комнату с питанием, и приглашал всех в гости. Помнится, нас с Юркой даже угостили ужином — гречневой кашей, чаем и булкой с сыром. Позже к нам присоединился немецкий журналист и оператор, он приехал из Стрельны со съёмок фильма о развалинах Константиновского дворца. Никогда там не бывала, мы в Петродворец ездим, там все более-менее в порядке. Оператор был возбуждён, рассказывал, что снимал целый день, всю плёнку извёл, но до самого дворца пока дело не дошло. Зато на подступах такие обалденные кадры удалось снять! Он уже придумал название фильма: «Butifule and dirty». Красота, втоптанная в грязь… У них там, на Западе, такого не отыщешь…
Селезнев-Уткин продолжал муссировать тему опеки бабушек. Еле удалось свернуть разговор на дело. Маргот Бауэр — художник и член муниципалитета городка Пфулендорф на юге Германии. Она приехала для организации культурного обмена. Выставка немецких художников в Санкт-Петербурге, выставка питерских художников в Германии — всё это должно называться как-нибудь просто и понятно на всех языках. «Контакт», к примеру.
Манфред прибыл с грузом гуманитарной помощи от того же муниципалитета, имеет твёрдое указание: помощь оказывать только нуждающимся. Они здесь уже неделю, сторожат груз. Вот, познакомились с депутатом, теперь дело сдвинулось.
Ага, сдвинулось… в сторону депутата.
Маргот возвращается к выставке. Они были в Союзе художников, но там  показали — как это правильно звучит? соцреализм? Это не то, что надо, но, к счастью, у господина Селезнёва оказался каталог выставки, такое очень подходит. Это ведь вы её организовали? В руках у Маргот появился каталог ленвестовской выставки — где только его Селезнёв раздобыл? К сожалению, завтра они уезжают, но дней через десять снова будут здесь и тогда можно приступить к подбору экспозиции.
— Тут кое-что для молодёжи: бельё, косметика, духи, — сказала Маргот, понизив голос, — для бабушек явно не подходит, может, есть возможность пристроить по назначению?
Я вспомнила, что одна знакомая работает в детском доме, и пообещала лично передать вещи старшим девочкам. Решили, что я подъеду в «Прибалтийскую» рано утром, мы обсудим дальнейшие планы, а заодно и подарки заберу.
Селезнёв сослался на занятость и распрощался с немцами, повторяя как заведённый: «Всё только через меня, я организатор, мне поручено». На улице он ещё некоторое время в разных вариациях развивал ту же тему, и я вздохнула с облегчением, когда за ним, наконец, приехала машина.
Когда на следующее утро я подъехала к «Прибалтийской», не было ещё и семи часов. Ночью прошёл дождь, и над заливом, маскируя линию горизонта, стояла молочная дымка. Едва я подошла к двери номера, как она распахнулась и навстречу, семеня и придерживая подбородком высоченную стопку пакетов, выкатился Селезнёв. Он явно рассчитывал смыться до моего прихода, но, столкнувшись в дверях, только и сумел произнести: «Это всё бабушкам, моим бабушкам».
Прозрачные пакеты не скрывали разноцветных колготок, кружевных трусиков и стеклянных бутылочек с дезодорантами. Маргот и Манфред с виноватым и растерянным видом смотрели то на меня, то на уплывающие дары, потом улыбнулись и пожали плечами.
С таким типом только позориться перед иностранцами! И хотя без поддержки властей пускаться в зарубежное плаванье страшновато, но лучше уж набить шишек, чем краснеть и попадать в подобные ситуации…
Собрать экспозицию — дело не новое. Для начала решила поговорить со всеми участниками ленвестовской выставки. Этот проверенный как раз на немецкой публике вариант казался мне самым простым и в то же время — беспроигрышным. Но художники, не сговариваясь, задавали один и тот же вопрос: а продажа картин будет? Вот не знаю — культурный обмен, какая уж тут коммерция? Это никого не впечатляло, народ сразу скучнел. За последние годы интерес на Западе к русскому искусству стремительно вырос, многие художники продавали свои работы за границей и не желали тратить время на некоммерческий показ.
Я вспомнила неудачную продажу выставки в Сайгоне — денег получить так и не удалось, мешали чиновничьи барьеры. Но с тех пор прошло три года, всё изменилось, и я пообещала художникам, что продажи, конечно, будут, и каталог — а как же! — напечатаем. Дела сразу пошли лучше, и список участников рос с каждым днём. Селезнёв-Уткин пару раз забрался на верхотуру мансард, но резко поостыл и прекратил походы, сославшись на то, что его работа — всех свести, познакомить — уже выполнена.

ПУШКИНСКАЯ, 10
По мере подготовки экспозиции назревали важные вопросы. Прежде всего — финансы. Выставку надо оформить, оплатить доставку туда и обратно, пара сопровождающих — это тоже расходы на билеты, визы. Со слов Селезнёва я поняла, что от наших городских властей помощи ждать нечего, они нашли «коммерческую структуру», то есть нас, и мы должны всё взять на себя. Или договариваться с немцами. Я решила, что договорюсь, иначе какой смысл? В конце концов, это им нужен культурный обмен, это к нашей культуре у них интерес.
Когда Маргот с Манфредом приехали, мы вместе обошли все выбранные мастерские, уставая к концу дня до крайности. Вопрос с продажей картин решился довольно легко: они не против, но в таком случае пусть немецкие художники тоже смогут продавать свои работы в Петербурге. Конечно, почему нет, ответила я, а про себя усмехнулась: где они у нас, эти богатые ценители искусства?
Манфред производил на всех сильное впечатление своим невозмутимым видом: почему-то все полагали, что именно от него зависит выбор экспонатов. Когда-то он был военным, специалистом по производству бомб. Выйдя в отставку, занялся реставрацией мебели и оформлением выставок по просьбе Маргот. Так что и впрямь, несмотря на отсутствие художественного образования, довольно точно определял, что пойдёт, а что не очень.
В мастерских накрывались столы, гостей угощали, и после часового застолья языковой барьер куда-то исчезал. Мой друг, живописец и преподаватель Академии художеств Иван Уралов вполне сошёлся с Манфредом, они знали английский примерно одинаково. Иван вдохновенно говорил: «We can understand each other without language! ». С чем довольный и слегка пьяненький Манфред охотно «соглашался»: «That’s problem! ».
После третьей или четвёртой мастерской Маргот с озабоченным видом спросила, где же левые художники. Как где?! Мне казалось, что добрая половина из тех, кого я представила, — абсолютно левые: без высшего художественного образования, работают смело, властями не признаны, в творческих союзах не состоят. Оказалось, что мои левые — прямо-таки ортодоксы по сравнению с теми, кого считают левыми на Западе.
— Но у вас тоже такие есть. Это Пушкинская, 10, — сказала Маргот. — Нам нужны эти художники, в Германии только о них и говорят.
Вот так раз! Ничего об этом не знаю. Иду к Уралову, он и его жена Валя Соловьёва тоже участники выставки, более того, Иван взялся организовывать немецкую экспозицию в Доме дружбы народов и тем самым как бы вошёл в оргкомитет.
При упоминании Пушкинской, 10 Иван хмурится. Это не просто левые художники, а по большому счёту — вовсе не художники. Захватили расселённый для капремонта дом на Пушкинской, устроили там притон: грязь, наркота, бомжи, люмпены. Есть пара-тройка талантливых молодых людей, ушли из семей, поселились в квартирах-развалюхах, творят потихоньку.
Да, хорошего мало. Что ж, надо хотя бы на это посмотреть. С какого же конца подступиться? Не идти же сразу с немцами в этот зияющий пустыми проёмами дом. Да и двор там не лучше: на подступах горы мусора, обломки мебели, а в центре расчищена площадка, где, как мне сказали, проводятся спектакли-не спектакли, выставки-не выставки, а нечто среднее, перформанс называется.
Как выяснилось, Селезнёв лично знал организатора этих левых художников и пообещал с ним познакомить. Им оказался тоже городской депутат — Юлий Рыбаков, которого все называли Юликом. Мне дали его служебный телефон в горсовете, но застать по нему Юлика было непросто. Помог Ковалёв. Они вместе с Рыбаковым заседали в Комиссии по правам человека, так что глава неформалов был заодно и правозащитником. Что ж, логично…
Пока я наводила справки, Маргот уехала, взяв с меня твёрдое обещание, что не менее половины выставки будет левой. Какие работы? На наше усмотрение, лишь бы это была Пушкинская, 10.
Да, видно, без депутатов никак не обойтись!
Рыбаков назначил мне встречу на Пушкинской, 10. Почему-то я решила, что мы сразу пойдём к художникам отбирать картины для выставки, но вышло иначе. Квартиру, номер которой указал Юлик, я нашла с большим трудом. Давно расселённый и запущенный дом постепенно лишался своих опознавательных знаков. Таблички с номерами квартир на парадных отсутствовали — цветмет! Номера на дверях квартир тоже по большей части были сбиты, местами не было дверей и окон, так что ветер гулял по лестницам и заброшенным квартирам, набивая в углы прошлогоднюю листву.
Я проплутала по лестницам довольно долго, пока не наткнулась на вполне мирную, семейного вида парочку, сидящую за столом в одной из квартир с открытой дверью. Они что-то ели прямо с газетки и ничуть не удивились моему появлению. Узнав, что я ищу Рыбакова, мужчина встал из-за стола и вызвался меня проводить. Одет он был подобающе обстановке, то есть бомж бомжом. Линялая сиреневая майка и накинутый сверху женский беличий тулупчик, замусоленный и протёртый на обшлагах до дыр. Тем не менее, держался он уверенно и чему-то улыбался в усы, а когда мы вошли в квартиру Рыбакова, быстро исчез, произнеся только одно слово: «Апартаменты».
Дверь квартиры Рыбакова была открыта, замка в ней не было, как, похоже, и на всех дверях этого дома. Но всё же квартира была жилой. Вернее, жилой выглядела одна маленькая комната, с раскладушкой у окна и коробками, заменявшими стол и тумбочки. Зато на коробках, сверкая хромированными деталями и приглушённым блеском чёрных корпусов, стояли хитачевский телевизор, видик и магнитофон. Стандартная тройка, мечта советских людей.
Сам хозяин квартиры лежал на раскладушке, глядя на меня снизу вверх. Я стояла практически в коридоре, на стенах которого висел всякий хлам, не представляющий уже никакой ценности. И нигде ни одной картины! Хоть бы рисуночка какого или акварельки — ничего, что говорило бы о художественных занятиях хозяина. А он, вроде, в нашей Академии художеств учился…
Видимо, от неудобства ситуации я понесла такой бред, что сама через какое-то время плохо понимала, что к чему. Я перескакивала с одной темы на другую, немецкая выставка у меня каким-то образом вытекала из наших с тобольчанами договорённостей о совместных культурных акциях. «Рекорд» Вити Резникова был представлен как организатор выставки, а трагическая гибель основателя вроде бы являлась поводом показать именно андеграунд питерского искусства — в память о непризнанном властями и официальными «союзами» творчестве почти андеграундного композитора.
Слушая мои пространные излияния, Юлик из последних сил пытался понять, к чему я его склоняю. Сообразив наконец, что речь идёт об участии его подопечных в зарубежной выставке, поднялся с раскладушки и сразу взял бразды в свои руки. Ухватив пару ключевых моментов, он стал уверенно и с напором развивать дальнейший план.
По его сценарию вся культурная программа переходила непосредственное под его управление, тем более что законный лидер — увы! — трагически погиб. Участников он подберёт сам, мне не о чем беспокоиться. Документы на вывоз — не проблема. Для каталога слайды я получу, но с одним условием: в выходных данных будет стоять «Фонд поддержки независимых художников», никаких там «Мартов» и «Рекордов». Официальные художники — раз без них нельзя — будут присутствовать в очевидном меньшинстве, а вся акция пройдёт под флагом означенного фонда — и это главное условие участия Пушкинской, 10. Обсуждению не подлежит.
Вот так разом и припечатал…
Есть в моём характере одна каверзная черта. Я определила её как ситуационное изменение личности. Она помогает выбираться из сомнительных и дурных раскладов. Чем комфортнее отношения, тем охотнее я соглашаюсь с любыми, самыми невыгодными для меня условиями, тем глупее и легкомысленнее выгляжу. Могу запросто отдать то, что мне самой позарез надо, войти в положение почти незнакомых людей. При общей благоприятной обстановке я — сама мягкость, сама жертвенность, сама уступчивость.
Во все времена находились люди, воспринимающие меня эдакой наивной дурочкой, которой по нелепому стечению обстоятельств судьба подбрасывает офигенные возможности. Весь мой облик, начиная с непрестижной, поношенной одежды и заканчивая специфичным юмором, — всё говорило о недалёкой и немного «приветливой» гражданочке, у которой просто необходимо всё отобрать, что не составит никакого труда. Неожиданное  перевоплощение всякий раз вводило предвкушавших близкую победу в форменный ступор.
Я точно знаю, в какой момент из восторженной глупышки превращаюсь в жёсткую, довольно стервозную дамочку, просчитывающую ситуацию на пять ходов вперёд. Этот переход сопровождается, как правило, лёгким ознобом, я как бы отдаляюсь от навязанной ситуации, становлюсь к ней равнодушной и даже вроде собираюсь всё бросить и уйти. И вот там, почти на выходе, сидя на дальней орбите перевёрнутого сознания и хладнокровно взвешивая все мельчайшие гирьки обстоятельств, я постепенно (то есть две долгих минуты) меняюсь ролями с моим вторым я. Эта новая личность, как ни в чём не бывало, появляется на сцене, но только произносит совсем другие слова. То есть — в корне другие. Те, кто поумнее, резко всё бросали, сообразив, что ошиблись; тугодумные и самоуверенные пытались добить ситуацию и на этом, как правило, сильно горели.
Да, ещё одна немаловажная подробность. Для начала перевоплощения мне необходим «перебор». Чересчур уж циничная фраза, либо поступок, вызывающий сильное неприятие, а иногда просто вдруг возникшая спешка — давай, давай! Всё. Словно включается цепочка ядерной реакции, и далее всё происходит как бы само собой.
В тот раз подобным катализатором стало условие замены флага. Не лишение меня руководящих полномочий, не превращение моих друзей-художников в вынужденный довесок, а именно смена флага. Я твёрдо знала, что для будущего успеха не важны деньги, не важна моя личная слава, даже моё непосредственное участие не так уж важно. Но снять флаг издательства «Март», предприятия тобольского нефтехима — ни-за-что!
В ту же минуту я почувствовала знакомый толчок в груди — вот оно, пошло! Отойдя вглубь коридора, я совершенно чужим, сонным и безразличным голосом произнесла: «Ваша позиция мне понятна. Так я примерно и предполагала. Что ж, надо подумать, всё взвесить, посоветоваться с нашими учредителями и поставить в известность немецкую сторону. Это ведь не моя инициатива, я лишь исполнитель». И деревянной походкой направилась к выходу, с удовлетворением отмечая: так, визитку я ему не дала, имён никаких не называла, главное, Селезнёва-Уткина не упоминала, вообще про депутатов ни слова не было сказано. «Рекорд», Тобольск — не в счёт, они в этом раскладе не игроки. Так, пока всё отлично… Ковалёв, правда, в курсе. Но в курсе чего? Что мне для выставки могут пригодиться левые художники — вот и всё!
Дальнейшее произошло настолько быстро, что я не успела полностью утвердиться в новом амплуа. Юлик в доли секунды проскочил передо мной и оказался в проёме входной двери. Я было подумала, что он просто меня провожает, но Рыбаков недвусмысленно перекрыл дорогу. Пока я делала неуклюжие попытки проскочить справа-слева, Юлик чеканил отрывистые фразы: «Оставьте телефон. Можно вместе. Договоримся». Но всё же я вывернулась и быстро побежала вниз по лестнице. Правило перевоплощения гласило: необходима пауза.

ЮЛИК
В последующие дни я была занята подстраховкой: искала более-менее левых художников, чтобы в случае необходимости обойтись своими силами, при этом соблюдая условия немецкой стороны. Вот я и стала размышлять, кто из «наших» имеет или имел хоть какое-то отношение к Пушкинской,10. Это оказалось делом нелёгким — никаких формальных признаков принадлежности к этой группе не существовало. Так это и хорошо!
К концу недели в моих руках был новый список участников. В него вошли два изначально отвергнутых – ввиду откровенной слабости работ – кандидата, которые некоторое время примыкали к Пушкинской, 10. Вскрылись и новые факты творческого пути некоторых «официальных» художников. Один участвовал в совместной с левыми выставке в ДК Газа, другого для солидности избрали в оргкомитет нашумевшего «шествия с пустыми холстами», и он впоследствии еле увернулся от дачи показаний. Одна девушка, чьи акварели напоминали детские работы, честно призналась, что ей неоднократно предлагали участие в различных акциях Пушкинской, 10, но она побоялась попасть «на заметку». Все эти факты, завуалированные под недосказанность, должны попасть в пресс-релиз для немецкой стороны.
Но пока список выглядел не очень убедительно.
Пауза затянулась. Рыбаков не проявлялся, я на встречу не стремилась, понимая, что повторного перевоплощения не будет. Ребята меня теребили — что да когда. Маргот я успокоила: всё в процессе, отбираем работы, которые сможем оформить на вывоз. Последняя фраза пришла на ум случайно, навеянная рассказами самих немцев о репрессиях против активистов Пушкинской, 10. Маргот предложила помощь по дипканалам, но я отказалась — пока нужды нет.
И вот, когда я уже почти решилась идти на попятную, позвонил Ковалёв. Оказывается, он только вчера приехал из командировки и обнаружил множество записок о звонках Юлика по поводу выставки в Германии и участия в ней его художников.
— Он спрашивал о тебе, просил твой телефон, — Ковалёв явно хотел добавить что-то ещё, но, видимо, передумав, спросил: — Так давать или нет?
Чёрт, я ведь не оставила Рыбакову свою визитку, а звонка жду!
— Да, конечно, — отвечаю почти безразлично и тут же задаю волнующий меня вопрос: — Скажи, а тебе как с Юликом? Ну, как с ним работается? Ладите?
На том конце провода раздаётся хмыканье и весёлый ответ:
— Сейчас всё хорошо, что против шерсти.
Исчерпывающе…
Наконец-то, наконец-то всё утряслось! Левые художники представлены, правда, Рыбакову удалось вместе с собой набрать всего шесть человек, но с учётом наших «почти левых» — как раз половина группы. Никого из «рыбаковских» в глаза не видела, их работ — тоже. На руках только биографические данные, личные фото и по одному слайду произведения — для каталога.
Готов значок акции: колесо и надпись «КОНТАКТ». При распечатке сбойнул принтер и половина изображения вывелась негативом. Просто классно получилось! Сошло за идею.
Уже известна дата открытия выставки «русского авангарда» в Пфулендорфе, где она повисит месяц в здании муниципалитета, потом переедет в Штутгарт, а затем в Цеппелин-хаус на берегу Боденского озера — Бодензее. То есть до конца ноября наша выставка кочует по Германии, а в июле немецкая экспозиция целых две недели будет красоваться в «Доме дружбы народов мира».
Маргот присылает вырезки из газет, там уже вовсю трубят про культурный обмен. Я могу лишь фотографии рассматривать, на одной из них даже мой курносый профиль — это мы в мастерской Володи Загорова восхищаемся его последними инсталляциями из металлического хлама. Даром что из «академиков»!
С Юликом почти не встречаемся, он отправляет свои три разностильных холстика, ставит на них несусветную цену — чтобы не купили, иначе он останется ни с чем. Когда до начала выставки остаётся месяц, Рыбаков звонком назначает мне встречу. Заранее ничего хорошего от неё не жду, прихожу на Пушкинскую хмурая и готовая к отпору. Он протягивает мне немецкую газету и спокойным, даже участливым голосом спрашивает:
— Ты что, кинуть нас решила? Твои «академики» едут за рубеж, а нас, значит, здесь оставляешь?
— Какие «академики», куда едут? — лепечу я, пытаясь вникнуть в смысл претензии. А то, что это претензия — понятно сразу. И газетка в руках не зря. Там, в этих немецких грюнде-шрюнде, он откопал что-то, мне пока неведомое.
— Ты немецкий знаешь? — спрашиваю Юлика.
— Я — нет, а Машка знает, она-то и сообщила мне обо всём.
Машка — это Марина Каверзина, с большими яркими холстами экспрессивной живописи, как указано в каталоге — в жанре «летального реализма».
— А на минуту представить можешь, что я ни сном, ни духом? — спрашиваю, в упор глядя на Юлика. — Что произошло-то, объясни?
В газетной заметке шариковой ручкой подчёркнута фраза. В переводе она означает, что «все русские художники приедут на открытие выставки по приглашению бургомистра».
— Ты разберись с этим, я завтра в Штаты улетаю, через неделю буду. Имей в виду: если нас не пригласят на открытие — ни одна работа Пушкинской,10 в выставке участвовать не будет. Да ещё шум поднимем — мало не покажется.
День по-весеннему тёплый, и я иду из центра на Васильевский пешком, мысленно обсуждая ситуацию с Маргот. Если рассказать ей о прочитанной заметке, она вполне может сослаться на газетную утку: не разобрались, мол, журналисты, ошибочка вышла. Попробуй, докажи это Рыбакову!
А почему бы не свозить всю ораву в Германию дня на три? Ведь когда-то музыкантов в Сайгон возила. Так то музыкантов, без них концерта быть не может! А без художников выставка — запросто. Что же придумать такое убедительное, чтобы всех, обязательно всех пригласили? Стоп! Ничего придумывать не надо! Что сказал Рыбаков: если его художников на открытие не пригласят, никакой выставки не будет… И газеты тут ни при чём, не видела я никаких заметок, нихт ферштейн!
В тот же вечер сама звоню Маргот. Валю всё на Юлика: он, мол, выдвинул условия: либо приглашают всех художников, либо культурная программа под вопросом. А что, хотели левых — вот вам левые, да ещё правозащитники. Привыкли права качать и моих «академиков» подбили, теперь все в один голос требуют личного присутствия, желают рядом со своим бессмертным творением находиться, являясь частью культурного обмена.
— Это удачная мысль, — неожиданно легко соглашается Маргот, — завтра же поговорю с бургомистром.
Хорошо, что про заметку не сказала. Впоследствии выяснилось, что ничего подобного в газете не было, а Машка знает французский, а вовсе не немецкий.
Впрочем, всё время, пока тень Юлика маячила поблизости, тревога и досада не покидали меня. С самого начала, как только Маргот упомянула левых художников, я поняла — кавардак обеспечен. А после знакомства с Рыбаковым — что неприятностей хлебнём по полной. Правда, один его демарш привёл-таки к отличному исходу: бургомистр пригласил всех участников на открытие с оплатой билетов в оба конца, а немецкие художники во главе с Маргот предложили поселить русских у них в студиях, что продлит наше пребывание на десять дней. Это условие распространяется и на пребывание немцев в Питере. Приют немецким коллегам будет обеспечен: на Пушкинской, 10 полно пустующих квартир!
Студенческая привычка — всё делать в последний день. Но во всём нужна мера! Можно в последний день собирать вещи, можно что-то дорисовывать, докрашивать. Можно, в конце концов, решить вовсе не ехать. Но держать всю группу без билетов, причём забронированных и оплаченных, — нет, этого мне не понять.
Хотя удивляться нечему. Есть такая порода людей — всем от них одна нервотрёпка. Юлик по всем признакам принадлежал к этой породе. Очень скоро я поняла, что он, как и большинство депутатов, предпочитает представлять интересы народа, находясь где-нибудь за границей. Не успел вернуться из Штатов, как тут же улетел в Данию и там прочно застрял. Я не знала, что делать: паспорта «левых» лежали в его личном сейфе, ключ от которого он забрал с собой. Даже Машка, его верная помощница, ничего не могла поделать. С Юликом — никакой связи, до отъезда — три дня, а ещё ни виз, ни билетов.
Проходит ещё один день, потом ещё один. Попытка уехать своей группой ни к чему не привела: у нас, оказывается, коллективное приглашение и забронирован групповой билет, так что связаны мы с Рыбаковым и К° прочной пуповиной.
В день отъезда с самого утра Инденок держал очередь возле касс Аэрофлота, уговаривая не снимать нас с брони, а Юрка дежурил в немецком консульстве, где сам консул, чей портрет и приветственная речь открывали каталог выставки, пообещал поставить визы: «Как у вас говорят — как только, так сразу?». А я — я ничего не делала, лежала в прострации на диване возле телефона, прокручивая в уме все варианты дальнейшего развития событий, один другого хуже.
До вылета самолёта оставалось четыре часа, когда Рыбаков появился в консульстве. Слава богу, меня там не было, как и в кассах Аэрофлота, куда для подкрепления прибыл депутатский десант, обеспечивший нам чёткое обслуживание взамен того пренебрежительного хамства, которым одаривают обычно в кассах.
К счастью, до самого отлёта никаких сюрпризов не было, вся группа находилась на низком старте и при появлении паспортов и билетов была быстренько оформлена аккордным методом. Видимо, тоже депутатские пассы сработали. По самолёту нас разбросало, так что было время отойти от стресса и переключиться на позитивные мысли.
Ни одной из заготовленных фраз в адрес Юлика я не произнесла, просто старалась на него не смотреть. Левые сразу облепили своего шефа и в течение всей поездки держались дружным ощетиненным клубком. Похоже, что Рыбаков всю чехарду с визами и билетами перекинул на нас, судя по тем напряжённым и едким репликам, которые раздавались из недр «левого кружка» при любой попытке наладить общение.

Часть 5. Контакт-есть контакт!
1992 год
Письмо Лёли
8 октября 1992 г.
Нью-Йорк
Мариночка, здравствуй!
Всё жду от тебя писем, каждый день с надеждой смотрю в почтовый ящик, но что-то почта не торопится. У нас всё более или менее нормально. Переехали в бейсмент (подвал). Я время от времени мою полы и посуду у богатых евреев, но это кошкины слёзы, а не деньги. В полной мере осознала: без блата здесь, как и в совке, на приличную работу не устроиться. Только здесь это называется «рекомендации»…
Записалась в библиотеку, беру русские книги, которых здесь, в бруклинских библиотеках, крайне мало, но они довольно неплохие. Брала учебники для Даньки, чтобы подготовить его в хай-скул. Школа эта очень далеко, метро здесь поганое и ужасно при этом дорогое. Но ему дадут бесплатный проездной (стьюдентам всем дают, слава Богу!).
Данька как увидит в магазине всякие там бластеры-шмастеры, фигурки шварценегеров и динозавров, говорит — это надо купить для Лёньки. Всё лето он подрабатывал по субботам с отцом, несколько дней проработал на стройке, но потом я запретила — тяжело. Зато смогли купить ему джинсы, рубаху, джемпер и сапоги.
Побывали на литературном семинаре в клубе поэтов (русском). Там все такие умные и загадочные! Я, как всегда, чувствовала себя дурой и болтушкой, тем более что Валеркины стихи понравились, а мои вроде нет. Все они там хотят «перебродить» Бродского, так что я для них чересчур проста, старомодна и, конечно, неинтересна. Тем более, что пишу рифмованные стихи, а это непрестижно: они все пишут, в основном, «белым стихом».
Здесь уже осень, дожди. По ночам и особенно утром у нас в подвальчике холодно. Наверное, пора утеплять окна. Мы нашли на помойке ужасно красивую антикварную лампу, со всякими бронзовыми штучками и мраморным основанием. Я всё пытаюсь создать уют, но наш Шарап навострился точить об неё когти и изодрал уже весь абажур.
Марина, попроси Юру, пусть он напишет для нас парочку успокоительных изречений Шри Ауробинды, а то мы что-то разучились философски смотреть на вещи.
Наш старый адрес ты знаешь, это рядом, мы туда ходим за почтой. А новый адрес:
701 ave M, apt. B
Brooklyn, NY, 11 230 USA
Лёля

МАРГОТ & МАНФРЕД
Могла ли я когда-нибудь представить, что буду жить в доме 14-го века, спать в комнатке, где в полутораметровой стене — бывшей крепостной — милый коридорчик, который заканчивается суперсовременной стеклянно-пластиковой дверью, выходящей в малюсенький садик с баней-сауной, старинной липой и каменной чашей под ней, тоже из далёкого прошлого, но! — это поддон душа. А душ спрятан в кроне дерева и включается, как только встаёшь в эту чашу, — вот так!
Смесь электроники, комфорта и старины — это, пожалуй, самое точное определение городка Пфулендорф. Ещё совсем недавно, до падения Берлинской стены, дома здесь не закрывались на ключ, а товары без всякого присмотра выставлялись перед магазинами, завлекая покупателей. Теперь всё не так, сетовала Маргот, восточные немцы повалили толпой — и за покупками, и устраивать новую жизнь, и просто навестить родных-друзей. Тут и началось! Теперь такие понятия, как ключи в сумке, видеонаблюдение, защитные жалюзи, стали нормой. А всего-то чуть больше года прошло! Вот тебе и воссоединение! Никому уже не надо объяснять, что дело не в национальности, а в среде обитания, что лагерь — это лагерь, неважно, пионерский, концентрационный, социалистический! Всё вокруг колхозное, всё вокруг моё! Или ничьё?
Мы, чистой воды совки, как инопланетяне, прибывшие в другой мир, — мы то восхищались, то изумлялись, то терялись — в общем, постоянно находились на пике эмоций. Нас поражали всякие мелочи: воспитанные чистоплотные собаки, которых хозяева выгуливают на велосипедах; упорное стояние на красном светофоре, даже если в миле вокруг нет ни одной машины; обмен любезностями с продавщицей при возврате прокисшей сметаны; готовность вовсе незнакомых людей помогать нам: рассказывать, показывать, сопровождать…
Мы с Юркой, Ваней Ураловым и его Валечкой поселились у Маргот. Это у них с Манфредом дом, построенный из крепостной стены. Государство возместило им четверть денег, затраченных на строительство дома, за то, что они сохраняют стену, а значит, берегут историческую реликвию. Дом многоэтажный, но это никому в голову не придёт — от силы два этажа видится. На самом деле — пять, я сама прошла по лестнице и посчитала: два этажа на чердаке, два стандартных, а один — в подвале. Кроме самих хозяев в доме живут их взрослые сыновья и Марта — она снимает комнату на последнем этаже.
У Марты в соседнем доме сувенирная лавка, пропахшая вереском, можжевеловым деревом и дурманными маслами. Она тоже немолода, но, как и все немецкие «старички», очень энергична и на свои года не выглядит. Благодаря ей мы увидели то, что никогда не показывают обычным туристам. Например, раскопки во дворе жилого дома 9-го века. Дом сделан из тростника, склеенного какой-то особой глиной. Тростник на срезе золотистый, будто совсем не старый, а дом — со всеми удобствами, двухэтажный. Во двор нас не пустили, но мы из подворотни поглядели: внутри откопали целый этаж ещё более древнего строения, похоже на театр — скамьи полукругом, посредине приподнятая площадка…
Или такое зрелище. Угрюмое, безликое, кирпичное здание. Правда, выкрашено в белый цвет, не так уныло смотрится. Обнесено высоченной стеной со всеми атрибутами неприступности: колючая проволока, острые пики. На стенах в человеческий рост натуралистично нарисованы перелезающие и убегающие арестанты. Это бывшая тюрьма, упразднённая за ненадобностью, теперь в ней офис компьютерной фирмы.
С нами жаждет встретиться немецкий лётчик, старый ветеран. Его самолёт был подбит где-то над Украиной, а он остался жив, его подобрала одна местная женщина, у которой муж тоже воевал. Она вы;ходила этого немца и полгода, пока война не закончилась, прятала в подвале — от своих. Потом пришли союзники и забрали его, отвезли домой. С тех пор он эту женщину ни разу не видел. Искал, да как найдёшь, не зная ни фамилии, ни адреса? Но надежду не теряет: как только услышит, что где-то поблизости русские появились, рвётся на встречу — вдруг она приехала или тот, кто её знает! Это нам Марта рассказывает, пока мы едем в машине — смотреть необычную церковь, у которой алтарная часть обращена не на восток, а на запад, на море. Сама церковь стоит на отвесном берегу и как бы парит в воздухе — беленькая, хрупкая…
Но больше всего времени мы проводим с Маргот и Манфредом. Рано утром, часов в шесть, Маргот звонит в булочную, оставляет заказ на хлеб. Потом звонки в кондитерскую, овощную и мясную лавки. Зачем, удивляюсь я, разве нельзя просто прийти и купить, что надо? Конечно, можно, но тогда получишь стандартный ассортимент, скорее всего, вчерашний. А то, что с пылу с жару или всякие «штучки», нарезку особую, надо заказывать. После девяти утра обойдёшь все лавки, заберёшь заказы — свежие, уже упакованные, чтобы без огорчений и сюрпризов. Одно неудобно — собак нужно прогуливать в то же время.
У четы Бауэров живут две псины: Эрлик и Зое, сибирская лайка и овчарка — обе здоровенные, воспитанные и умные. Выгуливают их так: собак везут на окраину в багажнике микроавтобуса, это очень близко, не более километра.  Здесь начинаются яркие, будто написанные кистью Ван Гога, поля, цветущие жёлтым, сиреневым. Разноцветные пятна перемежаются небольшими перелесками. Кое-где прямо среди цветущего поля кивают тёмными шеями молоточки нефтедобывающих качалок, рядом блестят серебряными боками небольшие цистерны. Ни запаха, ни грязи. Собак выпускают, и они бегают по полям, то друг за другом, то выгоняют зайца или лису. Микроавтобус движется по дороге, и, когда собаки устают или приходит время возвращаться, они просто впрыгивают в открытую дверь.
Чтобы помочь Маргот с доставкой заказанных продуктов, я взялась зайти в булочную и кондитерскую. Булочную нашла быстро, получила из рук улыбчивой рыженькой продавщицы бумажный, наполненный ароматными хлебами, пакет и пошла искать кондитерскую. Маргот меня так сориентировала, что это рядом. Но я прошла почти до конца улицы — и похожего нет, никакой кондитерской. Я повернула назад, забрела в какой-то двор с двумя белыми столиками под навесом, но это была просто кафешка. Я подходила к людям и произносила по-английски примерно следующее: «Маргот Бауэр послала меня в кондитерскую. Вы не знаете, где она?». Но все только пожимали плечами, явно не понимая, что мне нужно.
Наконец попался пожилой немец, ведущий велосипед. Он понимающе закивал и знаками показал на свёрток, что-то мне объясняя, при этом то и дело вставляя имя Маргот. Я догадалась, что это и есть наш заказ, и попыталась его забрать, но немец с улыбкой отвёл протянутую руку, давая понять, что сам хочет доставить пакет. Мы двинулись к дому, и я чинно шла по другую сторону велосипеда, улыбаясь, поглядывая на свёрток и кивая в ответ на немецкие тирады. Занятая таким общением, я не заметила, как мы подошли к дому Маргот, только с другой стороны. Тут мы остановились, и мой проводник торжественно произнёс, показывая на дом: «Hier lebt Margot Bauer ». Мне ничего не оставалось, как поблагодарить немца и, дождавшись, когда он исчезнет из виду, неся на своём лице печать удовлетворения от содеянного доброго дела, вернуться назад и начать поиски злосчастной кондитерской заново. Меня осенило зайти опять в булочную, и всё разрешилось. Двери булочной и кондитерской соприкасались, потому я и не заметила.
Сегодня последний день нашего знакомства с городом, завтра начнём собирать экспозицию, а послезавтра — открытие выставки. Пока своих никого не видела, всех разобрали по семьям. Пушкинская, 10 в полном составе живёт на самой настоящей ферме, которая принадлежит известному немецкому художнику. Рыбаков возмущён тем, что их поселили в деревне, к тому же хозяин уехал в Штаты, а они оказались заперты как в тюрьме, без средств передвижения. Вернее, машину и ключи им оставили, но ни у кого нет прав. Ну, так Рыбаков на всех углах кричит: бесправные русские художники!

КУЛЬТУРНО-КРИМИНАЛЬНАЯ ПРОГРАММА
Всё, что связано с подготовкой и открытием выставки, прошло как в тумане. Были произнесены все положенные речи: приветственные и ответные, официальные лица обменялись дарственными адресами, пришедшая публика оставила в книге записей положительные отзывы. Мы с Маргот на правах организаторов сказали несколько слов: я — благодарственное, Маргот, видимо, что-то смешное, потому что все оживлённо захлопали, переглядываясь и улыбаясь. Потом вся толпа перешла в соседнюю залу, где на больших столах ожидало угощение: посверкивали бокалы и бутылки, аппетитно благоухала нарезка, красиво украшенная зеленью и оливками, горками выстроились фрукты и малюсенькие пирожки…
Да мало ли что ещё, я всё равно не успеваю ничего из этого съесть! Мне приходится отвечать на вопросы, переводить, меня тянут то к одной группе, то к другой, знакомят с немецкими художниками, которые поедут со своими работами в Питер. Узнаю их по портретам в каталоге, столько раз видела, пока верстали и печатали! Наши ребята обмениваются впечатлениями за три прошедших дня — они живут в немецких семьях и провели эти дни по-разному. Кто-то успел уже поездить со своими гостеприимными хозяевами по Германии, другим хотят подарить подержанный «мерседес», решают, как быть с документами. Только Пушкинская, 10 держится особняком, лица хмурые и настороженные. Самого Юлика с ними нет, он в другом конце зала через переводчика о чём-то нервно разговаривает с Маргот, она подзывает одного из организаторов, возле них снуёт репортёр местной газеты. Что-то явно затевается.
Потом, уже дома, Маргот рассказала, что Юлик крайне недоволен организацией открытия выставки. Ему не предоставили слова, его просто игнорировали — это, безусловно, нарушение прав свободных художников, с чем он постоянно сталкивается в России и постоянно борется. Да, их пригласили — вероятно, под давлением обстоятельств, пригласили, чтобы унизить и подчеркнуть: они люди другого сорта. Завтра же он устраивает пресс-конференцию, на которую прибудут корреспонденты Штутгартской газеты, а также двух центральных телеканалов.
Маргот ничуть не расстроена, она улыбается и вроде бы рада такому повороту событий. Видя мою озабоченность, объясняет: это то, что надо для успеха выставки, — скандал, бесплатная реклама. Посещаемость будет обеспечена, значит, больше шансов, что купят что-то из картин. И тут же сообщила, что несколько экспонатов уже купили — она пока не знает, чьи именно, а покупатели не знают, как платить.
— Надо открыть счёт в банке, — предложила Маргот, — это упростит дело.
На следующий день мы прямо с утра пошли в банк и действительно открыли счёт на моё имя, правда с поручительством Маргот — такой порядок: у иностранцев должны быть местные поручители. Затем по плану было посещение злополучной фермы и участие в пресс-конференции, хотя нас туда не приглашали. Но Маргот развела руками: это её работа как члена муниципалитета. А мне там надо быть обязательно, ведь «Март» является официальным организатором выставки с российской стороны. Вечером нас ждёт в ресторане сам бургомистр, нельзя опаздывать. Но мы всё же опоздали.
Ферма, куда мы приехали, находилась в получасе езды от Пфулендорфа. По нашим меркам — близко, по немецким — далеко от города. Юлик решил применить немецкие мерки и обвинил устроителей, что их группу намеренно поселили подальше от центра событий.
На мой взгляд, ферма была очаровательной: небольшая, всего 5–6 домов, вокруг которых белели густыми шапками цветущие сады. Хозяйственные постройки: сараи, высокие, в два этажа крепкие овины, небольшая водяная мельница, перекрывающая извилистую речку, — всё было чистеньким и добротным. Пара тракторов с плугами и даже лошадь, запряжённая в тележку-бричку. Из окошек сараев кое-где выглядывали коровьи морды — дышали весенним воздухом, провожая нашу компанию равнодушным взглядом чёрных выпуклых глаз. Пахло свежим навозом и прошлогодним силосом.
Мы скоро нашли несчастных «пленников», они поджидали корреспондентов, слоняясь по большому благоустроенному дому, оформленному в стиле немецкого «кантри». Все что-то жевали, поминутно ныряя то в холодильник, то в буфет. Нас встретили сдержанно, одна Маша Каверзина принялась благодарить Маргот и восхищаться деревенским жильём — она была коренной Ленинградкой, не избалованной сельскими красотами, — но Юлик её осадил, сказав, что, если ей нравится деревня, незачем было ехать в Германию, дома этого добра хватает.
Наконец, стали прибывать корреспонденты. Одни сразу же направлялись к Рыбакову, другие, узнав Маргот, подходили к ней. Это нервировало Юлика, он сбивался, повышал голос, говорил неприятное. Когда прибыло телевидение, всех попросили сесть за один стол и продолжить уже в рамках общей беседы. Юлик, не смутившись, по второму разу прогнал свою речь. По его словам, преследования, которым неформальные художники подвергаются на родине, нашли продолжение и здесь. Их поселили, как скотину, чуть не в хлеву, принудительно держат уже неделю, мешают встречаться с культурной общественностью, высказывать свои взгляды. На выставке не дали рта открыть, в то время как проправительственные силы получили всё.
Отвечать и возражать не имело смысла. Я молчала, но и Маргот тоже не вступила с ним в полемику, продолжая улыбаться, как будто обвинения не имели к ней никакого отношения. Она спокойно встала и, сообщив собравшимся, что бургомистр ждёт всех художников в ресторане и желающие могут поехать с ней, с приглашающей улыбкой направилась к выходу. Мы с Юркой двинулись следом, провожаемые обличениями Рыбакова и расстроенными взглядами его соратников. Похоже, им все же хотелось выбраться, наконец, из этих сельских декораций и припасть к благам цивилизации. Мне было жаль ребят, все же они не виноваты, что у них такой лидер. Я сказала об этом Маргот.
— Мы не можем повлиять на лидера страны, почти не можем, но лидер группы — это другое. В конце концов, их никто рядом с ним не держит.
По дороге Маргот сообщила массу интересного. Во-первых, продалось девять работ. Из них шесть — наших обиженных левых, одна моя литография «Мадонна новостроек» и два живописных холстика: «Мальчик с собакой» Владлена Гаврильчика и натюрморт моего друга Кольки Кириллова, чему я нисколько не удивилась, немцам его тёмная живопись всегда нравилась.
Гаврильчик — уникальный художник-самоучка, тоже типичный левый, но к Пушкинской, 10 никакого отношения не имеет. Вот с ним некоторые неприятности — это вторая новость. Гаврильчик находится в глубоком запое, приютившие его художники не выдержали и пошли жить к друзьям, а Владлену только носят вино. Две бутылки в день, что не мешает ему периодически выбираться на волю и проводить время в пивных кабачках. Что делать, он больной человек, алкоголик, — голос Маргот полон участия, но всё же мне становится тревожно: вдруг он учинит по пьяни безобразие и разразится международный конфликт! Как-то я не учла этот момент. Да и как его учтёшь, не будешь же при отборе картин спрашивать, кто пьёт и сколько.
Ещё одна новость того же скверного порядка. В каталоге обнаружена ошибка в фамилии министра культуры земли Баден-Вюртемберг. Всего-то одна буква перепутана: вместо Temfel напечатано Teufel, что означает «чёрт», «сатана».
— Это так и есть, всё правильно, — смеётся Маргот, — только теперь остатки каталогов велено уничтожить. Правда, многие уже видели, часть продана. А с вас какой спрос…
Час от часу не легче! Министра чёртом обозвали, Гаврильчик в запое, Юлик громит всех и вся. Вот тебе и культурный обмен!
— Есть и хорошие новости. Из банка получила извещение, на твой счёт пришло 450 марок. Непонятно откуда, все покупатели картин расплатились наличными, деньги у меня дома.
— Может, кто-то всё же заплатил через банк?
— Нет, сумма ни к чему не подходит, наверно, ошибка, с банком бывает, — предположила Маргот.
В ресторане нас ждал накрытый стол, Манфред с Иваном и Валей, ещё двое из наших. Но никакого бургомистра. Наверно, обиделся за министра, названного чёртом, и не пришёл. Мне тут же припомнились гастроли Александра Дольского в Тобольске, как он обозвал мэра кровопийцей и как на другой день вся гастрольная группа, приглашённая к мэру на дачу, застала там сдержанный приём его домочадцев, но никакого мэра, конечно, не было и в помине. Вспомнила, как Витя это все переживал, как злился на Сашку, а тому — хоть бы что — только веселился. Вот и я решила не принимать близко к сердцу: нет бургомистра — и не надо, посидим в хорошей компании.
На другой день из банка пришло второе извещение. В нём сообщалось, что деньги зачислены ошибочно. Но к вечеру на счёту появилось уже семьсот марок. Самое интересное, что отправитель этих денежных переводов был один и тот же — некий Густав Миллер. Утром снова известили об ошибке.
Маргот только смеялась и уверяла, что банки все такие, у них постоянно путаница. Когда же на следующий день пришло новое извещение, в котором говорилось всё о том же Густаве и о сумме уже в восемьсот сорок марок, она не выдержала.
— Мне надоели эти олухи! Надо пойти в банк, снять деньги и закрыть счёт, — заявила Маргот.
— Но это же не наши деньги, вдруг всё откроется и будут неприятности?
— Ты ни в чём не виновата. Кто-то присылает деньги, ты не обязана знать всех покупателей.
— Так пострадает этот несчастный растяпа Густав, ведь он явно не собирался ничего присылать, просто ошибся, — возразила я, а сама уже прикидывала: как раз стоимость лазерного принтера.
— Это банковские ляпы, Густав Миллер ничего и не посылал, не волнуйся.
После обеда мы отправились в банк, но в последний момент Маргот посоветовала мне идти одной. Если будет какая-то неувязка, всё можно списать на незнание языка. А она пока тут на скамеечке подождёт.
С замиранием сердца я открыла тяжёлую дверь и подошла к окошечку. Стараясь держаться спокойно, протянула банковскую книжку, которую выдали несколько дней назад, и попросила закрыть счёт. Похоже, меня не поняли и вызвали подмогу. Появился солидный дядечка, владеющий английским, и я повторила всё сначала. Он ещё раз переспросил и, получив подтверждение, ушёл с моей книжкой куда-то в недра конторы. А я осталась ждать, глупо улыбаясь и холодея при мысли, что обман вот-вот откроется.
Но, в конце концов, что может случиться?! Скажут, что денег нет, что произошла ошибка, и закроют счёт — вот и всё! А вдруг начнут расспрашивать, кем мне приходится этот самый Густав Миллер и за что он шлёт деньги три раза подряд?
Минут через десять, когда меня уже начала бить мелкая дрожь, господин вернулся в сопровождении строгой дамы, которая попросила предъявить паспорт. Дрожащими руками я принялась рыться в сумке, достала паспорт и протянула в окошко. Я смотрела, как он переходит в чужие руки, как его листают, сверяя лицо с фотографией. Казалось, ещё минута — и меня сдадут в полицию за подозрение в мошенничестве. Но дама, состроив подобие улыбки, лишь спросила, какими купюрами я желаю получить деньги. Любыми!!! И поскорее!!!— кричала внутри перепуганная паникёрша.
— Крупными, пожалуйста, — ответила я, стараясь не смотреть даме в глаза.
Служители банка отправились в свои кладовые и отсутствовали долгих пять минут. Наконец, дядечка вернулся с моими документами и деньгами в руках, ещё раз их пересчитал, попросил расписаться — здесь, здесь и здесь, пожалуйста, — и отдал паспорт и деньги.
К этому моменту я готова была просто убежать, и, если бы не паспорт, наверное, так  и сделала. Мне удалось взять себя в руки, нарочито медленно, спокойными движениями я разложила всё по местам — паспорт, купюры — и не спеша двинулась к выходу. Спиной я чувствовала, как на меня все смотрят, мне казалось, что я мокрая и красная. Я ждала окрика «Постойте минуточку!» или чего-нибудь в этом роде. Но ничего не произошло, и я вышла на улицу, плохо соображая, в какую сторону идти.
Меня догнала Маргот и, схватив под руку, уверенно повела к остановке автобуса. Она ни о чём не спросила, видимо, на моём лице было всё написано. Мы зашли по дороге в кондитерскую, и я — в первый раз за всё пребывание в Германии — накупила всяких сладостей к чаю аж на 40 марок. Вечером пришёл Манфред, и мы закатили отличный пир, Маргот достала аккордеон, и мы пели немецкие песни. Но про аферу с банком Маргот ему не рассказала: немцы — законопослушная нация.
Последние дни нашего путешествия были сплошными походами в гости. Каждый из немецких художников считал своим долгом пригласить русских коллег в свою студию, показать работы, угостить. На ферму мы не поехали, там до сих пор не было хозяев. Кстати, она принадлежала самому известному и богатому художнику южной Германии Питеру Вайдеману, который был резчиком по дереву, а ещё создавал огромные линогравюры и изобрёл особую технику печати, за что получил международное признание, стал «человеком мира». Он жил и работал в разных странах, а сейчас пребывал в Штатах, проводя мастер-классы. Зачем ему были нужны все эти коровы, лошади и вообще сама ферма, оставалось загадкой. Немного позже, посещая западные страны, я поняла, что уход от урбанизма — прогрессивное течение в цивилизованных странах. Наш народ движется против течения, стремясь в города...
В день отъезда мы были хмурыми и сонными. Накануне Маргот повела нас на открытие нового кафе, интерьер которого создавал авангардный художник из Штутгарта. Вообще кафе открывалось только через три дня, но в связи с нашим отъездом его владельцы перенесли церемонию. Интерьер напоминал ювелирную лавку: люстры, окна, дверные проёмы были оформлены женскими украшениями, только очень большого размера. Мы ели потрясающую икру в сметане и пили горьковатое красное Божоле, которое давало знать о себе только при попытке встать из-за стола. Лишь к пяти утра мы легли спать, а в семь нас уже разбудил Манфред, разливая прямо у кроватей душистый крепкий кофе — очень действенный метод для быстрой побудки. В аэропорт он нас доставил на своём микроавтобусе, мы с Юркой с удовольствием забрались в грузовой отсек и всю дорогу прокемарили на собачьем матрасике.
Долго не было Гаврильчика, его привезли почти в разобранном виде, когда посадка подходила к концу. Еле удалось уговорить персонал аэропорта пустить его в самолёт. Маргот кому-то звонила, Гаврильчика то и дело поили, умывали, пока не привели в вертикальное положение и более-менее адекватное состояние.
Ещё одна неприятность под занавес: из мэрии, где была размещена часть экспозиции, украли ювелирные украшения Вали Соловьёвой, прекрасные подвески в виде пасхальных яиц. Выставка, к счастью, была застрахована, и автору заплатят стоимость похищенного. Валя сначала очень расстроилась, а потом воспряла: украли, купили – какая разница. Значит, понравилось!
Маргот была уверена, что это сработали восточные немцы, как раз мэр принимал их делегацию. Да, теперь чуть что – восточные немцы!
Осенью, когда я приехала забирать выставку, зашла в кафе, на открытии которого мы были перед отъездом. Ко мне подошёл тот же официант, который работал весной, и спросил, что я буду пить. Я ответила: «То же, что в прошлый раз». Он, нимало не смутившись, принёс бокал божоле. То ли память профессиональная, то ли наша компания была слишком уж запоминающейся…

РУССКОЕ ГОСТЕПРИИМСТВО
Такого жаркого августа давно не было. А может, я привыкла проводить лето за городом, без плавящегося асфальта, нагретых стен и душных помещений? Пока что побывать на даче удалось считанные разы. Наконец-то сдвинулись дела с покупкой техники, и мы на стадии подписания контракта. Мой почти потерянный партнёр Женька Келин снова поверил в модернизацию его печатного производства. На данный момент у нас вполне приемлемый список оборудования, куда твёрдой Женькиной рукой вписан тот минимальный перечень дизайнерских бумаг и красок, на который делает ставку его — а теперь и мой — партнёр Саша Голубин.
Сашка — мухинец, классный дизайнер и ещё более классный переговорщик и выдумщик. Как теперь принято говорить — креативщик. Благодаря ему тёмное и обшарпанное помещение, в котором Жека губит своё здоровье, согнувшись над ручным печатным станком и дыша острыми красочными испарениями, — этот мрачный зал поделён на светлые модульные комнаты-отсеки, собранные в течение нескольких дней из лёгкого выставочного оборудования. Кругом пластик, двери-купе, вентиляция и продуманный свет. Обошлось это Жеке и Сашке недёшево, зато суперсовременный вид и нет больше угрозы резкого подъёма арендной платы после ремонта помещения.
Этот парадокс сложно объяснить. Почему цена аренды жутких катакомб повышается в полтора раза после того, как ты вложишь в эти развалины кучу своих денег? Ответ такой: теперь это помещение стоит дороже, разве нет? Резоны железные. Бандитизм чистой воды, в том числе и на государственном уровне. А Саня предложил остроумный ход, и теперь уже катакомбы отдельно, интерьеры отдельно.
Что ещё хорошего придумал Голубин? Он научил Женьку ценить идеи и держать на них высокий прайс. Правда, Женькино производство в таком раскладе стало занимать подчинённую роль, но его это не пугает — уровень и стоимость заказов поднялись, престижной работы, платёжеспособных клиентов стало больше, а как результат — его личные доходы тоже возросли.
Меня такое партнёрство очень устраивает: я ставлю  технику, они на ней работают. Не женское это занятие — производство, моё дело — искусство, выставки, культурные акции.
Вот как раз к очередной такой акции готовимся вовсю — ответный визит немецких художников в Питер. «Контакт — немцы в России». Программа большая. Сначала открываем выставку в «Доме дружбы», потом знакомство с красотами северной столицы и окрестностей. Затем поездка в Сибирь, в Тобольск — этого наши гости не ожидают, будет сюрприз.
Маргот и Манфред приехали на пароме. Вся экспозиция поместилась у них в микроавтобусе: холсты были сняты с подрамников и свёрнуты в рулон, подрамники разобраны на досочки и связаны в пучки — военные хитрости Манфреда. Зато вместились софиты, которых не нашлось в «Доме дружбы», и прочие выставочные прибамбасы.
И вот мы второй день готовим выставку, а на улице — плюс 35. Вчера я еле двигалась, хотелось всё с себя снять и работать в купальнике. Сегодня придумала, что надеть. В Германии Маргот подарила мне несколько больших красивых футболок. Одна из них — в зеленовато-охристо-голубую полоску, с картинкой на груди: элегантные цветочки, сердечки и птички вперемежку с витиеватыми буквами. Вероятно, на итальянском или французском — ни слова не понятно. Короче, покрой рубашки, вид платья. Очень даже модно. Тем более хлопок, продувает — не жарко.
В самый разгар развески примчался Квашенко со срочным сообщением: звонили из Смольного, надо ехать в аэропорт, встречать бургомистра, который специально прибывает открывать немецкую экспозицию. Через полчаса подкатит чёрная «волга» и ехать надо мне как руководителю принимающей стороны. Вот где депутаты бы пригодились… Но делать нечего — еду!
Водитель «волги» передал большущий букет — я должна встретить высокого гостя и препроводить его в недавно реконструированную гостиницу «Европейская». В аэропорт мы доехали быстро, так что до прилёта оставалось более получаса. Потом по радио объявили, что рейс из Штутгарта на час задерживается по техническим причинам.
Я слонялась по вестибюлю зала прибытия, обмахиваясь букетом. Стали выходить пассажиры, прилетевшие из Парижа, я с любопытством разглядывала их, они — меня, причём женщины высокомерно, а мужчины заинтересованно. Оно и понятно — французы! Едут в чужую страну и прежде всего на баб пялятся.
Потом прилетел рейс из Канады и ситуация повторилась. Дамы смотрели на меня хмуро и поджав губы, а мужчины — как под гипнозом.
Да, пользуюсь я вниманием у сильного пола — что есть, то есть! Вроде и красавицей назвать нельзя, но, как любила повторять моя мама вслед за Фаиной Раневской: «Я никогда не была красива, но всегда была чертовски мила!».
Наконец, объявили посадку Штутгартовского самолёта, и я вышла вперёд, чтобы не пропустить бургомистра. Конечно, я его помнила, но от жары да ещё после полутора часов ожидания боялась не узнать. Чтобы он меня заметил, буду махать букетом. Я  улыбалась всем подходящим по виду и возрасту мужчинам, махая полузавядшим веником. Меня уже не удивляло, что прибывшие пассажиры начали спотыкаться, вернее, спотыкались мужчины, дружно провожая меня взглядами, а дамы сердито их подталкивали. Ревнуют, наслышаны про русских женщин!
Юргена Биндера, пятидесятилетнего бургомистра, я увидела издалека, но он почему-то меня никак не хотел признавать. Тогда я подошла вплотную и вручила ему букет со словами: «Mister Binder, welcome!». На какую-то долю секунды глаза его изумлённо расширились, но тут же дружески потеплели. Мы сели в машину, и он, улыбаясь как-то уж совсем по-свойски, не замолкал. Не припомню, чтобы в Германии мы с ним так непринуждённо болтали, да и встречались только раз — на открытии нашей выставки.
Когда подъехали к «Европейской», я стала прощаться с гостем, но бургомистр и слушать не захотел. Он плёл что-то невразумительное про русские отели — в них-де бывают разные казусы: куда-то исчезает бронь, нет номеров и прочие ужасы. Очень быстро выяснилось, что с номером всё в порядке, и я хотела ретироваться, но герр Биндер мёртвой хваткой вцепился в меня, предлагая пройти в бар и выпить с ним пару коктейлей. Но только недолго, согласилась я, и мы отправились в бар. По тому, как бургомистр уверенно шёл, я поняла, что «Европейская» ему хорошо знакома. Он вёл меня, подчёркнуто взяв под локоток, его костюм был безупречен и прекрасно подходил к столь же безупречному интерьеру.
Что касается меня… Комфортная футболка-платье никак не соответствовала интерьерам пятизвёздочной гостиницы. Впрочем, об этом уже не имело смысла говорить, мы были та ещё парочка…
В баре я попыталась скользнуть за какой-нибудь неприметный столик, но не тут-то было. Бургомистр углядел кого-то из знакомых, лицо его ещё больше оживилось, и мы чуть не в обнимку устремились к пожилой, весьма респектабельной паре.
— Позволь познакомить тебя с графом и графиней Баден-Вюртембергскими, — это он сказал мне, а им меня представил по-немецки, и я поняла только одно слово «кюнстлерин» — художница. Пожилая пара благосклонно взирала на нас, граф поцеловал мою руку, а графиня добродушно улыбнулась.
Господин Биндер — Юрген, как он предложил мне его называть, — и не думал меня отпускать, затеял разговор о завтрашней выставке, так что графу пришлось задавать мне все эти скучные вопросы. Как бы то ни было, я решила вырваться из этого неподходящего для меня окружения, да и за экспозицию беспокоилась. Видимо, в моем взгляде появилась непреклонность, господин Биндер проводил меня до машины, простившись до завтра.
Развеска как раз подходила к концу, и я облегчённо выдохнула. Сегодня вечером приедут немецкие художники, а у нас уже всё готово. Постепенно моё настроение улучшилось, и я со смехом рассказала про встречу бургомистра. Как он меня знакомил в Европейской с графьями, как не хотел отпускать. Вот только наряд у меня оказался не очень подходящий — видимо, на мне всё же ночная рубашка. Кто-то вспомнил о подобном случае: как жены номенклатурных работников за границей покупали на распродажах пижамы и ночные рубашки с лентами и блёстками, а потом являлись в таком наряде в Мариинку, где всегда полно интуристов.
Тут Марина Каверзина с Пушкинской, 10 подошла совсем близко и, шевеля губами, стала читать надпись на груди. Потом тихо сказала:
— Я твоя на всю ночь.
— Что? Что ты сказала? — переспросила я.
— На твоей рубашке написано по-французски «Я твоя на всю ночь», — повторила Каверзина, которая учила французский в школе.
Так вот почему парижский и канадский рейсы были в таком смятении! То-то будет у них разговоров о русском гостеприимстве! Но и бургомистр хорош, любитель розыгрышей!
Открытие немецкой экспозиции в Доме дружбы вполне соответствовало дворцовым интерьерам. Только сама живопись им не соответствовала — абстракции или мрачнуха. Остальное было на уровне: и состав приглашённых, и камерный оркестр с классической немецкой музыкой, и фуршет в круглом зале в стиле рококо. Я вдруг поняла, что очень устала, а тут ещё эта несносная жара, новый костюм и туфли на каблуках…
До чего я не люблю всё новое! Особенно одежду и обувь. Какими бы мягкими, натуральными они ни были — для меня это всегда мучение. Не приживаются, хоть плачь! Порой я годами делаю к ним подходы: чуть поношу — опять в шкаф. Но вдруг наступает такой день, когда что-то у нас с этой «обновкой» срастается, мы начинаем нравиться друг другу, я почти не расстаюсь с этой вещью и занашиваю её до дыр. Понимаю, что обе стадии: неприятия и обожания — весьма осложняют мою жизнь, но что я могу поделать?!
Вот и сейчас, находясь в «фазе неприятия» к новому голубому костюму с узкой юбкой и туфлями на высоком каблуке, я с тоской вспоминала свои «римские» сандалеты и платье-рубашку. Тем временем звучали приветственные речи, играла камерная музыка — всё шло по плану. Дама-устроительница подошла к микрофону и обратилась к собравшимся с речью, смысл которой сводился к заезженной теме дружбы немецкого и русского народов.
— В знак симпатии и на память о прекрасной выставке, устроенной в самом лучшем зале «Дома дружбы народов мира», — дама возвысила голос, — бургомистр города Пфулендорф господин Юрген Биндер дарит госпоже… — далее прозвучало что-то неразборчивое, видимо, дама запамятовала имя, — памятный подарок и приглашает на тур вальса! Тут же из динамиков грянуло вступление к «Вальсу цветов» Свиридова, и бургомистр вдруг возник передо мной, ловко подхватив за талию, и вывел в центр зала.
Ничего подобного я не ожидала, вальсов никогда раньше не танцевала, да ещё эти ужасные каблуки! Впрочем, не падаю и не спотыкаюсь — уже хорошо. Юрген  как будто ничего не замечает, ведёт очень умело, при этом шепчет на ухо, как он рад нашему знакомству, как не хочет завтра уезжать, и что вчерашняя я очень оригинальна, а сегодняшняя — неотразима.
Я не вижу ничего вокруг, только устремлённый на меня чуть насмешливый взгляд, чувствую его руку на талии и запах лёгкой смеси дорогих сигарет и мужского одеколона с ярко выраженной «древесной» нотой… С последними звуками вальса бургомистр достаёт из внутреннего кармана тонкий шёлковый платок и завязывает мне на шею, как пионерский галстук. Платок исключительно подходит к голубому костюму: синие и жёлтые ирисы на бледно-голубом фоне…
Осенью, когда приехали разбирать выставку, Маргот показала мне несколько августовских номеров немецких газет. В них было одно и то же фото: бургомистр целует меня в щёку, повязывая на шею платок. Правда, это я знаю, что он повязывает, но вполне можно подумать, что снимает. Фотографии самой выставки мелкие и неразборчивые, зато как мы танцуем – очень  чётко.
Посмеиваясь, Маргот рассказала о последствиях нашего танца. Жена герра Биндера чуть не подала на развод, еле помирились. В одних газетах бургомистра называли «попавшимся на коммунистическую приманку», в других — «легкомысленным и безответственным». Осенью должны проходить перевыборы, и его противники схватились за полученный «компромат» и выжимали из него всё возможное.
— Хорошо, что рядом не было папарацци, когда ты встречала его в аэропорту в этой рубашке, — со смехом добавила Маргот.
Хорошо, что графья Баден-Вюртембергские всё же, действительно, его друзья, подумала я.

ТОБОЛЬСКАЯ ЭКЗОТИКА
Оказалось, что в Тобольск могут поехать только Маргот с Манфредом, у них расширенная виза по всей России, остальным был доступен только Питер. Впрочем, это хорошо: мы с ними очень сдружились, а поездка предстояла не совсем понятная.
Прежде всего, в Тобольске уже не было Дашкевичей, они мыкались в Штатах, присылая из Нью-Йорка не слишком весёлые письма. Вторая сложность заключалась в том, что японская гостиница химкомбината перестала так беспрепятственно принимать всех наших гостей. В последний приезд с Гуссенсом нам просто выкатили неслабый счёт, правда, потом всё утряслось, но предупреждение получили: согласовывать пребывание наших гостей с руководством комбината.
Кажется, чего проще, в руководстве все свои люди: замы Филатов и Коханов, да и сам генеральный, Юдин, можно сказать, главный покровитель. Тем не менее, я отчётливо ощущала перемены в отношениях. То ли гибель Резникова, то ли акционирование комбината, а может, что и покруче, — но все как-то дистанцировались, по телефону никого не застать. Что касалось Юдина, то он практически переехал в Москву и, будучи депутатом Верховного Совета, решал там какие-то серьёзные дела.
А мне так хотелось удивить моих немецких друзей интересной программой! Хорошо, что Костылев, возглавляющий тобольский «Рекорд», был всегда на связи и устроил-таки нам японскую гостиницу. Остальное с неизменным радушием предложил Коля-Ваня, который по-прежнему держал в своих руках телефонную связь Тобольска.
Немцам хотелось экзотики. Они, конечно, были далеки от мысли, что в Сибири можно на каждом углу повстречать медведя или что там круглый год лежат сугробы снега. Но про полноводные сибирские реки, богатые рыбой, про непроходимые леса, устланные сплошь черничным и брусничным ковром, — они слыхали и мечтали всё воочию увидеть. Ещё в Германии, когда мы парились в их крошечной электрической сауне, я им рассказала о бане «по-чёрному». Так что «black sauna» их особо интересовала. Они прямо жаждали попасть в те места, куда не проникла цивилизация, где экология сохраняется не государственной политикой, а элементарным отсутствием людей.
Их просьбы я выложила Коле-Ване, на что он с жаром пообещал всё устроить в лучшем виде: и рыбалку, и парилку, и путешествие в тайгу. Мысленно потирая руки, я напускала на себя загадочный вид, туманно намекая немецким друзьям, что они получат нечто необыкновенное, что запомнится им надолго. Мне хотелось вместе с ними испытать «географический шок», насладиться их удивлением и восторгами. Я мечтала отплатить им той же монетой за гостеприимство и прекрасные дни, которые я провела в Германии.
Началось всё неплохо.
Первая удача — мы успели на паром. За это я переживала больше всего, памятуя предыдущие летние поездки, особенно ту, с Александром Дольским, исполнявшим всю ночь свои «лимирики» в застрявшем на берегу автобусе.
Вторая большая удача — в японской гостинице не только всё работало: водопровод, вентиляция, буфет, но и проживало несколько иностранных специалистов, для которых эта гостиница когда-то и строилась. Так что немцам было с кем пообщаться, и меню буфета оказалось пристойным. Я многозначительно поглядывала на немцев: вот, мол, Сибирь — это не медвежий угол. Но они, похоже, восприняли такой сервис как должное.
Явился Коля-Ваня и сообщил, что всё устроено: с баней договорился, завтра нам персонально её истопят, рыбалка послезавтра прямо с утреца, а вечером — милости просим к ним с Валентиной в гости. Пельмешек самодельных поедим, винца попьём, по-домашнему посидим.
На следующий день повела немцев в старый город, в новом-то смотреть нечего — одни панельные дома. А старый, деревянный, хоть и запущен основательно, зато колоритный — домики с резными наличниками, дворы с крепостными стенами, кое-где бревенчатые мостовые. Маргот не переставая фотографировала, а Манфред снимал на видео. Тут и наш друг подъехал на своём «лендровере», мы погрузились и отчалили.
По дороге Коля-Ваня стал расписывать, с каким трудом ему удалось эту баню для нас зарезервировать. Вся верхушка туда ходит, еле уговорил освободить на полдня. Берёзовыми дровами стопили, воду в бассейне поменяли.
— В каком ещё бассейне? — обомлела я.
— Так это лучшая баня в городе, с сауной и бассейном, частники держат, — гордо поведал Коля-Ваня.
— Ведь речь шла о деревенской бане «по-чёрному»! — Я так и представляла себе свою Алтунскую баньку с закопчённым потолком и стенами, с каменкой из тщательно подобранных камней, с деревянными ушатами, холодным предбанником…
— Такая баня иностранцам ни к чему, — возразил Коля-Ваня, — это сплошная грязь, антисанитария, а то, что я застолбил, немцам понравится, они к такому привыкли.
— Ничего себе — «привыкли»! Я их для других целей сюда везла, они экзотики хотят. Эк-зо-ти-ки! А ваша хвалёная сауна только для вас экзотика.
Коля-Ваня слегка обиделся:
— Пусть тогда к тебе на Псковщину едут, ты свою баню гарантируешь, а я, — говорит, — не могу гарантировать безопасность иностранцев в «чёрных» банях.
— А с рыбалкой как? Тоже на трейлере с сетями поедем? — я уже забеспокоилась не на шутку.
— С рыбалкой всё в порядке, — заверил мой тобольский друг. — Завтра поутру, часиков в шесть, подходите к пристани, что у парома, там вас подберёт мужик с большой лайбой и снастями.
Я не знала, как немцам сообщить о смене статуса бани. Предупреждать или нет, а может, сразу отказаться? Но — уже едем, отступать некуда. Вдруг само как-то решится: не понравится, пойдём дальше наличники фотографировать, в кремль зайдём, тюрьму посмотрим — это уж точно экзотика.
У дверей нас встречал сам хозяин, немцам это было приятно, правда, на помпезную баню они поглядывали с недоверием. Хозяин, Фёдор Евгеньевич, оказался весьма колоритным: с окладистой бородой, в рубашке-косоворотке. К тому же он бойко говорил по-немецки, так что я предоставила ему возможность самому объяснять, где чёрное, а где белое. Мои гости явно соскучились по общению на родном языке и забросали Фёдора вопросами, а он им обстоятельно и довольно уверенно отвечал. Коля-Ваня уехал, пообещав вернуться часа через три.
Мы направились вслед за хозяином в комнату, уставленную диванами и маленькими низкими столиками. Откуда-то вынырнул парнишка с самоваром, следом появилась пожилая тётка в национальной одежде и с подносом в руках. Она поставила на столы стаканы в серебряных подстаканниках, банку мёда, положила связку румяных, с маком, бубликов.
Похоже, ни раздеваться, ни париться никто не собирался. Может, это и к лучшему, вдруг за разговорами забудут про баню «по-чёрному»? Но о чём они так оживлённо беседуют? Фёдор Евгеньевич, заметив, что я ни слова не понимаю, с улыбкой пояснил:
— Земляков встретил. Мы же из немцев, перед войной сосланных. Раньше жили в Белоруссии, а потом вот в Сибирь угодили. А предки мои из тех же мест — земля Баден-Вюртемберг, там у прадеда до революции свои конюшни были.
— А как же с баней? Я-то им «по-чёрному» обещала, не знаю, как и быть.
— Так вы идите попарьтесь да искупайтесь, а мы потом тоже подойдём, если гости пожелают. Мы тут родственные связи ищем, им теперь не до бани, — на полном серьёзе заключил Фёдор.
Вот тебе, хвастунья, и баня «по-чёрному»! Я сидела одна в небольшой раздевалке с отделанными под бревно стенами, расписным, как в театре, потолком. И баня, и крохотный бассейн оказались так себе, вода жёлто-коричневого цвета попахивала торфом. Никто так и не появился, и я вернулась в «диванную». Там уже вместо самовара стояли бутылки с пивом, на тарелочках — разнорыбица, что-то мясное, сыры и сухарики. И они всё продолжали говорить по-немецки…
В гостиницу пришли поздно вечером. Манфред, раскрасневшийся от долгих разговоров и выпивки, мигом вырубился. А Маргот мне кое о чём рассказала. Оказывается,  дядя Фёдор приходится дальним родственником её близкой подруги. Это пока предположительно, надо проверять, но шанс велик. Если всё подтвердится, можно устроить им счастливую встречу на родной земле. До самой ночи мы обсуждали вероятные возможности, и в наших мечтах счастливая подруга Маргот встречала своего четвероюродного брата, а мы скромно держались неподалёку, прижав платочки к покрасневшим глазам…
Про баню «по-чёрному» никто не вспомнил.
На следующее утро, ещё шести не было, мы стояли на пристани. Манфред без конца задавал вопросы, касающиеся рыбалки: какая рыба сейчас клюёт, да на какую снасть будем ловить. Маргот старательно переводила, но я мало что понимала — не знаю этих английских слов про рыбу и снасти. Отговаривалась общими фразами о красоте утреннего тумана и глубине реки.
Мы прождали целый час, уже пристал к берегу паром, выгрузил пару внедорожников и микроавтобус с надписью «Сибирские пельмени», а мужика с лодкой все не было и не было. Немцы мои перестали улыбаться и шутить, озабоченно поглядывали вдаль, переговариваясь вполголоса.
Наконец, когда туман совсем рассеялся и выглянуло солнце, показалась довольно утлая лодчонка, плывущая к берегу. Лицо Манфреда просветлело, он вмиг повеселел и не сводил глаз с лодки. Это ничего, что поздно, перевела Маргот его слова, он читал, что рыбы в сибирских реках всегда полно, так что без улова не останемся. Да ведь рыба для нас — совсем не главное, главное — процесс.
Лодка пристала к берегу, из неё ловко выскочил небольшого росточка мужичонка, одетый, несмотря на летнее время, в зипун и ушанку. Он принялся здороваться со всеми за руку, представившись Василием. Попытку Манфреда забраться в лодку мягко, но решительно пресёк. Я подошла поближе и увидела, что весь нос лодки завален рыбой. Серебристая чешуя так и сверкала на утреннем солнце, несколько стерлядочек выделялись тёмными спинками, часть рыбы была ещё живой и разевала рты. Немцы тоже увидели рыбу и остолбенели.
Василий слегка смутился и пояснил, что с ночи не спалось, и он приехал ещё затемно. Решил разведать, где клёв хороший, да и заплыл далеко, а тут как пошла рыба — невозможно оторваться. Как такое бросишь, ведь это теперь дело редкое, чтобы хорошо клевало, не то что раньше! Ну и не заметил, как время идёт. Зато рыба — просто отличная, сейчас он её почистит, а что нам не надобно, домой отнесёт: семья у него — пятеро детей, и поросёнка на даче держат, тому рыбу только подавай.
На наши возражения и пожелания всё же отправиться на рыбную ловлю, отвечал вполне резонно: а куда ж эту рыбу девать, она протухнет, пока плаваем. Да и клёва уже нет, солнце встало — клёв сразу закончился, теперь только на вечернюю зорьку если… Поняв, что мы крайне недовольны, с виноватым видом принялся извиняться и сетовать на свой азарт. Всё, мол, забыл, когда клёв бешеный начался, вот, думал, ещё только одну вытащит — и сразу на берег.
Я пересказала немцам его оправдания, и Манфред вдруг засмеялся и сказал, что поступил бы так же, не смог бы всё бросить и к берегу поплыть. Услыхав в моём изложении ответ Манфреда, Василий мигом приободрился и тут же предложил ехать к нему на дачу — там как раз всё его семейство. Они настоящий пир устроят, лес рядом, малины, брусники поесть можно, искупаться, самоварчик на шишках, водочки выпьем, шашлычков сготовим, с вечера замочены. Нам ничего не оставалось, как согласиться, других планов на сегодняшний день всё равно не было, а тут всё же какая-никакая — экзотика.
Дача оказалась не так близко, как Василий обещал. Вообще, путешествуя по Европе, я заметила, что расстояние — дело весьма относительное, причём его восприятие зависит от многих факторов. В частности, чем больше страна, в которой живёт человек, тем короче ему кажутся маршруты. К примеру, для меня проехать всю Германию с востока на запад — это недалеко, всего 600 километров, до моей псковской дачи почти столько же, всего каких-то семь часов пути. Для немцев же такой путь — даль несусветная. Видимо, живя на необъятных просторах Сибири и колеся по ней уже много лет — Василий работал шофёром грузовика, — привыкаешь мерить расстояния не километрами, а световыми днями: от зари до зари можно добраться, значит — близко.
Приехали мы уже к полудню, изрядно голодные. На счастье, стол был накрыт, и, пока хозяйка и старшие дочери чистили и готовили рыбу, нас потчевали закусками: солёными рыжиками, копчёным угрём, свининой с картошкой, огурчиками и помидорами прямо из теплиц — всё своё, домашнее.
Водка не сходила со стола, и, к моему удивлению, Манфред пил одну за одной, практически не пьянея. В Германии я такого за ним не замечала, он вообще водки не пил, потягивал пиво и вино, и то в меру. На его вопрос, нет ли пива, сразу целый ящик из подвала достали, но предложили пить с водкой — иначе какой толк! Манфред, несмотря на мои предостережения, послушался хозяев и вообще как-то перебазировался ближе к местным. Его облепили девки и молодухи, подкладывая и подливая, Маргот только посмеивалась. Местные подходили и подходили, всем хотелось поздороваться с «живыми» немцами, да и выпить за знакомство.
В какой-то момент я обнаружила, что Манфред исчез, но вскоре он нашёлся сладко спящим на коротенькой детской кроватке в дачном домике. Ноги его наполовину свисали, на губах застыла блаженная улыбка. С его «уходом на покой» гости быстро разбрелись, да и хозяева засобирались в город. Но Манфреда никак не удавалось поднять, на все наши попытки он улыбался сквозь сон, что-то бормотал и даже напевал. С большим трудом нам удалось чуть не волоком дотащить его до машины. В пути Манфред пришёл в себя и всё повторял: «водка без пива — деньги на ветер», — эту фразу он выучил от мужиков, и хотя страшно коверкал слова, понять было можно.
Возле гостиницы нас высадили, и мы пошли, поддерживая Манфреда с двух сторон. Маргот уговаривала его вести себя тихо, когда будем проходить мимо консьержки. Манфред пообещал, но, как только мы вошли в холл, он стал выделывать ногами разные кренделя и к тому же запел — громко и фальшиво. Мы еле его удержали и поспешили к лифту под сердитым взглядом хранительницы порядка. Уже перед самым лифтом Манфред слегка нас отстранил, обернулся и подмигнул консьержке. В лифт он вошёл совершенно самостоятельно, держась прямо и сияя своей белозубой улыбкой. Но лишь дверцы закрылись, снова обмяк и повис на наших руках. В номере с трудом его раздели и уложили, всё рвался в ресторан — продолжать. Но Маргот на него прикрикнула, и он немедленно успокоился и уснул — до самого утра…
В день отъезда жара стояла нестерпимая. Пока ехали до Тюменского аэропорта, было сносно — работал кондиционер. Но как только оказались в здании аэровокзала, будто в парилку попали. Народу было – тьма. Вскоре выяснилось, что это пассажиры предыдущих рейсов, отменённых из-за отсутствия топлива.
Да, это только в нашей стране, причём в нефтедобывающем регионе, самолёты не летают по причине отсутствия керосина. Тут же вспомнился маслозавод на Псковщине, стада коров, снующие молоковозы — и полное отсутствие масла в местных магазинах. А повальная нищета в Якутии, добывающей алмазы… Необъятная Родина, как ты бесхозяйственна!..
Народ всё прибывал, информационные табло потухли. К начальнику вокзала пробилась, сказав заветные слова: «У меня иностранцы». Нас тут же определили в чистую и безликую комнату — зону VIP. Правда, в кафе кроме жевательной резинки и бутылок с минеральной водой ничего не было, зато стоял телевизор, и, усадив моих друзей, я ушла наводить справки и устраивать наш быт.
Выяснилось, что до утра самолётов не будет. Есть небольшая гостиница неподалёку, там какой-то буфет. Хотелось вернуться в Тобольск, но туда три часа плюс паром, на который можно не успеть. Да и ехать не на чем. Сообщила обо всём Маргот, решили ночевать в гостинице. Пока мы обсуждали, Манфред неотрывно смотрел в телевизор. Приглядевшись, я поняла, что там показывают военные хроники времён Великой Отечественной. Это как раз то, что надо немцам в подобных обстоятельствах. Хорошо хоть не понимают закадровый текст!
Пока шли к гостинице, подверглись атакам комаров и мошки. Никогда с таким буйством не сталкивалась, не говоря уже о немцах: у них по государственной программе с комарами было покончено ещё в пятидесятых. С мошкой они и вовсе дел не имели, а тут такое нашествие. Вначале мои друзья отмахивались, посмеиваясь, потом ускорили шаг, размахивая предметами одежды, последние метры бежали молча, стиснув зубы. В гостинице мест, конечно, не оказалось. Но заветные слова возымели действие, и нам выделили резервный одноместный номер — всё, что смогли. Немцы скромненько улеглись на целомудренной одноместной кроватке, а я бобиком устроилась на коврике — но и этому все были рады…
Мы в Питере, собираем вещи. Завтра отходит паром «Анна Каренина», увозит моих друзей. Манфред не скрывает радости. Ему до чёртиков надоела эта «экзотика», он хочет домой, к своим делам и привычному комфорту. «Штадт-кафе, штадт-кафе», — как заклинание повторяет Манфред, укладывая зубную пасту и прочие мелочи. Он великодушно оставляет нам несколько ящиков с минералкой, пивом и тоником, привезённых из Германии. Завтра вечером он уже будет сидеть в своём любимом кафе, что за углом, пить светлое живое пиво, вкушать горячие немецкие колбаски и рассказывать про дикие края, Sibirien, где нет никаких медведей, зато водится так много рыбы!
В разгар сборов звонит Иван Уралов и спрашивает, как наши гости возвращаются: самолётом или на пароме? И знаем ли мы, что «Анна Каренина» сегодня ночью сгорела?
Вот это номер! Я сообщаю об этом Маргот, и она тут же звонит куда-то, видимо в «Морской вокзал» или в своё агентство. Действительно, вчера вечером на пароме «Анна Каренина» возник пожар, который в настоящее время потушен, но все рейсы отменены. Маргот вдруг начинает хохотать, да так заразительно, что я к ней немедленно присоединяюсь.
— Сгорела? Анна Каренина сгорела?! Не кинулась под поезд, нет?! Не утонула, нет?! Ха-ха-ха, сгорела! — с Маргот творилось что-то неописуемое, слёзы текли из глаз от смеха. В конце концов, мы повалились с ней на кровать и начали кататься, повторяя: — Сгорела, а не бросилась под поезд!
Манфред глядел на нас сначала с улыбкой, потом сам начал смеяться, спрашивая у Маргот, в чем дело. Услышав новость, он моментально переменился, лицо стало серьёзным и сердитым, он сказал что-то типа: «Ничего смешного не вижу, тут беда, а вы хохочете». Но потом, походив кругами с трагическим видом, не выдержал и повалился на кровать, громче нас хохоча и дрыгая ногами.
Мы досмеялись чуть не до икоты. Потом вернули в автобус ящики с напитками  и поехали в порт. Там долго ходили по разным кабинетам, утрясали дела со страховкой и обратными билетами. Безлошадных отправили самолётом. В результате набралось полтора десятка машин. Манфред предложил объединиться и ехать колонной — в Прибалтике участились грабежи на дорогах. Их автобус шёл первым, Маргот достала свой аккордеон, и бодрая музыка зазвучала на привокзальной площади. Так под звуки аккордеона колонна двинулась в путь, а я махала вслед и кричала: «Контакт — есть контакт!».

Часть 6. Бандитский наезд
1993 год
Письмо Лёли
7 октября 1993 г.
Нью-Йорк
Привет, Мариночка, дорогая! До сих пор не прочла твоего письма, хотя Сан Палыч его привёз, но пока не донёс. Напишу то, что есть, а есть мало что нового. Если писать о новостях, то получится, что я жалуюсь, потому что новости все до уродства невесёлые. Однако я думаю, что мы научились в Америке более лёгкому, что ли, отношению к жизни.
Начать с того, что Валера потерял работу, а я перебиваюсь редкими случайными заработками. Но! Не спеши нас оплакивать, поскольку, тьфу-тьфу, Валерку всё же устроили по протекции в ресторан на Манхеттене (пока мальчиком на побегушках, потом, возможно, официантом), и он уже начал там работать. Сейчас три часа ночи, его ещё нет, и я жду.
Газеты нас «не хочут» или, может, судьба всё время задницей поворачивается: обратилась я в одну, показавшуюся неплохой и грамотной, — «Новый меридиан», редактор её, в отличие от здешних, не злой и со вкусом, откликнулся, а потом замолчал. Газетка, смотрю, тихо скурвилась — начала печатать дайджесты и анекдоты о кинозвёздах. Оказалось, наш редактор был убран теми, кто, как ты понимаешь, заказывает музыку, теперь роет траншеи на какой-то стройке, бедолага.
Вообще все русские издания, которые мне здесь суждено было видеть, хромают на обе ноги. Купила журнал с претенциозным названием «Путник» — на одной полосе 38 орфографических ошибок, не считая синтаксиса и стиля. В редакторской статье! Звоню им, спрашиваю: корректор не нужен? Нет, отвечают, мы и сами прекрасно справляемся.
Я рада, что у Линки мальчик: Тон хотел сына, а Линка переживала, что будет девочка. Как он выглядит? Как назвали малыша?
Мариночка, я по тебе скучаю. Вот бы посидеть у тебя на кухне за чаем! Я знаю, что ты там в делах по уши, но от тебя (единственной!) приходят письма. Ты, похоже, одна не забыла о нашем существовании. Валерка ворчит, что «Марина за своими бизнесовыми делами не видит объективной реальности и жалеет нас потому, что не понимает нашего преимущества». А преимущество в том, что нас от российских беспорядков отделяет океан, следовательно, мы как бы защищены водным пространством от огня русских революций и диктатур…
Марина, попроси Юру, пусть он напишет для нас парочку успокоительных изречений Шри Ауробинды, а то мы что-то разучились философски смотреть на вещи.
Целую 100 раз. Лёля


ПОДСТАВА
Сворачиваю с Австрийской площади на улицу Мира. Ещё пять минут, и я буду на месте. С момента звонка Юры прошло не более получаса. «Слушай, тут что-то случилось, — сказал он тусклым голосом. — На нас вроде наехали, правда, без меня, но Саша думает, что тебе надо обязательно подъехать…». Слышу характерный тембр Голубина: «Саша уже ничего не думает, Саше нечем думать».
Кто и зачем наехал, более-менее понятно. Скоро придёт техника, Жека об этом, конечно, прознал и подослал свою крышу. Обидно ему, что оборудование не к нему едет, а к бывшему партнёру Сашке. Ну, сам виноват, что мне не поверил. Не дождался результата, отказался от  всего, что мы с ним вместе придумали три года назад.
Так и вижу болезненно-зелёное Женькино лицо. Вредное производство по двенадцать часов в сутки. Шелкография — остро пахнущие ацетоном и ещё какой-то дрянью краски, сохнущие тут же, в большом зале очередной бани. У Жеки всё всегда в банях происходит, в крайнем случае, в прачечных. Какие-то у него отношения с банно-прачечным комбинатом. У Сани всё солиднее: образовательная сфера, вот и сейчас в школе сидим, даже вход отдельный. Вот они, значит, с этого отдельного входа и зашли…
Что-то меня во всём этом напрягает. Ну не должен был Жека бандитов подогнать — полюбовно ведь разошлись – никто никому ничем не обязан. Ему просто в очередной раз надоело ждать, а у Сани свежая идея появилась: «Погоди, зачем устаревшую технику покупать? Ты Женьку не слушай, он отравлен вредными парами и позитивно мыслить разучился. Что толку от шелкухи, от допотопных полуавтоматов — это вчерашний день. Нужна современная репро-студия, открытая издательская система. За ней будущее, пока только в Штатах работает, немного есть в Германии. Спецификацию контракта ещё можно поменять?»
Во Внешторге посмотрели тяжёлым взглядом: меняйте, что хотите, всё равно средства Внешэкономбанка заморожены, продажи стоят. С Тоном проблем не было, судя по всему, это именно его идея. То, что сказал мне внешторговский мужик, я оставила при себе, даже с Юрой не поделилась. Пока технику подберём, пока о цене договоримся, авось всё разморозится. И вот не прошло и года, а компьютеры наши и прочие прибамбасы уже едут малой скоростью: какие из Штатов, какие из Голландии, а что-то даже ползёт из Японии. За что же наезд, всё ведь по-честному?
Звоню в дверь парадной. Ирка открывает, глаза белые, голос срывается:
— Ой, что теперь делать, что делать… Повезло, что вас не было. Сашу били, нас всех лицом к стене…
Ирка хоть работает на нас двоих за секретаря и за бухгалтера, но Сашке предана, а меня просто терпит. Выть воет, но с макияжем всё в порядке: не хочет перед шефом быть зарёванной простушкой. Виталик, единственный мой кадр, держится поближе к Андрюхе Глазову, Сашкиному технарю. Андрей глаз не подымает, молчит, зато Саша — тут же ко мне. Рассказывает быстро, убедительно.
В отель «Невский Палас» пришли с портфолио. Клиентам понравилось, хотели дать большой заказ, но их служба безопасности — ни в какую. Нас Келин, мол, который год обслуживает, всё по уму, нет резона менять.
Келин — это Жека и есть. То, что он «Палас» прибрал и гонит им рекламу, это даже я знаю. Бухаюсь в единственное кресло, мысли так и мечутся.
— Саш, а зачем ты туда сунулся, Палас ведь Жекина вотчина? — вопрос не праздный, это ведь не шуточки.
Саша спокоен, руки в карманах, глаза смотрят ясно:
— Мы вместе заказ надыбали, именно мои эскизы прошли. Жека ведь с людьми и разговаривать не умеет, ты же знаешь — гнусавит что-то упадническое. Я всё устроил, почему отдавать должен?
Что-то тут не так. До сих пор с клиентами проблем не было, делили по-честному, без претензий. Уже год не пересекаемся, политес держим. А тут — на тебе, и не что-нибудь, а «Невский Палас». Там ведь тамбовские…
— Знаешь, там теперь тамбовские ребята всем заправляют, и Жеку они уже год как прикрывают. Во вляпались-то… Как назло, крыши у нас нет, не знаю, что теперь делать будем, — Саша встаёт рядом со мной на колени, снизу вверх заглядывает в глаза, — Придётся под тамбовских идти, или они нас уделают. Технику не получим, у них на таможне всё схвачено.
Ах, красив Сашка, и с подходом, и умница. Вижу, синяк на скуле и глаз припух маленько. Значит, и правда, били. Не сильно, просто для острастки, но Саньку хватило.
— Если договоримся с ними, всё путём будет, они и нас станут охранять. Всё равно ведь кто-то нужен, скоро машины получим, производство откроем, наезжать начнут со всех сторон.
И тут, не знаю почему, я вдруг ляпнула:
— У меня, Сань, крыша есть, уже два месяца под ними работаю…  как раз хотела тебе рассказать…
Сашкины глаза мгновенно похолодели, голос напрягся:
— Ты о чём, какая крыша? Кто? Когда ты успела?! Ты им деньги уже платила?!
Эх, выдал себя партнёр мой верный! По понятиям — если заплатил, значит, сдался — не помню, кто-то мне это рассказывал. Отвечаю спокойно:
— Заплатила за 2 месяца, так что всё…
Ирка вдруг как фурия налетела, подняла визг:
— Это неправда, ничего вы не платили, я бы знала, ведь ключ от сейфа только у меня!
Ага, и эта сорвалась. Да вы, ребята, похоже, в сговоре. Точно! И с Жекой договорились, и с тамбовскими. А зачем, зачем, зачем??? Да чтоб тебя, дурёха, от дела отодвинуть. Мавр сделал своё дело, мавр может удалиться. Нечего играть в мужские игры, бабки добыла и отвали. Вот, значит, как… А с Тобольским комбинатом как будете договариваться, лизинг оплачивать, на меня ведь все бумаги? Так ты и будешь, дурочка, платить, это тебе мы позволим сделать… Всё продумано, всё учтено…
— Что за крыша-то у тебя? Ты где её нашла? — Сашка, похоже, оправился после первого шока, решил выпытать детали.
— Да мне тут друзья-художники посоветовали. Вызволяли пропавшие за кордоном картины, вот и обратились… — на ходу сочиняла я, а сама судорожно пыталась решить, к кому действительно за помощью идти.
Сашка, похоже, моё смятение понял правильно и опять заговорил ласково и уверенно:
— Послушай, ну нет у тебя никакой крыши, признайся, что нет… Ну, давай заплатим ребятам, всего по полтинничку с носа, они по-божески берут, не обдирают.
Он так и стоял на коленях, голову на стол положил, проникновенно сбоку в глаза заглядывает, правду прочесть пытается.
Кто же мне про крышу ну совсем недавно говорил? Фабрика какая-то, мебель делают, владелец — художник, Муху закончил и в Академии курс архитектуры, дед его Володарку на углу Мойки проектировал… Стоп, вспомнила. Это Иван Уралов говорил про Евгения Дитриха, про его мебельную «Фабрику», у него, мол, спецназовцы контору охраняют, серьёзные ребята. А к чему разговор-то был? Так именно про мою технику речь и зашла. Я сказала, что получу скоро, а Иван про таможню ужастики рассказывал, как они там бандитам информацию сливают о поступающем грузе. Ещё сказал: если будут проблемы, обращайся, Дитриха попросим, он поможет.
— Да не могу я, заплатила уже, меня спецназ охраняет, — вот так, холодно и жёстко, не отводя взгляда.
Сашка медленно встал с колен, в последний раз мазнул взглядом по моему лицу и с расстановкой припечатал:
— Тогда тебе легче, а мне придётся сдаваться тамбовским. Так что, прости, дела врозь, — кожанку взял и вышел.

УГРОЗА
Сижу дома, жду звонка. Из Тобольска должен приехать гонец, привезти рукопись и деньги на издание. Лёнька на диване что-то читает, время от времени задавая мне один и тот же вопрос: почему никто не звонит? Наконец звонок раздаётся.
— Алё, это квартира Важовой? — типично провинциальная манера, тобольские всегда так начинают.
— Да, а вы уже приехали? — как можно радостнее спрашиваю я, ведь заказ везут.
— Это Коля тамбовский, — говорят на другом конце провода.
Сердце моё на мгновение замирает, я сразу всё понимаю, но пытаюсь оттянуть неприятное.
— Коля, привет! — радостно воплю в трубку. — Мы уже с Лёней тебя заждались, — импровизирую я, делая упор на слове «Лёня», пусть знают, что я не одна.
Лёнька тоже улыбается, предвкушая гостей и новое общение.
— Ты чё, не поняла, тамбовский я, поговорить надо, — грубо, но несколько обескураженно разъясняет трубка.
— Конечно, поговорим, сейчас как раз все наши должны подъехать, они тебя будут рады видеть, — гну я свою линию.
— Ты чего-то не врубаешься, слышь? Тамбовскую банду знаешь? Так вот я оттуда, — теряет терпение мой собеседник.
Дальше комедию ломать бессмысленно, и я просто кладу трубку. «Мама, кто это?» — беспокоится Лёнька. Он видит, как я побледнела, и понимает — что-то случилось. Нас двое в квартире, никто не собирается приходить и нас спасать, замок пустяшный — для добрых людей, Юрка на гастролях с группой «Русские». Какой же телефон милиции: ноль два или ноль три?
Опять звонок. Беру трубку — вдруг всё-таки посланец с рукописью?
— Ты трубки-то не кидай, а то по-другому придётся говорить. Я сейчас приеду, смотри, чтоб без глупостей.
Сажусь на диван и плачу. Лёнька подвывает рядом. Опять звонок, хватаю трубку.
— Это квартира Важовой? — голос другой, любезный и интеллигентный.
— Да, вы из Тобольска? Где вы сейчас? — спрашиваю, стараясь не выдать своё состояние.
— Я уже в гостинице и завтра утром готов прибыть, куда скажете.
— А сейчас нельзя? Вас как зовут? Толя, очень рукопись нужна, да и деньги тоже, — стараюсь держаться как можно спокойнее, но спазмы сжимают горло. Чувствую некоторое замешательство на том конце провода. Нет, его нельзя упустить: — Можете прямо сейчас приехать?
Посланец явно имеет другие планы, но, в конце концов, обещает подъехать. Это нас немного приободряет, Лёнька перестаёт реветь, мы начинаем прислушиваться к звукам на лестнице. Проходит полчаса, мы с сыном сидим на диване обнявшись, я тихонько его уговариваю: «Ничего не бойся, мы им не откроем, дверь они ломать не будут, да и Толя вот-вот подъедет».
Звонок. Кто пришёл: Толя или тамбовский? Подхожу к двери, Лёнька опять принимается плакать, на сей раз беззвучно.
— Марин, это я, Саша. Открой, пожалуйста, поговорить надо, — Сашкин голос полон душевности, но меня уже не обмануть.
— Ты один? — спрашиваю.
Молчание. Не дождавшись ответа, решительно выпаливаю:
— Саша, если бы ты был один, я бы тебя пустила, но с твоими новыми друзьями говорить не буду. С минуты на минуту подъедет Тобольская делегация, ребята крепкие, сибиряки. Так что уходите по-хорошему.
— Зря ты так, мы просто поговорить хотим, дела обсудить, — Сашка явно выполняет возложенную миссию, как будто в любительском спектакле играет.
— Будете разговаривать с моей службой безопасности, — отрезаю я.
— Так дай телефончик твоей службы, — голос Коли тамбовского узнаю сразу, — или нет у тебя ничего? Слышь, Сань, она на понт берёт, нет у неё никакой крыши.
— Да, Саша, докатился ты, с бандитами связался, а ещё художник…
Лёнька начинает реветь в голос, дядю Сашу он любит, дружит с его дочкой, а тут вот как всё повернулось… Сашка что-то говорит напарнику, не разобрать, только слышу ответ: «Так что тянуть-то, надо сразу всё порешить, слыхал, что шеф сказал: сегодня». Потом пререкания, Сашкины миротворческие интонации — и тишина. Ушли.
Сидим с Лёнькой на диване, свет не зажигаем, не разговариваем, не едим, не пьём. Ждём. Или тамбовские вернутся, или Толя придёт. Часа три просидели.
Гонец приехал чуть не к ночи, от него пахло коньяком и импортным одеколоном, он что-то заливал про срочные дела, потом достал кейс, открыл его и вынул папку с рукописью. Остальная часть кейса была заполнена пачками долларовых банкнот, они скользили и выпадали, заваливались под стол, Лёнька лазил доставать. Мы никогда не видели такой уймы денег.
Толя был в благодушном и весёлом настроении, заказал до кучи фирменный стиль для его новой компании. Правда, названия ещё нет, но, если мы что-нибудь придумаем, он готов заплатить. Чем компания занимается? Всем понемногу, в основном — нефть, химия всякая, ну и транспорт, охрана грузов. Короче, сколько нужно, столько и заплатит. Достал две пачки, спросил: «Хватит для начала?». Я кивнула, не решаясь спросить, сколько там денег. Ушёл, не взяв расписки.
Спустя час мы обнаружили ещё одну пачку зелёных, завалившуюся за диванную подушку. Стали звонить в гостиницу, никто трубку не брал. Только на следующий день к вечеру его удалось поймать. К находке отнёсся спокойно. Пообещал заехать, но так и не появился. За фирменным стилем тоже не приехал, хотя мы очень старались. В пачке было полторы тысячи долларов. Они хранились целый год, потом ушли в дело. Мы думали, что с Толей что-то случилось. Оказалось, нет, просто у него очень много дел. Не до мелочей ему.

«ФАБРИКА» ДИТРИХА
«Фабрика» располагалась на Парнасе, вдали от жилых кварталов и метро. Почему-то к  Дитриху надо было ехать ночью. Вернее, он работал и жил на своей «Фабрике», не разбирая времени суток. Иногда люди попадали к нему и застревали на несколько дней. Их кормили, развлекали, укладывали спать на диваны, опять кормили. У него вообще был пунктик на кормёжке. Сам Дитрих где-то поблизости вёл бесконечные переговоры либо уезжал на несколько часов, а то заваливался спать посреди дня. Параллельно шла обычная производственная текучка: автобусы привозили и отвозили смены рабочих, круглосуточно что-то готовила столовая, работали комнаты отдыха, медпункт.
За мной приехал джип с тонированными стёклами, был второй час ночи, безумно хотелось спать. Добирались долго, кого-то ждали у закрытого метро, так и не дождавшись, приехали на «Фабрику». Ко мне вышел взлохмаченный молодой человек, провёл в приёмную и велел ждать. Из кабинета то и дело доносились выкрики, там явно ругались.
Часа через полтора, когда я вовсю клевала носом, дверь кабинета открылась, высунулась светло-рыжая шевелюра, потом появилась плотная фигура, и я услышала: «Так, и что мы тут сидим?». Никогда прежде я Дитриха не видела, но это явно был он. «Что-нибудь ела?» — и, не дождавшись ответа, подхватил меня под руку и повёл к лифту. Вслед из кабинета раздались возмущённые голоса: «Мы когда-нибудь примем решение? Третий день сидим, нас дома потеряли. Женька, вернись сейчас же!».
Дверцы лифта открылись, и мы попали прямо в столовую. Народу в ней почти не было, на некоторых столах стояли салаты и хлебницы. «Маша, дай нам чего-нибудь горячего», — крикнул Евгений в окошко раздачи. Появилась пышная тётенька и бодро отрапортовала: «Горячего ничего нет, только творог со сметаной». Мы поели творог, который оказался очень свежим, прямо деревенским, запили всё компотом из персиков. Дитрих молчал, я тоже.
Когда встали из-за стола, он сказал: «Пойдём ко мне, а то нам будут мешать эти изверги». Заметив мою неуверенность, уточнил: «Не бойся, я деловых партнёров не лапаю». Мы ещё поездили на лифте, потом прошли через несколько коридоров, неожиданно вышли в какую-то оранжерею и, наконец, попали в кабинет, тесно уставленный столами, стульями и шкафами. С трудом протиснулись к одному из столов и сели друг против друга.
— Ну, давай рассказывай, что там у тебя стряслось, — велел Дитрих, а сам откинулся в кресле и застыл — глаза в потолок. Мой рассказ он перебивал вопросами, на мой взгляд, к делу не относящимися. Я не успела дойти до сути проблемы, как Евгений вдруг хлопнул по столу обеими руками:
— Хватит, я понял, я всё уже понял, — и что-то написал на листке ежедневника. Развернул листок ко мне, я прочла: «12 тысяч».
— Понятно? Тогда договорились. Тебе позвонят от меня завтра. Всё решим, не дрейфь. А сейчас тебя отвезут домой. Технику когда получаешь? Отлично, поставим сюда, у меня как раз цех отремонтировали. Да не волнуйся ты за специалистов, будем их возить, кормить, куда они денутся? Денег хороших положим. И клиентов будем доставлять, всё наладим, не тушуйся. Главное, помни, кто тебе помог.
Домой я приехала уже под утро. Спать не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Да, попала ты, девочка, из огня да в полымя. Может, на «тамбовских» нужно было соглашаться за полтинник в месяц?
СТРЕЛКА
Весь следующий день ждала звонка. Не выходила из дома, Лёньку в школу не пустила. Сидели и мастерили из картона модели самолётов. К ночи мне уже стало всё равно. Позвонить, что ли, Сашке, согласиться на встречу? Но удержалась, а рано утром раздался звонок. Спокойный, уверенный голос, доброжелательный, но без эмоций. Сказал, чтоб пришла к шести вечера. Назвал адрес. Рядом ТЮЗ, отметила я про себя, когда-то ходила в театр каждую неделю…
Меня ждали трое. Все, как на подбор, молодые, высокие, с короткой стрижкой, будто братья. Старший начал расспрашивать, сразу предупредил: говорить только правду, иначе помогать не будут. Временами они переглядывались между собой, а когда про Колю «тамбовского» зашла речь, старший спросил: «У него на правой руке нет указательного пальца?» Я сказала, что ни Коли, ни, тем более, его пальцев не видела, общалась с голосами.
Всё выслушал, велел ненадолго выйти. Когда позвал обратно, стал инструктировать: «С нами договорилась два месяца назад. Платишь по пятьсот баксов. Деньги берёшь из своих сбережений. Возможно, скоро придётся на встречу сходить. Мы будем с тобой. О сегодняшнем разговоре никому не говори, даже мужу. Если что-то экстренное, вот номер телефона. Это дежурный, скажешь, что Паша нужен, я тебе перезвоню. Всё поняла? Ну, тогда пока».
Изматывающее томление ожидания. Чего? Команды, считай, что нет, Виталик, единственный технарь, подался к Сашке, на меня при встрече смотрит дерзко, с вызовом. Делаю последнюю попытку договориться с Сашкой: у него есть Андрюха «со товарищи», можно на условиях фифти-фифти держать производство. Сашка, похоже, не против, берёт тайм-аут до вечера, с Андреем будет совещаться. Вечером звонит мрачный: не соглашаются технари, упёрлись.
Видимо, доли меж собой поделить не могут.
Наконец, мы получаем первую партию техники, которую закупили по Сашкиным каналам. И обнаруживаем, что в поставке нет программного обеспечения. По сути, самый современный, самый компактный и самый дорогой предмет — цветной сканер — мёртв. Звонит Тон, предлагает встретиться. Идём вдвоём с Юрой, мы партнёры, всё решаем сообща.
Вот знакомая дверь школы, встречает Ирка, в лицо не смотрит. В кабинете Сашка, Андрей и Тон Гуссенс. Все трое как-то подозрительно приветливы. Гуссенс то говорит по-английски, то переходит на плохой русский. Говорит: «ищи Чечня, Грозный» и смеётся. Андрей более конкретен. Они, мол, старались, нашли оборудование по мизерной цене, теперь интересы не совпадают, хотели бы получить за труды. А пока не получат, программное обеспечение будет у них.
«Сколько же вы хотите за работу?» — спрашиваю я. Андрей достаёт какие-то расчёты, видно, что не один день на них потрачен, так сказать, обоснование готовили. Мне трудно уследить за ходом мыслей, я жду итоговую цифру. «Я не ослышалась, ты сказал пятьдесят тысяч?» — это треть стоимости контракта, в котором, кроме семи единиц техники, ещё расходные материалы, микроавтобус, что-то для офиса.
Это шантаж. Это война. Мы молча встаём и идём к двери, слыша вдогонку Сашкино: «А какие ваши условия? Можно немного сбавить». Будем звонить ребятам, — говорю я Юре на улице, — другого выхода нет.
Пара дней проходит как в тумане: крыши договариваются о времени и месте встречи. Это среда, бар гостиницы «Астория», 18 часов. Последний инструктаж получаю по телефону: «Придёшь одна, не опаздывай. Если не приходишь, автоматом твоя вина, придётся платить».
В 17.30 хлопаю рюмку коньяка, беру деньги на такси и выхожу, чмокнув Юру в щёку. Он волнуется, но со мной ему нельзя.
Никогда не была в баре «Астории». Но захожу смело, ещё больше успокаиваюсь, увидев своих «братцев-спецназовцев». Они делают мне знак присесть рядом. Павел шёпотом говорит: «Саша твой сказался больным, язва вроде у него. За ним поехали, сейчас привезут».
Ах, Саша, Саша, не сказался ты больным, как все думают, у тебя ведь действительно язва, и операция была, и диета назначена. Хотя какая теперь диета — ты за какой-то месяц превратился из талантливого и обаятельного художника в подбандитка и шантажиста. А это ведь даром не проходит. Вот двое твоих «шкафов» дежурят у входа. Лица грубые, лбы низкие, глаза медвежьи. Кто из них Коля? Машинально смотрю на пальцы, вдруг указательного у кого-то не хватает.
Рядом – мои орлы. По тому, как общаются, чувствуется, что крыши друг с другом знакомы. «Брать случалось, но потом приходилось отпускать, — поясняет Паша. — На каждом — не одно мокрое дело. Да ты не бойся, в „Астории“ только базарят, стрелки забивают. Серьёзных разборок здесь не бывает, всё же интурист кругом, начальство не допустит».
Наконец появляется Саша. Бледен до зелени, вязаная шапка натянута до бровей. За  спиной два амбала, почти конвоируют. Да, хороша у тебя крыша… Меня увидал, кивнул, силится улыбнуться. За длинный стол садимся друг против друга. Наши охранники — по бокам. Никто не курит, перед каждым стакан минералки. Сашке велят говорить первому. Он на удивление спокоен, уже собрался, голос не дрожит, смотрит на меня смело. Говорит, что я нечестно поступила, ребят использовала и обманула, всё себе забрала, за работу платить не хочу. Они вынуждены до выяснения удерживать рабочие программы.
— Что скажешь? — обращается ко мне один из тамбовских. По всему, он тут главный: речь внятная, в глазах признаки интеллекта.
— И пусть расскажет, как это у неё вдруг крыша появилась, когда мы первыми договаривались, — «узнаю брата Колю», рожа такая же противная, как и хриплый голос. Так и есть, указательного пальца не хватает!
Рассказываю, как учили. Сашка внимательно смотрит мне в глаза и качает головой: вру, мол.
— Так почему платить не хочешь, из дела выпихнула? — с нажимом спрашивает главный.
— Ничего подобного, я предложила Саше фифти-фифти, он отказался.
— Как это отказался? — это уже Сашке вопрос. — Она действительно тебе половину в деле предлагала?
Сашка опускает голову, потом резко подымает глаза, которые встречаются с моими.
Сейчас скажу, что ты мне ничего не предлагала, — читаю его мысли.
Не скажешь, слишком многие из твоей команды про это знают, кто-то да расколется. 
Тогда мне конец, ты понимаешь это? 
Мне жаль, но другого выхода нет. Тем более, что это правда. 
А про крышу ведь соврала, признайся. 
Это самооборона, но всё равно прости…
Весь мысленный диалог длится не более пяти секунд. Наконец, Сашка неохотно произносит:
— Да, предлагала.
— Так ты что, отказался? Почему?
— Его технари отказались, а без них он мне не нужен, — объясняю я за Сашку, тот медленно кивает.
Обстановка мгновенно меняется. Мои заступники, до сих пор молчавшие, резко встают из-за стола, за ними поднимаются и «тамбовские». Они не смотрят на Сашку, как будто сами по себе пришли, а вовсе не клиента спасать. Паша мне спокойно говорит:
— Ну, всё, порядок, можешь идти, — и с улыбкой добавляет: — Поздравляю с боевым крещением.
Сашке велят ждать, решается его судьба. Мы с ним подходим к окну, смотрим на заснеженный Исаакий. Голубин нервно улыбается.
— У тебя, правда, с желудком плохо?
Он кивает, глаза голубые, светлые, взгляд не отводит.
— Скорая была, хотели в больницу, а тут мои явились, — Саня усмехается, ситуация гротесковая. Он смотрит на «своих», потом на «моих» и резюмирует: — А твои ребята ничего, я бы от таких не отказался.
Поздно, Сашенька, придётся тебе на «своих» ещё пять лет пахать, отрабатывая и ложный вызов, и отказ от выгодного сотрудничества, и пресловутый «Невский Палас». Мы с тобой ещё встретимся, и руки друг другу пожмём, ты будешь рассказывать, что надоел тебе этот дизайн, что ты теперь администратором в Белосельских-Белозерских и всё путём. Но это будет лет через десять, а пока мы выходим из «Астории» в окружении кто братвы, кто спецназа.
Всё, разборки закончились.
Орлов своих я больше не встречала. Дитрих дал нам под офис полквартиры на Садовой, денег за неё не брал, про двенадцать тысяч не вспоминал. Остальную часть помещения занимал офис его мебельной «Фабрики», нас кормили вкусными домашними обедами – видимо, питание было главной фишкой Дитриха.

Часть 7. Барон Тизенгаузен
1994 год
Письмо Лёли
3 ноября 1994 г.
Нью-Йорк
Марина, Юра, здравствуйте!
Сегодня исполнилось ровно 5 лет, как мы в Штатах. А как будто уехали только вчера! Хотелось бы пожаловаться на быт и суету, наподобие Марины Ивановны Цветаевой в изгнании, но быта в общем-то нет, наше подвальное существование бытом не назовёшь, хотя я развела цветы и завела кота. А суеты тоже нет, сижу дома, изредка пришивая пуговицы на разные рубашки, или хожу по определённым адресам, предлагая себя в прислуги многосемейным хасидам (это ортодоксальные евреи, которые рожают по 10–15 детишек). Я им пока не нравлюсь.
Горничной в гостиницу меня не взяли, сказали, что для этой работы я выгляжу слишком хрупкой. Хотя я здесь, по-моему, не похудела, а наоборот. Язык мой по-прежнему такой же мекающий и бекающий, несмотря на пополнившийся словарный запас. Парадоксально, но по телефону я, не видя собеседника, говорю увереннее. Когда я говорю по-английски с Даней, он бесится и уверяет, что с моим произношением мне лучше не открывать рта, и вообще: мы русские, и дома он хочет слышать русскую речь.
Ты пишешь, что одна ваша знакомая ездила в Штаты, работала сиделкой, привезла кучу денег и т. д. Охотно верю при одном «но»: американцы, как правило, берут домработниц, сиделок с проживанием в доме. Для тех, кто приехал на заработки, это отличный выход: не надо платить за квартиру, да ещё и зарплата неплохая, где-то 200 в неделю. Но я-то не могу бросить своих и уйти к кому-то жить! Так что мне это не светит. Я бы с удовольствием выучилась на парикмахера, но за это опять же надо платить, а денег ни хрена нет. Короче, заколдованный круг.
У нас (у нас!) уже совсем осень, наш крохотный асфальтовый дворик весь завален сухими листьями, и у меня всё нет настроения их убрать. По ночам заморозки, и цветы в горшках мне пришлось занести в дом. Они заняли всю кухню, и Шарап объедает листья.
Так хочется праздника! Скоро Рождество — с кем мы его встретим?
Целую крепко.
Лёля.
РУССКОЕ ИСКУССТВО В МЕБЕЛЬНОМ МАГАЗИНЕ
Сейчас и не вспомнить, откуда этот барон взялся. Хотя две вещи неоспоримы: в этом деле были завязаны Петропавловка и Уралов. То ли Уралов привёл меня в Музей истории города (он же Петропавловская крепость) и мы там встретились с бароном Тизенгаузеном, то ли я сама пришла по делам в этот музей и наткнулась на Уралова, беседующего с бароном… Не суть важно, главное, что мы встретились.
Иван тогда только заступил на должность главного художника города, но говорить об этом не любил, и мало кто про это знал — только очень близкие люди или те, кто по долгу службы с ним контактировал. Последних это раздражало: есть же главный архитектор, а по районам — районные архитекторы, не нужен городу главный художник. Что такого художественного, не относящегося к архитектуре, может потребовать городская среда?
Оказывается, есть такая тема, и называется она — наружная реклама и её скромная матушка — уличная визуальная среда. Конечно, все эти позиции не с неба упали, худо-бедно контролировались соответствующими службами и раньше, так что никакого начальника на свою голову никто не жаждал. Но Иван умудрился многим понравиться своей мягкой дипломатичностью, широкой эрудицией и свежими идеями, которые били фонтаном, стоило ему только встретить подходящую голову. Остальным он стремился быть полезен, кое-кому мог повредить, и тогда приходилось с ним считаться.
Укрепляясь в этой должности, Иван вышел на новый уровень. Если раньше, будучи художником-монументалистом, он мыслил отдельными объектами, то теперь таким объектом стал весь огромный и ко многому обязывающий город. Я, к примеру, уверена, что не будь Ивана на этом месте, соцреалистические колоссы Церетели устрашали бы не московскую публику, а питерскую. И уже за одно это город должен быть благодарен Уралову. Лично я благодарна.
Впрочем, не состоял бы Иван на должности главного, возможно, и с бароном Тизенгаузеном мы не встретились, кто знает… Но мы с ним встретились и мгновенно прониклись симпатией к этому потомку революционных эмигрантов. Лет ему было под семьдесят, изъяснялся он на  литературном языке начала века, то и дело вставляя взамен утраченных памятью слов немецкие или французские — причём в полной уверенности, что мы его понимаем.
Высокий, худощавый и, как большинство европейцев, скромно и чисто одетый, с лицом очень спокойным, барон располагал к себе старомодной манерой целовать ручки дамам и приподнимать шляпу, прощаясь. Его родители, сохраняя жизнь и теряя всё немалое имущество, уехали в семнадцатом году, жили в Париже, где он и родился, а потом перебрались в Германию. Так что Россия для него не была родиной в общеупотребительном смысле, а была скорее исторической родиной, как для евреев Израиль.
Svoboda и Glasnost открыли барону, которого совсем по-русски звали Орестом Георгиевичем, возможность заново обрести утраченные корни и, вполне вероятно, вернуть часть родительского состояния. Для начала он решил — по принятой тогда схеме — создать в России, а именно в Питере, где семейство Тизенгаузенов проживало со дня основания города, совместное предприятие с надёжными российскими партнёрами.
Барон был вполне обеспечен. В Германии у него имелся дом, во Франции — вилла в Ницце и две квартиры в Париже. Имелись доли в нескольких торговых предприятиях, одним из которых был мебельный магазин. Для привлечения покупателей мебель продавали вписанной в законченный интерьер — с предметами быта, шторами, картинами на стенах. Всё это было лишь антуражем, но свою роль играло — посетитель вдохновлялся на покупку. Для этих целей Оресту Георгиевичу понадобились картины. Причём в данном случае они имели самостоятельную ценность и также являлись предметом продажи. Найти подходящие картины, оформить их вывоз — эта задача ложилась на плечи русских партнёров.
Барон признался, что кое с кем уже вёл по этому поводу переговоры, и даже одна полугосударственная организация вызвалась ему помогать, но пока топчется на месте — злосчастное разрешение на вывоз сложно получить. Да и с картинами проблема: он кое-что присмотрел на Невском, где художники выставляют на продажу свои работы, но не уверен в их ценности, оригинальности.
Мы с Иваном переглядывались со значением. У нас всё было: и художники, и подлинные картины, и никаких проблем с вывозом. Но не станешь на первой же встрече раскрывать карты — надо вникнуть сначала в расклад, а потом уже признаваться. Хотя от намёков я не удержалась, да и Уралов слишком весело соглашался с проблемами вывоза. Барон, видать, что-то понял. Назначили новую встречу, уже в нашем издательстве. Он пришёл не один. С ним была женщина, не молоденькая, но очень симпатичная. Её звали Надей, и, судя по всему, с Ураловым они были знакомы, но оба виду не подавали. Орест Георгиевич представил её как своего представителя и эксперта. Надя была искусствоведом.
Со дня прошлой встречи Тизенгаузен основательно поработал. Сначала попытался добиться результатов от своих партнёров и, в очередной раз столкнувшись с неопределённостью, прекратил отношения. Справки о нас он тоже навёл, что труда не составляло. Уралова все знали в том кругу, где шла речь о живописи, а наше издательство — как дочернее предприятие Сибирского нефтяного гиганта.
Барон впечатлился. Он был готов броситься в наши объятия. Но Иван проявил сдержанность, пообещав, однако, подготовить список художников и навести справки о возможности беспошлинного вывоза картин. Беспошлинный вывоз очень заинтересовал барона, об этом он не мог и мечтать. Посулил долю в бизнесе, если такое случится.
Мы решили открыть Совместное Предприятие, барон предложил назвать его «Русская тройка», имея в виду число учредителей. Но мы отговорили – не те ассоциации. Тогда должно быть в названии слово «русская». Учитывая художественный профиль, предложили «Русская коллекция». Тизенгаузену понравилось, и вскоре учредительные документы были готовы. Надя нам помогала и по ходу дела рассказала, как познакомилась с бароном.
Поехала летом в Германию, адресок ей дали, сказали, что старуха-эмигрантка ищет компаньонку, чтобы вместе отправиться на море, во Францию. Всё прекрасно сложилось, её приняли, неделю отжила в Германии, потом они перебрались в Ниццу, а там старуха заболела. Надька за ней месяц ухаживала, вот тут-то Орест и появился — маман навестить. К Надежде сначала с предубеждением отнёсся — заподозрил в преднамеренности и корысти, но вскоре она его разубедила. Маман прямо на её руках богу душу отдала, велела сыну не бросать бедняжку, заботиться о ней. Вот Орест Георгиевич и проявляет заботу, привязался к Наде, полюбил. В Россию зачастил, вроде и насовсем решил перебраться. Дал Надьке денег на строительство дома, в котором намеревался с последней своей любовью провести остаток жизни.  Всё складывалось очень удачно. И нам такой сюжет на руку — свой человек в представителях барона, не подведёт.
С художниками договаривались быстро, они назначали невысокие цены, во-первых, из уважения к Ивану, во-вторых, барон платил наличными и сразу. Очень помогала мобильность: Иван был на своей очередной «Ниве». За день мы объезжали много мастерских, да и картины — небольшие, для скромных интерьеров — помещались в просторном багажнике. Покупки привозили в издательство, готовили к оформлению.
Разрешение на вывоз культурных ценностей всему Питеру выдавала одна тесная и ветхая контора на канале Грибоедова. Причём только раз в неделю. Конторой заправляли две дамочки — Карина и Ирина. Ко всем они придирались, народ месяцами собирал справки, занимая очереди с ночи. К нам же они приезжали сами, держа в руках готовые документы с печатями, из которых следовало, что вывоз временный, на три года, и посему беспошлинный. Всё это стоило пустяки — сто баксов за выезд на дом.
Провернув за какую-то неделю такое серьёзное дело, мы чувствовали себя всемогущими. Правда, три года пролетят быстро, картины придётся возвращать, но Карина с Ириной нас заверили, что на современное искусство никто внимания не обращает, нужно продлевать разрешение — простая формальность.
Надежда регулярно нас навещала, рассказывая в лицах, как барон потрясён нашими деловыми способностями и какие строит в связи с этим планы. Первая партия картин была отправлена, сам барон тоже отбыл и слал нам факсы, требуя договариваться с тем или иным художником о покупке новых картин. Видимо, их работы хорошо продавались. Сам барон приехать не мог — закрутили дела, но прислал мне приглашение. Я должна забрать деньги на следующие покупки, а заодно посмотреть, как идёт бизнес.

БАД-ЭМС
Городок Бад-Эмс расположился в ущелье, по берегам быстрой, узкой реки. Откосы гор, как сложенные лодочкой ладони, несли её воды, отражавшие пришпиленные к отвесным уступам строения: частные дома, гостиницы, ресторанчики и даже православную церковью с синими с золотом звёздчатыми куполами, точь-в-точь как у Троицкого собора.
В Бад-Эмсе у барона двухэтажный дом, который он сдаёт жильцам, оставив себе небольшую квартирку под самой крышей. Она состоит из двух милых спаленок, небольшого холла и очень уютной кухни. В одну из спален водрузили мою походную сумку и отправились в ближайшее кафе — перекусить. Орест Георгиевич выглядел несколько расстроенным, а когда мы уселись за столик и сделали заказ, открыл мне причину своей хандры.
Надька, Надюша — вот его непрерывная терзающая боль. И ведь никогда в жизни с ним такого не бывало, ни в молодости, ни в расцвете сил. А надо же, к старости прихватило! Он всё понимает: что стар для неё, а она для него слишком легкомысленна и расчётлива, что не любит она его, смеётся над ним, потешается над его старомодным произношением, дедулей зовёт. Всё так, всё так. Но! Вот уже два года у него нет никого дороже. Он готов всю жизнь поменять, переехать в Россию, либо её забрать к себе.
Но она крутит – ни да, ни нет, ссылается на больную мать и малолетних братьев. Так он готов, ей-богу, готов всем помогать: братьев как своих сыновей будет растить: образование, карьера — всё решит! Маму в пансион определить можно, с уходом, с медициной. Нет проблем! Только бы знать, не бросит ли его Надюша, оказавшись в Европе. Только бы заручиться гарантиями! Ведь можно и жениться, брачный контракт составить…
Похоже, выбрал меня барон для деликатной миссии — поговорить с Надькой, узнать её настоящие намерения. Только о чём говорить? Всё и так ясно: в планах Надюхи барон присутствует только в виде финансового источника, «папика». Никаких чувств, а тем более серьёзных намерений, у неё нет. Стоит только Тизенгаузену начать выставлять условия или как-то её преследовать, всем отношениям — конец.
Надька со мной ещё в начале знакомства поделилась, тоже, полагаю, с целью воздействовать через меня на барона и образумить его. Если хочет её видеть и хоть изредка с ней спать, пусть забудет про ревность и не будет таким скупым. Купит ей квартиру, а то с этой стройкой — одна морока, да и деньги уже кончились. Сыну своему беспутному, пьянице и лентяю, купил же на Невском огромную коммуналку. Бешеные деньги на расселение и ремонт ухлопал! А с ней, любимой женщиной, встречается в недостроенном бараке. И что он думает? Хочет проводить время с молодой — пусть обеспечивает её, а не мучает расспросами и подозрениями. Так и передай!
Но я, конечно, ничего не передала, вообще с бароном ни разу не заговаривала о Надежде. Так он сам речь завёл и второй час всё о ней да о ней! Вздыхаю и поддакиваю, а сама думаю: когда же поговорим о деле? Еле-еле уговорила его подождать, не спешить, поговорить с Надькой обещала. Вроде успокоился и перешёл к нашим делам.
С продажами всё не так хорошо, как хотелось бы. Некоторых художников покупают и ещё хотят, но большая часть картин не востребована. Так что в целом бизнес пока невыгодный. Одно успокаивает: придёт следующая партия, в которой только надёжные картины, тогда убытки покроются. Но впредь он работы будет брать на реализацию. Не продаст — вернёт обратно. Продаст — заплатит. «Тогда будет дороже, - возражаю я, - живые деньги сильно уменьшают цену. Можно платить сразу тем, чьи картины хорошо уходят, а за прочие — расчёт по факту». Барон соглашается, заметно веселеет. Похоже, как-то всё устраивается…
Мы подъезжаем к дому, поднимаемся в маленькую квартирку, располагаемся в холле. Сейчас выпьем по чашке чая — в кафе чай очень дорогой! — и поедем в мебельный магазин смотреть, как идёт продажа. Очень удобный момент, чтобы затеять главный разговор. Иван поручил мне утрясти вопрос с процентами в совместном предприятии прежде, чем мы оформим новую партию картин на вывоз. Мы уже достаточно показали, на что способны, пора и договор подписать, а то вот уже три месяца мы в деле, а толку никакого.
По нашим с Иваном расчётам, должно быть никак не меньше тридцати процентов на  двоих. Да, Тизенгаузен вкладывает свои деньги, но он вкладывает их по минимуму. Мы договариваемся о покупке добротных картин хороших авторов. Это вам не любители с Невского! Для Ивана картины стоят намного дешевле, чем барон купил бы сам. Но самое главное – мы оформляем беспошлинный вывоз, экономя деньги барона почти вдвое. Для нас эти резоны очевидны, но что скажет Тизенгаузен? Хоть он и русский, но немецких кровей, а значит, расчётливый и прижимистый…
Пока пьём чай, Орест Георгиевич рассказывает о своём житье-бытье. Он колет сахар золочёными щипчиками, наливает чай в блюдце, дует на него и вприкуску пьёт маленькими глотками. Ну прямо как русский купец!
Барон давно один, его жена умерла десять лет назад, оставив двоих детей, тогда ещё подростков. Сейчас сын определяется в новой российской действительности, а дочь удачно вышла замуж за племянника делового партнёра, для бизнеса это на пользу. Есть ещё два брата, но с ними отношения не складываются. Их интересуют только его деньги, они дуются и обижаются, если их не получают. Но ведь деньги с неба не падают, их трудом да упорством добывать приходится.
Вот он, старик, до сих пор дел не оставляет, хотя мог бы жить на ренту и проценты с профита. Да ведь так недолго всё спустить — цены растут немилосердно, вокруг все норовят с пожилого человека лишнюю копейку урвать. К примеру, лучшие и дешёвые товары бессовестные продавцы всегда кладут на самую нижнюю полку — а ты нагибайся, ползай чуть не на коленках, чтобы хоть немного сэкономить. Старик в три погибели согнётся, а этим пройдохам дела нет — смеются в кулак да перемигиваются!
Я представляю себе высоченную фигуру барона, сложенную немыслимым образом в стремлении к нижним полкам, и меня охватывает приступ смеха. Чтобы погасить его, я налегаю на чай и тут же начинаю кашлять, судорожно хватая ртом воздух. Барон услужливо бьёт меня по спине — не забыл русский обычай. Внезапно глаза его стекленеют, и он пулей, без единого слова, вылетает из комнаты. Слышу торопливый перестук шагов вниз по лестнице — и тишина. Через четверть часа с невозмутимым видом появляется и, как ни в чём не бывало, продолжает прерванный рассказ.
Он поборник всяческой экономии. Не потому, что денег жалко, а из принципа: чтобы бесчестные и алчные люди не наживались на нём, не растащили трудом заработанные капиталы. Машиной пользуется редко. Бесплатных стоянок почти не осталось, так что даже на базар всегда ездит на велосипеде. Корзиночки спереди и сзади, всё отлично умещается. Ни тебе бензина, ни проблем со стоянкой! И для здоровья полезно педали покрутить.
На базар он ездит по средам — всё гораздо дешевле, чем в другие дни, и выбор больше. Уборку делает сам, только стирку отдаёт китайцам — очень дёшево и чисто стирают. Для ремонта всё покупает тоже сам. Сейчас у него в Париже новая квартира ремонтируется, так он нашёл один склад на окраине — всё чуть не вполовину дешевле! После моего отъезда он сразу поедет туда, закупит всё необходимое и приступит к ремонту. Он его делает тоже сам, вдвоём с зятем, тот по-родственному ему помогает.
Орест Георгиевич открывает объёмистый шкаф — единственная старинная мебель в интерьере квартиры — и достаёт небольшой фибровый чемодан, который открывается без ключа. В нём ценные бумаги почти столетней давности — акции крупных предприятий Российской империи: волжских сталелитейных заводов, каменнорудных промыслов, известных торговых домов, даже Елисеевского магазина. «Как вы думаете, они ещё чего-то стоят?» — барон с надеждой смотрит на меня, но откуда мне знать? Никогда с этим не сталкивалась.
Но спросить могу, есть такой человечек в Петросовете, Серж Маков, двери ногой открывает, весьма компетентный. «У меня до войны двадцать таких чемоданов было, - объясняет барон, - в сорок третьем всё в печке стопил, холодная зима была, но два чемодана всё же сохранил. Вдруг бы немцы выиграли войну и навели порядок, вернули законным владельцам реквизированное Советами имущество. А теперь перестройка, свобода, коммунистов ругают за их злодеяния и репрессии. Опять шанс появился эти бумаги предъявить. Вот, возьмите одну на память, покажете своему эксперту. Пусть это будет моим подарком».
Пока я разглядываю ценную бумагу, Ореста Георгиевича как ветром сдувает. Куда же он бегает, что за нужда? На сей раз он отсутствовал дольше, а когда появился, загадка разрешилась. В целях экономии барон держал свою машину на временной стоянке. Каждые полчаса он должен опускать в автомат новую монету. Так вот куда он так панически убегал! За разговором барон пропустил нужный момент, и теперь ему придётся заплатить штраф — целых сто пятьдесят марок! Но зато проблем больше никаких — машина может спокойно стоять до утра. Барон расслабился и предложил пройтись пешочком — тут недалеко, полчаса ходьбы — до мебельного магазина.
Вообще-то это был не магазин, а выставочная площадка. Напоминала павильоны нашего «Ленэкспо»: стеклянные кубы, приставленные один к другому со сдвигом вправо и влево. Только в отличие от строений «Ленэкспо», стоящих на голом и плоском берегу портовой гавани, эти прозрачные до невидимости аквариумы утопали в зелёных купах деревьев южного облика. Зацепившись за вырубленную в скале площадку, стеклянный состав двигался вниз, то пропадая, то возникая в плотной зелени декораций. Эту картину я увидела позднее, с противоположного берега, а входили мы в увитые плющом ворота, ничем не выдающие масштаба строения.
Магазин Тизенгаузена располагался в одном из кубиков, деля его пополам с ковровой мануфактурой. Ковры по сценарию залезали на просторы мебелированных отсеков, а кое-какая мебель аккомпанировала ковровому богатству, давая посетителям ненавязчивые подсказки. Да здравствует кооперация!
То же самое произошло и с нашими картинами: их было не узнать. Заключённые в недорогие, но подходящие к мебельному стилю рамы, умело освещённые, грамотно развешанные, они смотрелись несравнимо лучше, чем в мастерской их создателя. Одни были в интерьере будуара, другие — на стенах делового кабинета, но больше всего картин висело на кухнях, которые здесь преобладали.
Да и что это были за кухни! После наших убогих, но по-прежнему дефицитных кухонных комплектов, эти безупречные, удобные и такие разные мебельные гарнитуры претендовали на нечто большее, чем комнаты для приготовления пищи. Рядом с такой кухонной мебелью органично смотрелись бы пианино или витраж. Что местами и было исполнено: и пианино, и витражное окно, выходящее на реку. Цвет, стиль, материал, размеры — всё варьировалось и переплеталось. Целая империя кухонь! Несбыточная мечта всех советских домохозяек!
К нам подошёл молодой и приветливый управляющий. Они о чём-то заговорили по-немецки, управляющий показал бумаги, потом сел за компьютер и стал что-то объяснять барону, который делал непроницаемое лицо, давая понять, что ответами не доволен. Улыбка не сходила с лица управляющего. Он то и дело распечатывал что-то на быстром и бесшумном принтере, делая чёткие заметки красивой ручкой, которой он всё время пощёлкивал, открывая и закрывая, чем единственным выдавал своё волнение. Барон брал из его рук листки и тут же откладывал на подвернувшиеся столы и стулья.
Это круговая канитель продолжалась около получаса, я успела обойти весь зал и рассмотреть кухонное царство. Попутно прикидывала, что бы могло украсить и мою кухню, в которой пока по-прежнему стоял венгерский буфет из ДСП, прослуживший мне полтора десятка лет на старой квартире и за неимением лучшего перевезённый с предосторожностями и — увы! — утратами в новую.
Я мысленно расставляла мебель и наяву открывала — неслыханная вещь! — встроенный холодильник, включала вытяжку и ставила кофейник на плиту с разнокалиберными, непривычно расположенными конфорками. Я устроилась на мягком угловом диване и разглядывала кухонную утварь. Я кайфовала в этом продуманном пространстве до тех пор, пока Орест Георгиевич не взял меня под локоток и с решительным видом не повёл к выходу. По-прежнему улыбаясь, управляющий смотрел нам вслед, одновременно разговаривая по мобильному телефону.
По дороге барон пытался объяснить мне суть проблемы, но я мало что поняла. Вернее, слова мне были понятны, отдельные сюжеты тоже, но общая картина не получалась. Одно было ясно: управляющий настаивает на каких-то немедленных платежах, а Орест Георгиевич ссылается на некие пункты договоров, из которых следует, что заплатить можно и позже. Более того, по некоторым счетам платить вовсе не стоит, от оплаты даже могут быть неприятности. «Они полагают, что знают законы! — кипятился барон, — Но это лишь иллюзия! Сам главный нотариус Ниццы законов не знает, что говорить о банковских клерках!».
Тизенгаузен успел мне рассказать, что двенадцать лет судится с этим самым главным нотариусом Ниццы по поводу неправомерно заверенной подписи барона на важном финансовом документе. Каждая из сторон затягивает разбирательство из боязни оказаться проигравшей дело и понести огромные убытки, оплатив все штрафы и судебные издержки. А что будет, если нотариус всё же выиграет, спрашиваю я. Видимо, придётся продать виллу…

«ЛОДКА»
Я выполнила свою миссию только наполовину — привезла деньги. Вопрос с процентами и долями — шкуру неубитого медведя — решила не затрагивать до лучших времён. Об этом невозможно было даже начать разговор: лавина расходов выводила Тизенгаузена из себя. Благо хоть денег на покупку картин выдал! Интересно, что вывоз валюты из страны у нас строго регламентирован: ты должен предъявить документы, подтверждающие легальность вывозимых денег. Ввозить же можно сколько угодно без заполнения декларации. В моей сумке, на самом дне, завёрнутые в махровый халат, лежали семьдесят тысяч немецких марок. Ими надо заплатить за выбранные картины. Останется кое-какая мелочь на всякий случай — вдруг что-то подвернётся.
И такой случай произошёл. Захожу я в психдиспансер — взять справку для покупки комнаты, что дочь не состоит на учёте. В регистратуре говорят: если мы начнём выдавать справки всем, кто у нас на учёте не состоит, то одними справками будем заниматься. А что нам делать, срочно эту справку требуют, сделка может рухнуть?! Приносите, говорят, от них запрос. Сразу вспоминаю Райкина: «Дайте мне справочку, что им нужна справочка, что вам нужна справочка…».
Запросами заниматься некогда да и неохота. Я — к главврачу. Прямо в кабинет захожу, никого ни о чём не спрашивая. В нашей стране спрашивать — это нарываться на неприятности либо лишние траты. Куда да зачем, да с трёх до пяти по вторникам, да не принимает, или запись на следующий месяц. А так идёшь себе уверенно, все думают — так и надо, не цепляются. Короче, захожу, врач что-то пишет. Не поднимая головы, предлагает присесть. Хороший знак. Сижу, кабинет рассматриваю. Над головой главврача картина висит в багете, по стилю — годов пятидесятых. Пейзаж с лодочкой, водой и зеленью. Волны хорошо прописаны, в добротной академической манере.
— А откуда у вас эта картина? — спрашиваю.
— Какая картина? — отрывается главный от писанины.
— Вот эта, у вас над головой.
— Да? Действительно, картина… Никогда не замечал. Тридцать лет в этом кабинете, а картину только сейчас увидел. Да я в этом и не разбираюсь, — главврач явно смущён.
— Так продайте её мне, если вам не нужно, — ни с того ни с сего брякнула я. Ещё минуту назад подобной мысли не было. Вот что значит «великая сила искусства»!
Врач смущается ещё больше:
— Да как-то я не уверен, что её можно продать, она клинике принадлежит, наверняка инвентарный номер есть.
Переворачиваем картину, действительно есть инвентарный номер, только он на раме.
— А мне рама не нужна, оставлю её вам.
Главный выражает опасение, что рама без картины может привлечь к себе внимание. Да, дела… Картина тридцать лет внимания не привлекала, а её отсутствие — привлечёт.
— А я  другую картину принесу взамен этой.
— Ну, хорошо, раз она вам так понравилась, берите. Только чтобы другая к раме подошла.
— Что значит — берите? Я вам заплачу. Сто долларов вас устроит? — на ходу и цену придумала.
— Да я бы и так отдал, меня живопись не увлекает, но сами знаете, какая у врачей зарплата, — по-прежнему смущается главврач.
— Кстати, не знаете, откуда она? — спрашиваю.
Не знает, до него появилась, иначе бы он запомнил. Наверняка подарок от пациента одному из его предшественников, художников много здесь лечилось…
Уже на выходе вспомнила, за чем приходила. Без слов взял бланк с печатью и быстро написал требуемую справку.
Так в нашем собрании оказалась картина если и не антикварная, то всё же с историей. В правом нижнем углу была надпись: «Л. Януш, 37 г.», а на обороте: «Пейзаж с лодкой, 62;84». Ничего себе, тридцать седьмой год! Тогда в психушках по политическим мотивам держали вполне нормальных людей.
Мне вдруг так расхотелось отдавать эту картину! Будто это наследство моего родственника. Я сразу вспомнила, что вывоз произведений искусства, созданных до 1945 года, из страны запрещён. Отдам я барону эти сто баксов — и дело с концом! Но Тизенгаузен, как только услыхал о приобретении, пришёл в восторг. Только вот с вывозом, говорю, проблема, но попробуем решить.
Показала знакомым реставраторам. Они предложили тройку на пятёрку исправить, благо на обороте год не указан. Так что получится пятьдесят седьмой, а не тридцать седьмой год. Дадут и разбавитель, чтобы на месте снять свежий слой и вернуть картину в исходное состояние. Жаль, конечно, с ней расставаться… Но партнёров нельзя подводить…
Вторая партия картин готова к переезду. Они сложены в моём кабинете, но пока Карину с Ириной не зовём, ждём барона и главного разговора. Вскоре Надька звонит: барон приехал, завтра в десять часов утра будет в издательстве.
На другой день приходит один и без опоздания. Сразу к «Лодке». Картину специально отдельно от других поставила, чтобы впечатление было сильнее. А ещё на тот случай, если не договоримся.
Всю внимательно просмотрел. Холст с обратной стороны потемнел от времени, подрамник немного повело, но это всё только плюсы. Дату создания разглядывал долго, руками трогал, даже понюхал. Не беспокойтесь, дорогой барон, пока всё чисто. Поедет картина в Германию, придётся маленькую чёрточку пририсовать. Всё объяснили: и про закон, и про специальный разбавитель — согласно закивал.
Сели за стол, термос-чайник наготове — у финнов научилась, чтобы на пустяки при переговорах не отвлекаться и от посторонних ушей избавиться. Иван подготовился, обстоятельно рассказал о проделанной нами  работе, о перспективах. Предложил решить вопрос с долевым участием. Мы себя проявили, наши возможности понятны, пора договариваться. Барону явно разговор не по душе, нахмурился, губами зажевал по-стариковски.
— А какие-такие у вас возможности? — спрашивает. — Что-то я ничего особенного не заметил.
Мы от изумления потеряли дар речи — молчим как виноватые.
— Пока все вложения с моей стороны, — продолжает барон. — Всё на мои деньги куплено, доставлено и в моём магазине продаётся. Это немалого стоит. Вот Марина была у меня, тоже расходы. Хотя, простите, я не спросил, на что вы претендуете?
Иван уже взял себя в руки и спокойно наши расчёты изложил: нам с ним по пятнадцать процентов, Тизенгаузену — семьдесят. Орест Георгиевич рассмеялся нарочито громко и воскликнул:
— А за что, позвольте вас спросить?! — Он встал, принялся ходить вдоль картин, тыча в них ребром ладони, как бы говоря: вот, мол, всё на мои деньги куплено. — Шофёра я могу нанять гораздо дешевле, а секретарём и Надюша может быть, при таком образовании она прекрасно справится. Тридцать процентов? Я не ослышался? Вы ничем не рискуете, своих средств не вкладываете. Вы просто пользуетесь своими связями, которые вам ничего не стоят. Окончательно за ваши труды на двоих — не более десяти процентов, и того много!
В кабинете наступила тишина, все смотрели в разные стороны: барон — чтобы успокоиться после гневной речи, мы — от стыда за него и за себя тоже. После того как главного художника города приравняли к шофёру, а меня «уволили» из секретарей, никаких совместных дел уже быть не может. Зато «Лодка» у меня останется – яркой, радостной мыслью мелькнуло в голове! И подделывать ничего не надо.
Мы с Иваном встали, давая понять, что разговор окончен. Уже в дверях барон по-отечески произнёс:
— Не расстраивайтесь, вы так молоды, я вам завидую. И потом — вы живёте на Родине, это много значит.
Наконец-то мы узнали о своих преимуществах! Что ж, хорошо хоть вторую партию картин не оформили на вывоз. Правда, Орест Георгиевич ещё об этом не знает, но теперь это уже не наша забота.
На следующий день в издательство подъехал некий Валентин с запиской от барона, из которой следовало, что все дела нужно передать ему вместе с финансовым отчётом и остатком денег. Валентин оказался копиистом, ему барон посулил трёхмесячное проживание в Ницце на его вилле — в обмен на всё, что он там накопирует. А пока ему предстоит заняться отправкой картин и для начала их перевезти к барону на квартиру. Тизенгаузен проживал в доме на территории Петропавловской крепости в квартире Елизаветы Гавриловны — бывшего коменданта крепости. Он занимал самую просторную комнату с видом на Монетный двор, которая всегда оставалась за ним. Вот туда и отправлялась вторая партия картин. Все, кроме одной — «Лодки», за которую я вернула деньги.
Дальнейшее можно было предположить. Барон негодовал, узнав, что картины не оформлены. Подсылал к нам Надюху — выведать адреса и явки. Но Надька — наш человек, к тому же своим скупердяйством он достал и её. Несколько раз приезжал Валентин, просил помочь. Он должен был сопровождать груз, уже был готов паспорт с визой, но беспошлинный вывоз картин сделать не удаётся…
Мы были неумолимы. Шофёр и секретарша явно не могли владеть подобной информацией, объяснили мы Валентину. Он кивал с тоскливым видом, сетуя, что ввязался, и опасаясь прогневить барона…
Полгода спустя у «Пяти углов» я встретила Надьку. Она была шикарно одета и шла под руку с весьма представительным мужчиной. Что-то ему шепнув, подошла ко мне и, характерно пошмыгивая носом, рассказала, что с бароном порвала, ревностью замучил и скупостью, особенно после той истории, когда ему пришлось на таможне заплатить почти столько, сколько стоили сами картины. Но больше всего он сокрушался о потерянной «Лодке», на которой мечтал хорошо заработать. С картинным бизнесом барон завязал, переключился на матрёшки. Надежда уже второй месяц с Ильёй Вениаминовичем, работником торгпредства Испании, скоро поедут туда отдыхать, а потом, быть может…
«Лодку» я отдала в реставрацию, там деликатно сняли слой копоти и перетянули холст. Картина сразу похорошела, и захотелось думать, что автор излечился от своего недуга. Либо вовсе не был болен, а попал к участливому и смелому врачу, который, вместо того чтобы сводить его с ума лошадиными дозами инсулина, позволил заниматься любимым делом, писать по памяти речку из детства и лодку, которую каждую весну чинили и красили в зелёный цвет.

Часть 7. Партнёры или конкуренты?
1994-1995 гг.
Письмо Валеры Дашкевича
20.02.94. NY
Мариночка, привет!
Пишу сумбурно, потому что надо успеть передать Головнёвым (это наши тобольские соседи) все письма. Времени совсем ни-ни. Прости за откровенность — пашу как папа Карло. С 16.00 до 4.00 работаю в ресторане «Русь» на Манхеттене, деньги не ахти какие, но… Это — работа. А работа здесь — всё. Лёлька привычно болеет, но сейчас начала лечиться пантами и прочей натуральной фигнёй. Сам я недавно стал жертвой (преувеличиваю) аварии — в меня врезался один идиот. Теперь спина часто болит — вылетел межпозвоночный диск, но хожу в спецпоясе на работу, лечусь массажами и т. п. Надавали кучу таблеток плюс обследовали всего с ног до головы бесплатно. Скоро должен получить деньги от страховой компании идиота за повреждение машины. А попозже — за моё драгоценное здоровье. Надеюсь купить новую (в смысле — другую) машину и поправить наши дела. Нужно покупать компьютер и заниматься своим делом — журналом. Иначе так и пройдёт жизнь — в работе да сне…
К счастью, я не разучился писать вирши и нахожу для них двадцать пятый час в сутках. Но, несмотря на то, что я могу печатать их на машинке Иосифа Бродского (!), это нисколько не продвинуло меня (и Лёлю) в наших планах к заветной цели — быть… — увы!
С языком у меня сейчас получше, практически не чувствую себя иностранцем, не готовлю в уме предложения заранее. Это благодаря тому, что всё время работаю с американцами.
Намедни принимал делегацию тюменских банкиров на банкете в ресторане. Боже, какие рожи! Почему, говорят, ты уехал? А я говорю, мол, потому, что вы остались. Они смеются, даже не поняли…
Короче — жизнь бьёт ключом. Но мысли о возможном возвращении не посещают. Честно.
Ваш Дашкевич.

МОБИЛЬНАЯ ЛАБОРАТОРИЯ
Люблю я, чтобы всё было под рукой. И место работы тоже. Пешочком с утра пройтись, допоздна поработать в кабинете. Поэтому втайне от Жени Дитриха помещение для издательства искала поблизости. Спасибо и за то, что мы уже два года сидим на Садовой в одной квартире с его девочками, продающими мебель. Но обосноваться на фабрике, в промзоне Парнаса, это уж никак в мои планы не входит.   
Через Иннесу Михайловну, которая помогала мне с экономическими расчётами, договорилась – нас берёт «Полиграфоформление». А всё потому, что заинтересованы в новом оборудовании. Под него дают отремонтированное помещение, но самое главное –  типография в пятнадцати минутах ходьбы от дома, на углу девятой линии и набережной Смоленки.
- Лень – двигатель прогресса? – усмехнулся Дитрих, услышав, куда я решила ставить технику, и уже серьёзно добавил: Смотри, поаккуратнее с конкурентами… и обращайся, ежели что.
Хороший всё-таки Женя. Ведь прикрыл от тамбовских бандитов и ни копья не взял за это…  Ага, но планировал взять. И мою технику в своих цехах поставить. Видно, что-то у него произошло, раз отпускает… А типография  нам не конкурент, они печатники, мы допечатники, интересы совпадают.
Наконец, позвонили из Морского порта и пригласили забрать груз. Оформление обошлось недорого, но меня смущало то, что на руках не осталось никаких бумаг, и мы, по большому счёту, получали «кота в мешке». Приходилось надеяться на порядочность голландских поставщиков.
Оказалось, контейнер уже перебросили на Бадаевские склады, и в целях экономии лучше сразу его на месте разгрузить. Для этого я наняла крытый грузовик-пятитонку и взяла с собой двух грузчиков, один из которых к тому же обладал правами категории «В» и мог пригнать микроавтобус, по всей вероятности, находящийся внутри контейнера. На самом деле, что там, в этом контейнере, никто не знал.
Сначала мы долго ехали, хорошо знакомые улицы постепенно переходили в вовсе неизвестные, вроде бы и не питерские. Подкатив к огромным железным воротам, встали, водитель побежал с документами в глухую оштукатуренную будку, там проторчал минут пятнадцать и вышел с хромым мужиком, открывшим ворота нажатием неприметной кнопки. Заехали на территорию складов, и мужик ещё какое-то время давал инструкции, размахивая руками и временами произнося старинное слово — пакгауз.
Контейнер нашёлся на удивление быстро, у водителя с категорией «В» появился в руках ключ, и вскоре, поскрипев железом, распахнулись створки ворот. В темноте внутренностей тут же засветился его путеводный фонарик, и нашему взору предстали укутанные в мутный полиэтилен коробки с компьютерной техникой и прочими прибамбасами, остов печатного станка. В конце контейнера обнаружилась и белая «тойота».
Пока оборудование перетаскивалось в крытый кузов, пока завели микроавтобус — в нём почти не было топлива — наступил вечер. Уже в темноте всё разгрузили, оставив разборку на утро. Когда всё было распаковано и пятнадцать раз переложено с места на место, выяснилось следующее. Нам поставили гораздо больше техники, чем значилось в контракте. Десяток мониторов, правда, глухих и слепых, ни на что не реагирующих; неизвестного назначения металлические ящики с компьютерной начинкой; километр проводо, а в придачу какие-то тумбочки и полочки.
К счастью, то, что значилось в контракте, тоже пришло. Но в каком виде! Проявочная машина прибыла с химикатами, растворы так и плюхали внутри, пробопечатный станок нуждался в капитальной чистке. И никаких документов, паспортов и инструкций. Создавалось впечатление, что хозяева собирались выбросить это добро на свалку, причём прилично заплатив за утилизацию, но тут им подвернулась возможность всё скопом продать.
Но основная проблема была с микроавтобусом. Кроме бледной копии голландского техпаспорта, при нём не оказалось ни одного документа. А машину надо ставить на учёт! Для ГАИ сомнительная бумажка ничего не значит, там потребуют технический паспорт, договор купли и, конечно, таможенные бумаги.
Судя по всему, у нас на руках оказался нелегальный автомобиль, а может быть, и краденый. Так мне заявили таможенные брокеры Морского порта, к которым я обратилась за помощью. У них к тому же зависли компьютеры, и значит — никаких дел они всё равно не вели.
На следующий день компьютеры работали. Подошла к молоденькому брокеру, явному новичку — он у всех постоянно спрашивал то одно, то другое. Объяснила ему ситуацию, показала учредительный договор, где позиция «микроавтобус» стояла отдельной строкой в списке уставного фонда. Кроме этого договора и невнятной копии, предъявить было нечего.
То ли юный брокер не умел отделываться от неудобных клиентов, а может быть, на благодарность рассчитывал, только Костя — так его звали — принялся мне помогать. Мы осмотрели машину и обнаружили, что грузовой отсек нашпигован какими-то ремнями, штативами и держателями неизвестного назначения.
Костя лазал под машину, переписывал фабричные номера деталей, пытался переводить с голландского, чтобы из бледной копии получить хоть какую-то полезную информацию. Потом я звонила поставщику, заручилась его обещанием переслать экспресс-почтой нужный документ. Костя почему-то всему этому верил и, слушая, как я свободно болтаю по-английски, даже стал заполнять декларацию, не дожидаясь прихода бумаг и вставляя необходимые данные с моих слов.
Заполняя таможенную декларацию пункт за пунктом, он выяснил, что с сегодняшнего дня автомобили грузоподъёмностью до полутора тонн облагаются налогами и пошлинами. Ничего подобного вчера ещё не было. Так вот почему зависли компьютеры… Они перезагружали программное обеспечение! Костя наглядно продемонстрировал: если правильно всё заполнить, от пошлины и налога никуда не уйти.
— А если грузоподъёмность больше полутора тонн, что тогда?
— Но ведь она не больше. Смотрите, я ввожу марку авто, год выпуска, и сразу 1,2 тонны выскакивают. Тут мы бессильны, — сетовал Костик.
Но идея как-то обмануть умную машину его явно зацепила, и он стал подбирать данные. После нескольких попыток пришли к выводу, что ничего не получится, придётся платить. Сумма выходила большая, это опять же программа считает, ей по фиг, что ты пытаешься цену снизить, она сама знает, что и сколько стоит.
Время близилось к обеду, Костя тоскливо тыкал в клавиши, не решаясь прерваться. Все его коллеги разбежались, и мы остались в комнате вдвоём. Вдруг лицо юного брокера прояснилось, и он весело произнёс:
— А мобильную лабораторию вы не собирались получать?
— Какую ещё лабораторию? — пролепетала я, но, глядя на повеселевшего Костю, поняла: он нашёл, как обойти программу.
— Есть такая дополнительная позиция — «оснащение», видите? Так вот, если там выбрать мобильную лабораторию, то пошлина уменьшается вдвое, а налога вообще нет! — радуется Костя.
А что, чем не лаборатория? Грузовой отсек приспособлен для исследований — одни штативы и подвесные ремни чего стоят! Молодец Костя!
Так издательство «МАрт» получило в уставной фонд «мобильную лабораторию». Где-то с год ещё сохраняли камуфляж, освободив пространство по максимуму. Потом всё выкинули и при очередном техосмотре поменяли статус автомобиля.
Впоследствии мы узнали, что в Голландии машину действительно использовали для проведения экологического контроля на очистных сооружениях типографий. Так что всё оказалось вполне законно!

ПОЛИГРАФОФОРМЛЕНИЕ
Главный инженер типографии Борис Половинкин, молодой, энергичный, взял над нами шефство. Видимо, в надежде, что мы не останемся в долгу. Типография печатает упаковку, этикетку, а это до сих пор значило – гарантированный госзаказ. Но времена изменились, и гарантий никто не даёт. Горбачёвская борьба с пьянством уничтожила виноградники, и ручеёк алкогольных этикеток обмелел.
Стараниями Бори нам отдали только что отремонтированный зал на третьем этаже, так называемый «аквариум», светлый, с громадными окнами и грузовым проёмом, выходящим во двор.  Через него краном затащили пробопечатный станок, поставили в соседний цех рядом с такими же станками, но наш заметно отличался заграничным обликом.
С компьютерной техникой дела обстояли хуже. В Питере не было ни одного специалиста, кто бы в ней разбирался. Я так надеялась на ребят Сашки Голубина, и теперь, когда с ними полный разрыв, японским сканером управлять никто не может. Фотонаборный автомат Линотроник, производящий цветоделённые плёнки для печати, тоже глух и нем – не видит его компьютер.
Самое передовое оборудование уже месяц простаивает! Нигде подобной техники нет. Мы полагали, что это плюс, оказалось – проблема. Везде фотопроцессы и ручной монтаж, занимающие два-три больших зала копировальными рамами, световыми столами, проявками, фотокамерами.  На всём этом работает человек двадцать. А у нас – открытая издательская система, макет создаётся прямо в компьютере, который соединён с принтером, сканером, фотонабором и выдаёт готовые для печати плёнки. Нам – двух операторов хватило бы. Только где их взять?!
Теперь, оглядываясь назад, я понимала, что совершила серьёзный промах. Не надо мне было доверять партнёрам! Время беспредела ввело свои законы, и категория «друзья» выпала из бизнес-лексикона. Познакомив Сашку с Тоном Гуссенсом, я по сути отдала бразды правления в их руки. Один – художник, другой – бывший оперный певец, эмоции берут верх, а рассудка хватает лишь на то, чтобы чисто по-детски тянуть одеяло на себя. А делом занимается тихий, себе на уме, Сашкин технарь Андрей Глазов. Именно он подбирал технику, готовил спецификацию контракта и, конечно, рассчитывал на солидную долю.
Пока я пребывала в опасной иллюзии, что своё дело сделала – нашла деньги, и теперь очередь мужиков, они варились в сплошном негативе, рвали на куски не слишком жирный пирог и уже с подозрением смотрели на меня: что тут делает эта девочка? Гуссенс наверняка хвастался, что знаком с Юдиным, генеральным химкомбината, и они ему докажут, кто реально полезен делу. Помнится, Владимир Васильевич, уже после бандитского наезда, говорил мне: с кем ты там связалась!
Юра не поехал на очередные гастроли, он по профессии схемотехник, пробует запустить фотонабор, но безрезультатно. Я опять к Иннесе Михайловне – где найти мастера? Так вот же, в институте  «Полиграфмаш», - советует она и даёт телефон руководителя отдела с интригующей фамилией Принц. Вскоре появляются его посланники: два молодых, молчаливых «спеца» в чёрных свитерах, а с ними Инна, дочка этого самого Принца – вдруг пригодится.
Прошла неделя, но дело не сдвинулось с мёртвой точки. Люди в чёрном измеряли Линотроник внутри и снаружи, долго возились с кассетами, что-то записывали в тетрадочку и под конец ушли, вежливо нас поблагодарив. Из чего мы заключили, что это был засланный шпионский десант – «Полиграфмаш» разрабатывал подобную технику.
Инна тыкала пальчиками в кнопки компьютера, честно пытаясь разобраться. Вообще-то она училась русифицировать программы и понятия не имела, как они работают. Зато Юре переведённая Инной инструкция очень помогла, и он запустил сканер.
Но Линотроник по-прежнему молчал.
Что бы я делала без Иннесы Михайловны! Она дала телефон московского инженера Валерия Транченко, сотрудника фирмы по продаже полиграфической техники. И он помог! Приехал, такой невозмутимый, на «Красной стреле», выпил две чашки кофе, достал из чемодана на колёсах  коробку с инструментами, поколдовал у компьютера, затем вытащил из глухо-немого Линотроника кучу потрохов и со словами «вам это не надо»  переложил в свой чемодан. Щёлк-щёлк, гудение – и вот, пожалуйста: оживший ящик замигал индикаторами, внутри что-то куда-то поехало, и  на дисплее появилось сообщение: READY. Только следите, чтобы не было пыли, сказал напоследок Транченко и умчался на «Красной стреле» обратно в Москву.
Кадры решают всё! Этот лозунг никогда не устареет. Несмотря на разваливающуюся экономику в госсекторе и массовую безработицу, найти сотрудников было непросто. Не доверял народ частным компаниям. Лучше будут сидеть на пособии, чем пойдут в коммерческую фирму. Причина: обман с зарплатой. А то что на госпредприятиях не платили месяцами – вроде не пугает. Когда-нибудь ведь заплатят.
Уборщицу решили взять местную, пусть заодно у нас убирает-подработывает. Когда же после её трудов новенький светло-серый линолеум потемнел и пошёл полосами, мы ужаснулись, и уже на другой день секретарша Лариса,  некогда взятая из умирающего Гидрологического института, привела оттуда же лаборантку Таню Фёдорову. Ну, лаборантка в чистоте разбирается! Дело сразу пошло, и линолеум принял первозданный вид.
В дальнейшем подобное повторялось не раз: готовые профессионалы старой формации, привыкшие работать не спеша, сторонящиеся нового, оживающие при слове «халтура»  – никак не вписывались в наш коллектив.
Показательная в этом плане история произошла с печатником Валерой Александровым. Он считался одним из лучших пробистов «Полиграфоформления». Невысокий, с рыжей кудрявой шевелюрой, худым, подвижным телом и честными голубыми глазами. Очень аккуратный.
Вместе с Юркой они наладили пробопечатный станок, Валера сделал первый оттиск и был поражён в самое сердце. На своём допотопном агрегате ему никогда не удавалось с самого начала выйти на результат, а тут – супер! Конечно, мастер он хороший, но шведские формы и химикаты, немецкая техника, финская бумага тоже сделали своё дело.
Александров был горд и озадачен. Печатники толпились у него за спиной, восхищённо вздыхая и завидуя. Валера почистил станок до первородного блеска, повесил на новый крючок свой синий рабочий халат в рыжих крапушках и, уходя, до самой двери оглядывался с обалделым видом. Утром он пришёл раньше всех и самостоятельно выполнил следующее задание – вновь с таким же успехом.
Так продолжалось три месяца. Мы не нарадовались. Валера вроде и не торопился, но печатал качественно, успевал вовремя, скрупулёзно вёл учёт бумаги и краски. К нехилому окладу добавилась ощутимая премия, и с первой получки Александров купил два торта – нам и своим бывшим коллегам. Но выражение некоторой обалделости так и не сходило с его лица, будто он всё это видел во сне.
Нас просто завалили заказами на цветопробы, и станок ни минуты не простаивал. Наслушавшись о передовых методах мотивации, я разработала схему, по которой Александров мог бы получать зарплату в два раза больше. Правда, в случае брака с него удержат стоимость расходников, но учитывая Валеркину старательность, ему ничего не грозило.
Александров ознакомился и взял время подумать, а на следующее утро, глядя на меня своими честными голубыми глазами, объявил, что увольняется, потому что такой договор подписать не может. И вообще он за последний месяц очень устал, плохо спит, стал нервным. На все наши уговоры только отрицательно махал кудрями, повторяя: нет, я твёрдо решил. И забрав с нашего крючка рабочий халат, уселся рядом со своим прежним станком, демонстративно глядя в окно.
Мы недоумевали: заработок уже сейчас вдвое больше, чем получал раньше, работа – песня, не надо кувалдой чинить станок, бумагу километрами изводить. А может, всё просто: «левака» нет и взять нечего, а значит, жизнь скучна – никакого авантюризма и личной инициативы. Материалы на учёте, работы невпроворот, жаловался он в курилке. Пришлось самим готовить печатника – Валера, кстати, и помог, для него это был «левак». Но прогрессивных схем я больше уже не вводила. Оклад плюс премия – какую назначу.
Тиражи  печатали на типографии «Светоч», там стоял неплохой Ман Роланд, с очередью на месяц. А если мы принесём свои печатные формы? Это упрощает дело, ответили нам, но ответственность берёте на себя. Да пожалуйста! В качестве наших форм мы не сомневались. О том, что принесём ещё и пробный оттиск, мастер-печатник узнал в явочном порядке и замахал руками. В него же надо попадать! Еле уговорили. Только не смывай форму кислотой с дикстрином, предупредили мы. А чем же? Просто водичкой! Но мастер не поверил, и грязно-коричневая губка прошлась по шведской форме, уничтожив мелкий растр, а с ним все полутона.
Пришлось подвозить новые формы, на сей раз печатник послушно следовал нашим советам, и всё получилось. Ошарашенный таким результатом, он мигом напечатал тираж, выпросил цветопробу, возбуждённо предвкушая, как с такими образцами пойдёт устраиваться на «Ивана Фёдорова» - и его непременно возьмут. И ведь пошёл. И ведь взяли!
На «Полиграфоформлении» прошло акционирование, и мы в нём поучаствовали. Не сами, конечно, а в поддержку Бориса Половинкина, который стремился войти в Правление. Отдали ему все свои ваучеры, с домашних собрали. Но что-то там не сложилось, и Боря в Правление не прошёл, а вскоре и вовсе исчез с горизонта.
Директора тоже сменили, им стал Максим Яковлев, видимо, чей-то ставленник из «новых русских». Яковлеву показалось подозрительным наше вольготное пребывание в «аквариуме». Однако мы были под рукой со своей чудо-техникой, приноровились к их печатным машинам и стали незаменимыми. Такая зависимость угнетала, и Максим решил купить такое же оборудование. Слух об этом дошёл до последнего грузчика, на нас смотрели косо, придирались на вахте к нашим клиентам, тянули со сроками печати. Со дня на день мы ожидали известия, что типография ставит новую технику, а «мавр сделал своё дело, мавр может удалиться».

ПЕРЕЕЗД В НАУКУ
Из «Полиграфоформления» нас всё-таки погнали. И хотя договор аренды заключался на пять лет, из которых прошло только два, нам дали всего месяц на сборы и переезд. А куда – с тяжёлой техникой? В квартире не поставишь. 
От принципа «работать рядом с домом» я отказываться не собиралась. К счастью, на углу девятой линии и Большого проспекта размещалась старейшая в городе типография «Наука». Туда нас мигом взяли.  Видимо, были наслышаны о нашей чудо-технике и сибирском учредителе.
Типографию «Наука» возглавляли два управленца преклонного возраста: бывший капитан первого ранга Марков Никита Иванович и его зам Матико Василий Васильевич. Они всё решали сообща и действовали по принципу «злой и добрый следователь». Никита Иванович с подозрением смотрел в глаза собеседнику, говорил неспешно, лишнего не обещал, как бы давая понять, что именно он хозяин положения.
Василий Васильевич… Ну, к нему все обращались. Уютный, круглый, с круглым же, всегда приветливым лицом и чуть невнятной (от чувств-с) скороговоркой.  По большому счёту, сам Василий решений не принимал, только давал свои рекомендации. Ну, и в нужный момент служил громоотводом, скорой помощью, психологической поддержкой. Не шефу – сотрудникам, партнёрам и конкурентам. Именно с Василь Василичем мы договаривались об аренде. Главный присутствовал незримо, давая указания по телефону.
Безусловно, это была самая настоящая «номенклатура», люди с устоявшимися связями, положением, традициями и непоколебимой уверенностью в своих правах. Грянувшая перестройка пошатнула эту незыблемость, заставила выглянуть в окно, чтобы оценить молодой зарождающийся бизнес. А тут и мы…
На первых порах «Наука» показалась мне духовно ближе. Это вам не винно-водочная канитель, с которой у нас вечно какие-то накладки, это серьёзные издания. Я своими глазами видела в подвале кладовую, где в ящиках дубовых шкафов хранились шрифты для печати на трёхсот языках мира и даже нотные знаки. А переплётная мастерская – с тиснением по коже и золочением обреза! Своего рода искусство…
Эх! Да разве я мечтала о производстве?! Обо всех этих станках, проявках, требующих вытяжки, жужжащих принтерах и ноющих компьютерах? Нет, конечно! Посему переезд в «Науку» мне казался шагом к воплощению мечты. Пусть пока цех, пусть тот же красочно-спиртовой запах в коридорах, но здесь печатают философские, исторические и прочие солидные книги.
Помещение нам понравилось: много окон, высокие потолки. Правда, давно не было ремонта, побелка-штукатурка висит лохмотьями, пол в пятнах, проводка – мечта пожарной инспекции. А времени нет. Что за месяц можно успеть? И тут я вспомнила цех Женьки Келина, устроенный в бане, вернее, придуманный Голубиным способ переносной отделки. Вот и решение!
В Ленэкспо совсем недорого купили подержанное выставочное оборудование, застелили полы тёмно-серым линолеумом, поставили светлые перегородки с дверками гармошкой, не забыв о малюсеньком закутке «для приёма пищи», который ребята прозвали «МАрт-кафе». Наш с Юрой кабинет отделали более капитально: звукоизоляция, ковролин, глухо-травяного цвета обои на стенах. В приёмную поставили мебель светлого дерева, навесили светильники, выгородили угловой кабинет бухгалтеру – святая святых! Даже сигнализацию провели.
Когда всё было готово, привезли и расставили технику, да так ловко, будто она тут всегда стояла. На радостях устроили небольшой банкет, и я впервые пообщалась с Никитой Ивановичем. Если честно, он мне понравился. Марков напоминал отца, тоже морского офицера.  Последний раз я видела его, когда мне было четыре года, и помнила только по маминым и бабушкиным рассказам. А ещё по фотографии, где он без формы, рядом с мамой, держит меня на руках. Его белую парадную фуражку с гербом и звёздочкой тоже припоминаю – но уже на голове мамы…
В общем, я решила… Точно не помню, что я тогда, на этом экспресс-банкете, решила… Но что-то очень позитивное, с расчётом на будущее. Книги прекрасные, например, вместе издавать. Да, точно про книги. Всё же по профессии я книжный график.
Так побежали наполненные работой дни. Светлое пространство  репро-студии поначалу пугало местных работяг. Они по привычке заходили, ожидая увидеть знакомую картину убитого цеха, и с испуганным возгласом пятились, захлопывая дверь. 
Пробопечатный станок и проявку ставить было некуда, да и перспектив они не имели. Мы передали всё скопом в «Науку» при условии, что нам печатают бесплатно. И нисколько не удивились появлению Валеры Александрова в том же рабочем халате с рыжими крапинами.  До поры до времени мы печатали у Валерки, а сами нацелились на новую технологию – аналоговую цветопробу, занимающую небольшой стол.
Заказчики быстро протоптали к нам дорожку и были приятно удивлены современным помещением, особенно кабинетом, где висели картины наших друзей-художников. Серебристые жалюзи прикрывали бьющее в глаза солнце, мягкие чёрные кресла и диван располагали к уютному, неконфликтному общению. Лариса приносила кофе, Юра поддерживал беседу открытой доброжелательной улыбкой, к месту вставляя убедительные технические термины.
Репро-студия «МАрт» обслуживала как полиграфистов, так и обычных клиентов, которым не обязательно было вникать во все тонкости производства. Мы взяли ответственность на себя, упустив очень важный момент – контроль результата. Вернее, контролировали сами операторы и, конечно, могли что-то пропустить.
Проблемы не заставили долго ждать. К тому времени мы вели несколько газетных изданий, с наших плёнок гнали большие тиражи, и ошибки имели серьёзные последствия. Заплатив однажды за перепечатку, мы в срочном порядке организовали участок контроля, взяв на работу Сашу Вишневского, поэта и Юркиного приятеля.
Несмотря на творческие устремления, Вишневский оказался педантичным и внимательным, к тому же явно имел талант изобретателя-рационализатора. Он был воспитанником детдома и привык извлекать из всего максимальную пользу, придумывал всякие мелкие приспособы, облегчающие работу.  А может, он делал это по природной лени? Кто знает… Освободившееся время Вишневский тратил на философские диспуты за чашкой кофе и сочинение стихов. На нём висела ответственность по снабжению продуктами: чаем, сахаром, кофе, печеньем, так что Саша считал «МАрт-кафе» чем-то вроде личного кабинета.
С ним в смену работала Марина Бороздина, совершенно необыкновенная девушка, к тому же технолог-полиграфист. Она была очень красива: особенно большие, с небольшой раскосинкой, карие глаза под изумительными «собольими» бровями. И всегда тщательный макияж. Несмотря на рабочую должность, Марина одевалась со скромной элегантностью, и ногти, длинные, безупречно обработанные, алели дорогим лаком. Поэтому мало кто замечал, что с руками не всё в порядке. Она так ловко хватала ими бумагу и плёнку, перебирала карточки заказов, что не сразу можно было сообразить: на руках по шесть пальцев. И только пересчитав, убедиться – нет, только пять, просто большой не сбоку, а в строю вместе с остальными.
Марина проработала недолго. Её квалификация была достойна большего, и по моему ходатайству её взяли технологом на «Светоч».  Впервые в ущерб собственному делу я устраивала судьбу сотрудника.
Периодика составляла значительный сектор в заказах. Нас всё чаще просили верстать журналы и газеты. Поначалу мы соглашались – постоянная загрузка, но поработав под управлением клиента, сообразили, что процесс может затянуться надолго. Особенно с одним приятным дядечкой, приходившем раз в неделю верстать с нами свой рекламный дайджест «Товары со склада». Лишь только он усаживался рядом с оператором, компьютер моментально зависал. Перезагрузки спасали только на время. Потом шла какая-то чума: бесследно пропадали уже свёрстанные страницы, картинки выходили с низким разрешением, а однажды на час вырубился свет.
Мы извинялись, считали это необъяснимым совпадением, старались добиться нужного результата. Но однажды заказчик признался: такое с ним происходит повсюду, мы единственные, кому удаётся хоть как-то довести дело до конца. Юрка вдруг припомнил, что у каждого человека есть своё энергетическое поле. Видимо, у нашего клиента оно было очень сильным и выбивало технику. Его дайджест мы больше не верстали.
Долгое время за сканером работали Юра или Инна, но иллюстраций становилось всё больше, так что пришлось взять профессионального цветокорректора. Этому способствовал развал самой могучей Питерской типографии им. Ивана Фёдорова.  Всё  из-за «пятна застройки» в центре города. Множество заводов и фабрик обанкротили, по дешёвке перекупили и либо разрушили, либо «перепрофилировали». Специалисты разбегались кто куда. Так нам достался Андрей Силантьев, который со своим многолетним опытом легко обучился работать на японском сканере, переняв от Юры приёмы и тонкости.

ШАХМАТНЫЕ ПАРТИИ
Через знакомых мы всё же добывали сотрудников, но они долго не задерживались.  Это было необъяснимо, народ попадался толковый, мы честно платили, но стабильного коллектива не получалось. Я ломала голову над этой проблемой, пока не отметила одну странную закономерность. Люди с похожими фамилиями вытесняли друг друга.
Вот, к примеру, взяли менеджером  по печати Лёшу Миловидова, серьёзного, ответственного. Дела идут хорошо, человек надёжный: железо-сталь-чугун. Через какое-то время приходит на должность технолога Дима Милёнышев. Что тут началось! Миловидов вдруг пропал. Поехал на таможню – и с концами. День нет, два. Мы уже решили в розыск подавать, да жена его призналась: дома Лёша, в запое. Пришлось расстаться.
Нечто подобное произошло с Игорем Цветковым, которого мы взяли на поиск заказов, и Леной Цветковой, принятой на место Миловидова. Правда, обошлось без запоев, но Цветков себя так и не смог проявить, сам ушёл.
Или работала верстальщицей Оля Журко, вскоре приняли Юру Журина. А через пару месяцев Журко уходит на «Светоч». Тут, правда, одна история произошла, к фамилиям отношения не имеющая, что не отменяет моё наблюдение.
Наконец-то мы с помощью нашего спасителя Валеры Транченко обзавелись аналоговой цветопробой и фотовыводом Авантра вдвое бо;льшего формата. Быстроходная Авантра тут же взяла удар на себя, так что наш старичок Линотроник сиротливо простаивал.
А я терпеть не могу, если что-то не работает или простаивает. Болезнь такая, в медицине не описанная. Ничто меня не радует, одна мрачная мысль душит: мог бы работать, а не работает. Ужас! Когда стало окончательно понятно, что рядом с Авантрой наша былая гордость, будучи ещё о-го-го (ну, всего лишь размер маловат!) – стоит да помалкивает, мне пришла в голову светлая идея. Надо с этим старичком Линотроником перебраться поближе к типографии, где станки тоже небольшого формата. Наладить, так сказать, взаимовыгодное сотрудничество.
Такой типографией, к тому же дружественной, стал «Моби Дик». Там, как и в «Науке», руководили двое, правда, не военных: Ариф Янбухтин и Александр  Зилотов. Первый – потомок Золотой Орды, второй – поборник Православия.  Ариф – мозги, Александр – сердце. Друг без друга никуда.
Тут надо о других обстоятельствах рассказать. Уже год как Лариса Аржаник из секретарей перешла в офис-менеджеры, занималась приёмом заказов. Оформляла их, передавала в работу, отдавала готовое. Дело достаточно нудное, если не ставить задачей дружбу с клиентами, их приручение и увеличение численности. Лариса такой задачи себе не ставила и на своём месте, что называется, не горела. И это странно, ведь по всем данным она – боец, совсем недавно ещё занималась альпинизмом! Это ж какой характер надо иметь, чтобы по горам лазать! Я вот даже на табуретку встать не могу, ноги дрожат, а она – на Эльбрус…
Но, видимо, общение с заказчиком, который «всегда прав», у Ларисы не вырабатывало того адреналина, который дают горы. А что если её повысить – до уровня директора? Создать филиал, оснастить нашим закисающим от безделья Линотроником, принтер там, сканер недорогой поставить, да и пусть лезет на вершину собственной по сути фирмы. Опять же в компании двух очень симпатичных и нестарых мэнов. Зилотов не женат, Лариса не замужем…
Так и поступили. Как раз Юрка взял своим замом по хозяйству друга детства Володю Непоклонова (развал института, теперь уже Оптического), а тот подтянул сына Витю, которого обучили выводу плёнок. Чем не кадр? Будет больше заказов – возьмут сменщика. Короче, Лариса с Витей дорабатывали последние дни, собирали вещи для переезда.
К чему это я?  Так про Журко и Журина хочу объяснить. Вернее, рассказать, почему Оля Журко ушла на «Светоч», а Журин остался. И что дело не только в похожих фамилиях, хотя они тоже роль сыграли, уверена.
Кадровым вопросом занимался Юра Берсенев, психолог, с которым я познакомилась в самом начале моей карьеры, в 80-х. Он тогда возглавлял  дизайн-студию «Главкосмоса» и параллельно вёл курсы делового общения в Высшей партийной школе. И вот, спустя десять лет, наши пути вновь пересеклись, но теперь он был уже не Юрой, а Георгием, посещал православную церковь, соблюдая заповеди, посты и двунадесятые праздники, во время которых делами никакими не занимался.
Эта встреча совпала с моим крещением, и я увидела в ней промысел Божий, как с некоторых пор стала замечать его в различных «случайностях», влияющих на ход событий. С Юрой (Георгием) мы тотчас сошлись, как будто никакого перерыва не было. Вести кадры он предложил сам, полагая, что мне следует посвятить себя более глобальным вопросам развития компании. Он подбирал кандидатов на вакансии, беседовал с ними и рекомендовал или отклонял.
Каждый руководитель подтвердит – в команде всегда есть теневой лидер. Повторяю – всегда. Но тогда я об этом ничего не знала. Только слышала, что Оля Журко и Инна Принц часто шепчутся по углам, - на это Лариса мне жаловалась. К тому же часто возвращают ей задания – что-нибудь уточнять, и сами делают ошибки. От этого ползут сроки, клиенты недовольны. И что солирует Оля Журко, а Инна лишь в подтанцовке.
А я-то полагала, что у нас всё по-семейному, с любовью и уважением. Ничего себе, семейка! Так мне Георгий не один раз говорил: идут негативные процессы, борьба теневого лидера за власть. Но что делать, спрашиваю. Поручить ему, Георгию, урегулировать все перекосы, для чего назначить своим замом по общим вопросам. Так это пожалуйста, хоть министром! Должность ничего не решает, думала я, но назначение подписала.
Эта бодяга с Журко и Принц началась до того, как я надумала открыть филиал. То есть его открытие являлось результатом решения сразу нескольких задач – такая многоходовка. Первая – дать шанс Ларисе влезть на высокую гору, вторая – загрузить работой отсталый Линотроник, третья –  пристроить сына Юркиного приятеля, четвёртая – разбить тандем Журко-Принц. Инна должна занять место Ларисы. Вот тогда пусть Оля ей возвращает задания, делает ошибки  и срывает сроки – посмотрим, сколько продержится их дружба.
Георгий провёл тестирование нашей команды по научной методике, которая позволяла выявить способности к управленческой деятельности.  У Инны неё оказался высокий потенциал, а у Ларисы он был почти на нуле. Но я решила – дам ей шанс. Не потянет – расстанемся. И филиал, с названием «Русский экспресс»  заработал – пусть пока только на кусок хлеба, но с перспективой, а Витя, сын друга, не пополнил собой армию безработных.
Инна моментально вошла в роль руководителя. С присущей ей ответственностью и неизменной улыбкой она быстро завоевала сердца клиентов. Но время «ч», конечно, наступило, и ей пришлось выговаривать подруге за ошибки в вёрстке. Журко вспыхнула и через день написала заявление об уходе. Её брали на «Светоч». Наших людей везде отрывали с руками.
Но ротация кадров на этом не закончилась. Старая гвардия, как и полагается «старикам», чувствовала себя на особом положении. Мол, мы начинали, нам многое позволено. В том числе и ничему не учиться. С Леной Куликовой как раз так и вышло – ни в какую она не желала осваивать бухгалтерские программы. Я уж её на семинары посылала, манила увеличением оклада – она только улыбалась и задорно мотала головой. Не хочу-не буду. Пока налоговая не потребовала сдавать отчёты, которые этой программой «1с-бухгалтерия» генерировались. Лена пыталась вникнуть, но, видимо, внутренний барьер преодолеть не удалось. Она повздыхала и перешла на другую работу, где пока её рукописные отчёты котировались.
Скорее всего, кто-то посоветовал – рекомендации работали чётко – и на место Лены пришла Худякова Таня, программист этой самой «1-с бухгалтерии». Последнее меня больше всего подкупило. Ведь чем рукописный финансовый отчёт отличается от сделанного программой? Кроме больших трудозатрат и возможных ошибок в счёте, самым главным –  бухгалтер может от руки подставить какие угодно цифры и вывести нужный результат. Бумага стерпит. И если проверяющий заметит, что «дебет с кре;дитом не сходится», всегда можно сослаться на ошибку в расчётах. Ну, пожурят, ну, слегка оштрафуют. Программа же считает сама, в неё уже заложено всё, на чём тебя можно поймать за галстук и стрясти не только налог от прибыли, но и от убытка. Это не шутка – такой налог существовал.
Так вот. Программист понимает, как можно обмануть программу и уменьшить налоги. Это не преступление, весь запад занимается уходом от налогов. Там это основной вид доходов. На примере с растаможкой Тойоты я поняла, что это может сделать даже опытный пользователь. Убедившись, что Таня своё дело знает и с программой «на ты и за руку», я поставила ей задачу по сокращению налогов. А ещё контролировать и анализировать затраты, которые влияют на прибыль.
Вот ещё один парадокс рыночной экономики: нужна большая, растущая прибыль – тогда бизнес устойчив, и одновременно нужна небольшая прибыль, ведь именно от неё считается налог. Тут у каждого крыша поедет. Таня стойко выдерживала нереальный уровень моих запросов, будто не бухгалтером устроилась работать, а системным аналитиком. Но тогда такой профессии ещё не было. А Таня уже эту работу выполняла. Потом она мне призналась, что дома плакала и хотела увольняться. Но честолюбие… О, это вечный двигатель на пути карьеры. Ум и честолюбие. У Тани было и то, и другое.
Провинциалка, по классическим канонам совсем не красавица, она производила приятное впечатление даже внешне. Стройная, с прямой спинкой, всегда с незаметным макияжем, хорошо уложенными волосами, в одеждах неброских цветов, скромных и элегантных, с правильной дикцией и умением так смотреть на собеседника, что он сразу чувствовал расположение. Муж Татьяны, Михаил, с которым они были знакомы со второго класса, руководил небольшой дизайн-студией и под стать жене был обаятельным и к тому же прекрасно знал предмет, был отличным переговорщиком.
Ещё одним ценным приобретением стал Дима Кудеров. Кудиров – так его все почему-то называли. Программист из какого-то НИИ. Слишком много компьютерной и другой интеллектуальной техники у нас развелось, и такой человек, как Димыч (он же Кудерыч), был нужен позарез. Буквально через пару месяцев мы с Юрой предложили ему должность технического директора.
Научный склад ума позволял Кудерычу решать задачи, с которыми он сталкивался впервые. Комплексный подход, умение анализировать и делать выводы – любимые коняги научных сотрудников – помогали ему в печатном деле, от которого доселе он был далёк. Они с Юркой токовали, как глухари по весне, забили техническим сленгом лирико-философскую струю Саши Вишневского, который затосковал и ушёл в запой вместе с женой, взятой на место секретаря.
Но когда так блистательно проявивший себя Кудерыч вдруг без звонков и предупреждений не вышел на работу, мы не знали, за что хвататься. Секретаря нет, контролёра нет, технический директор исчез. Жена Люсик уверяет, что с утра уехал на службу, но почему-то не беспокоится. Оказалось – тоже запой.
Я припомнила странную настойчивость Димыча при собеседовании – только не нагружать его сверхурочно, со здоровьем, мол, не всё в порядке. Ну, здоровья у этого лошака хоть отбавляй. Высокий, красивый той правильной, классической красотой русского интеллектуала, которому страшно идут залысины и очки. Взять и ни с того ни с сего вдруг пустить всё побоку, весь свой комплексный подход, разгуляться во всю ширь с невозвратной потерей очков, драгоценной немецкой отвёртки и на некоторое время Люсика – тоже чисто русская болезнь!
Но остаться без Кудерыча нельзя. Где мы ещё найдём такую светлую голову, представительскую внешность и системное мышление? Решили спасать. Отвезли к знакомому наркологу Палсанычу, который после разговора по душам и вколотого препарата пообещал пациенту и нам, сочувствующим, три года трезвой жизни.
Этого пока хватит. Времена такие: год – за два.

Часть 9. Издатели и политика
1996 год
Письмо Валеры Дашкевича
12.08.1996. N. Y.
Привет питерцам! Пишу на ресторанных «флаерсах», потому что только сейчас узнал, что наша официантка завтра летит в Питер. Пользуясь случаем, черкну немного о нашей эмигрантской житухе. Другого времени просто нет — всё приходится работать.
Даня стал совсем взрослым, хотя продолжает совершать детские глупости. В школу ходит в драных джинсах и военно-морской американской куртке с советскими лейтенантскими погонами. Дружит с одной русской вертихвосткой, с двумя другими — спит. Недавно был на неделю отстранён от школы за то, что дал по морде одному наглому испанцу. Пытались «пришить» ему дискриминацию и расовые мотивы, но не сумели. Ума не хватило. На день рождения я купил ему гитару «Fender San Miguel», так он сейчас весь в панк-роке и таскается с ней в какую-то домашнюю студию к своим друзьям. Собираются устроить фестиваль панк-групп, названный «Водостоком» в пику «Woodstok»«у. Так что у Дани здесь есть какие-то будни и праздники, в отличие от нас. Он, например, побывал уже на двух бродвейских шоу, включая «…Mizerables». Мы пока никуда не выбирались. Живём очень «по средствам», хотя и квартира неплохая, и телевизор последней модели, и тряпки кое-какие завели.
Мысли о возвращении мы, кажется, уже «переросли». Прошёл срок слепого отчаяния, наступило отчаянье зрелое и трезвое — без эмоций. Именно оно не позволяет расстаться с кое-как устоявшемся бытом и попытаться прорасти на оставленном «пепелище», которое совсем уже не то, что было в пору нашего отбытия.
Но всё-таки не хочется, чтобы наш будущий ребёнок (дай Бог, всё будет нормально) получил американское воспитание. Да и умереть, в конце концов, в USA нам совсем не хочется. Но жить только в России мы уже не сможем. Это факт. Мы уже другие всё-таки.
Вот я и пытаюсь придумать себе какое-то дело, позволяющее жить и там, и тут (если мы, конечно, дождёмся положительного решения относительно нашего статуса). Дело осложнено тем, что сама возможность разговора с кем-то «денежным» (потенциальным партнёром или спонсором) представляется ныне невозможной. Ведь я по здешним да и по совковым меркам — никто. Ни денег, ни бизнеса, ни имени…
Но мы чего-то ждём и на что-то надеемся. Здешняя беспросветная жизнь сделала меня оптимистом.
Валера Дашкевич. Православный.

ГУБЕРНАТОРСКИЕ ВЫБОРЫ
Сколько себе и окружающим ни тверди: «Мы не занимаемся политикой, мы не занимаемся политикой», — политика вездесуща, она сама занимается нами, занимает наши умы, наше время и… даёт работу. Правда, заработки сомнительные. Иногда можно за пару пустяковых дел отхватить недельную выручку, а можно нажить большие неприятности и даже расстаться с бизнесом. Не могу забыть глаза Паши Воробьёва, владельца небольшого печатного комплекса, издающего православную литературу. Паша — наш давний заказчик, для его печатных машин мы делаем цветоделённые плёнки. Впрочем, кому до этого дело и зачем в этом разбираться? Вот никто разбираться и не стал.
Нелёгкая попутала Пашу взять на первый взгляд безобидный, простенький, но денежный заказ: отпечатать огромный тираж листовок для предвыборной компании какого-то депутата из стана Жириновского. Паша, ну ты хоть различай: где иконы, а где Жирик! Изначально на беду нарываешься! Наши девчонки тоже не вникли: подумаешь, обычная плёночка формата А4 для чёрно-белой печати, копеечный заказ в ряду большого потока. А в этой листовке куча ошибок оказалась. Так в тираже и сверкают. Особенно одна, оговорочка по Фрейду: вместо «выполняет данное народу обещание» написано «выполняет данное народу обнещание». То есть ошибка на ошибке, но суть понятна. Никто в этом и не сомневался.
Помощники этого самого претендента на престол — двое здоровенных амбалов — нарисовались в нашем чистеньком белом офисе как вестники смерти: оба в чёрном, бошки бритые, сцепленными кулачищами прикрывают причинное место, с носков на пятки пружинят, накачиваясь злостью.
Наш оператор, Олег Стрепетов, примерно одной с ними комплекции, но безобидный до инфантильности, проявил несвойственный ему героизм, а может, просто не успел испугаться. То есть он ничего особенного не делал, но был абсолютно спокоен и понятным языком изложил суть проблемы. Дескать, мы просто делаем плёнки, не имея возможности повлиять на содержание. То ли фактура Олега впечатлила, то ли его сонный невозмутимый вид, а может, они что-то поняли, — один из посланцев тут же за телефон, звонит, видимо, шефу, излагает ситуацию.
Следующий в цепочке — Паша, его доставляют к нам для очной ставки. Вот эти Пашины глаза я и запомнила: в них читались ужас и обречённость. И хотя типография тоже была не виновата (а виноват чей-то безграмотный сукин сын, понаделавший эту тьму ошибок), Паше пришлось ответить по полной, долго потом раны зализывал…
Несколько таких эпизодов, по касательной пролетевших мимо нас, быстро всех воспитали. Каждый сотрудник, вплоть до водителя, научился разбираться в «опасных» заказах, и всё подозрительное проверял и перепроверял. И ни боже мой самим с такой работёнкой связаться — это табу. Никогда и ни за какие деньги! Но ведь опасность может принимать разные формы и обличия. Особенно коварно она пролезает через друзей…
А началось всё со звонка Ивана Уралова. После «Контакта» мы с ним как-то ближе сошлись. Не сказать, чтобы подружились, — дистанцию держали, имели деловые и приятельские отношения. С Собчаком они соседи по дому, это мне давно известно, как и то, что для Ивана Собчак учредил должность главного художника города. Это было широко известно в узких кругах. Вот в этот узкий круг я и попала…
Так вот, звонит мне Иван, приглашает на встречу, тон более чем интригующий. Прихожу к нему домой на Мойку. В подъезде, конечно, охрана, очень любезная, на лестнице горшки с цветами и стулья, квартира Ивана на третьем этаже. Собчаки живут выше, прямо над ним.
Про выборы ещё Ковалёв много раз говорил. И хотя мы больше не печатаем визиток всему Петросовету, с Алексеем связи не порываем. Он сетовал, что мэр нисколько не заботится о своём продвижении, больше переживает жена, она и штаб создала под своим руководством, влиятельных людей позвала. Уже несколько заседаний прошло, пока без явной пользы. Слушая Ковалёва, бездумно кивала — это меня не касается. А тут возник Уралов и предложил конкретику: обеспечить предвыборную компанию Анатолия Александровича наглядной печатной агитацией, вплоть до трассовых плакатов.
— Только имей в виду — денег пока нет. Придётся так поработать, потом всё вернётся, — предупреждает Иван.
— Боюсь, нам не потянуть, нужна своя типография, — говорю я, а сама думаю: вдруг найдём деньги под такое дело.
Как бы читая мои мысли, Уралов говорит:
— Попробуй обойтись своими силами, к этому никого привлекать нельзя — потом не отмоешься. Нам надёжные люди помогут. Сам Ельцин своего копирайтера обещал прислать. Пока идеи, эскизы, согласования, потом деньги появятся, уверен.
Надо сказать, что сила убеждения у Ивана колоссальная. В институте среди друзей у него было прозвище «Я — Уралов». Никто, кроме Ивана, не мог так быстро и без переплаты добыть номер в гостинице, билеты на поезд в сезон или пробить койку в хорошей больнице. Действовал он до примитивности просто. Подходил к окошечку и с уверенным видом говорил: «Я — Уралов. Мне на завтра должны были оставить два билета на „Красную стрелу“». Как правило, билеты находились. Срабатывали законы блата и телефонного права. Кассирша, решив, что она просто не в курсе, и боясь нагоняя от начальства, предпочитала выдать «заначку» уверенному и солидному просителю.
Короче, убедил меня Иван, что мне надо браться за это дело, не раздумывая. Я как будто ослепла и оглохла, а заодно и память потеряла — и что в политику лезть нельзя, и что работать в долг в этих случаях — подавно. Конечно, обаяние личности Собчака сыграло не последнюю роль. Впрочем, других претендентов просто не было. Ну, не Яковлев же, в конце концов! Их и рядом поставить нельзя, представить невозможно, как вместо тонкого, образованного интеллигента, умницы Собчака нашу Северную столицу начнёт представлять его хозяйственник, с трудом подбирающий слова!
Да бог с ними, с речами, лишь бы дело знал. Но ведь именно к состоянию городского хозяйства у нас, его жителей, так много претензий! Сторонники Яковлева с трибун нас будут уверять, что Собчак не давал размахнуться своему заму, буквально держал за руки и не позволял проявить никакой инициативы?! И кто в это поверит? Победа Собчака на выборах была предопределена — никого другого с таким весом в международных кругах, с такими достижениями и близко не было. Так что наша роль сводилась к показу этих достижений. К убедительному показу.
Пока с идеями носились, прибыл копирайтер. Хотя неизвестно, прибыл ли. Возможно, так и сидел в своей кипящей и бурлящей Москве, рассылая направо и налево вспышки идей. Потому как с ним общалась исключительно по телефону и факсу. Голос у него был глуховатый и отстранённый. Он не вкладывал в свои слова ни одной эмоции, будто роль вчерне прогонял. Зато эмоций было навалом в пересылаемых факсах. Хотя какие могут быть эмоции у цифр и сухих фактов? Однако же были.
Мы обалдели, когда прочли, сколько всего понаделано за пять лет правления Собчака. Хосписы построены, церкви отданы приходам, зарплаты без задержек стали платить, покончено с карточной системой… Я тут же припомнила слова приятельницы из Первого медицинского института: «Мы теперь живём нормально, двойную зарплату получаем — из федерального и местного бюджета, а то от нас раньше все открещивались».
На основе полученных фактов в моём мозгу мгновенно созрел видеоряд: из прошлого — в будущее, из тьмы — на свет, из серости — в золото. Днём и ночью в голове только образы и цвет, цвет и образы. Рисовала даже во сне. Наконец эскизы были готовы. Сделала распечатки и на большой стол выложила — посмотреть картину в целом. Иван заискрил своими кошачьими глазами, заулыбался. «По-моему, хорошо», — сказал сдержанно, но видно было, что доволен.

КАК СОБЧАК ПРОИГРАЛ СВОЕМУ ЗАМУ

Иду на заседание штаба. Возглавляет его жена Собчака, Людмила Нарусова. Человек пятнадцать пришло, рассаживаются за длинным столом. Слово берёт Дмитрий Рождественский, глава «Русского видео». Его все называют Митей, видимо, за моложавость и демократичность. Он кратко докладывает о предстоящем сегодня вечером телемосте «Москва-Петербург», на котором пройдут дебаты, соберутся разные люди и вместе со зрителями будут задавать кандидату вопросы. Уже всё подготовлено так, чтобы вопросы касались самых показательных достижений Анатолия Александровича. К примеру, пока только у нас в городе здания храмов переданы православной церкви.
В этот момент Рождественский замечает мой эскиз. На нём изображено, как обгоревшая чёрная церквушка без крестов и колоколов, охваченная ветром — ветром перемен, превращается в ослепительно сияющую куполами, возносящуюся к солнцу церковь. А в роли ветра — сухие говорящие цифры: сколько храмовых зданий Петербурга было передано приходам за последние пять лет, сколько церквей реставрировано, и прочее. Рождественский выхватывает из пачки эскиз и, показывая присутствующим, продолжает: «На фоне этого задника наш кандидат будет отвечать на вопросы. По-моему, более чем убедительно».
Я молчу, делаю вид, что так и надо, что мы действуем сообща. Вот, вот она, первая ошибка! Глупость и самонадеянность! Откуда ты знаешь, какие у присутствующих планы относительно сегодняшних теледебатов?! А главное, какова роль в этом деле самого Дмитрия?
Сделай я тогда растерянное лицо, начни униженно улыбаться, лопотать, как глупая гусыня: «Это ещё слишком сырое, пока лишь намётки», — всё, возможно, и обошлось бы. Так нет же, сижу довольная — как же, сам Рождественский готов мои эскизы превратить в задники, на фоне которых…
И тут Нарусова протянула руку и положила эскиз перед собой. Затем взяла со стола жирный, зелёный фломастер и принялась подрисовывать, зачёркивать, произнося негромко, но уверенно: «В целом композиция хорошая, но вот этот цвет слишком яркий, тут линия куда-то пропала, цифры я бы сделала не чёрными, а красными, их лучше видно». И так перечиркала весь лист.
Я следила за её движениями, как ученица за поправками учителя, не сомневаясь, что тот желает ему добра. Только ведь этот эскиз сегодня нельзя будет использовать ни в каких теледебатах… Подняв глаза, увидела, как Митя с молчаливым напряжением смотрит на всё происходящее. Лицо его сильно побледнело, губы жёстко сомкнулись, он повернулся и, ни слова не говоря, вышел из зала.
Повисла тишина. Никто не сделал попытки его вернуть, все хранили молчание, только Нарусова, пожав плечом, обронила: «Какие мы нервные». На сём заседание закончилось, и все поспешно разошлись. А телемост «Москва-Петербург» прошёл на фоне вида ночного Питера, как будто Собчаку дают слово только ночью.
Иван утряс ситуацию с эскизами, нам заплатили приличную по тем меркам сумму, и сюжеты были все до одного одобрены. На заседания штаба я больше не ходила, всё решалось через Ивана. Рождественский тоже вышел из оргкомитета, а вскоре на «Русское видео» началась облава, тяжёлый прессинг, в котором были задействованы все силовые структуры. Но это уже совсем другая история.
Тут необходимо пояснить, что вся наглядная агитация печаталось в Финляндии. Баннерной печати в России просто не было. А нас, как специально, познакомили с финном Тойво. Он, правда, всё больше автомобильную резину возил, но был не прочь подзаработать, тем более что транспорт свой. Мужчина солидный, с советских времён имеет бизнес с Россией, жена русская, живут на две страны — вполне надёжный вариант.
Конечно, это было глупо, масштаб не тот — выборы питерского губернатора и какой-то «финик» с грузовиком. Но в начале 90-х пути частенько были нелепыми. Так просто взять и напечатать в финской типографии предвыборную агитацию и ввезти её в страну было делом почти неподъёмным — валютные операции по-прежнему карались законом. Хотя буквально через год ситуация в корне изменится, и открыть валютный счёт будет несложно. А ещё через пару лет дефолт всех накроет: как любителей иностранной валюты, так и владельцев деревянных рублей. Но это будет потом, а сейчас Тойво со своим грузовиком (и оставленной под залог женой) очень даже подходил. Правда, не учли накладок и случайностей.
По сценарию Тойво едет с деньгами и файлами для печати в Финку, через три недели возвращается с грузовиком готового тиража. Он минует таможенный пост Торфяновка, там будут предупреждены и машину обыскивать не станут. Дальше — дело техники — знай, плакаты клеем намазывай и крепи на стены и прочие ровные места.
Сначала всё было замечательно: Тойво с макетами и деньгами за пазухой уехал, отзвонился и сообщил, что всё в порядке, файлы прочитались и уходят в работу. Но затем пошли микроскопические трещины, быстро перешедшие в мощные развалы.
Начать с того, что типография уложилась в более короткие сроки и поспешила избавиться от готового и оплаченного заказа. Тойво обрадовался, загрузил свою машину и позвонил о досрочном старте нужному человеку из высоких сфер, ответственному за провоз груза. Человек свою миссию честно выполнил, и на таможне ждали.
Но тут судьба проделала очередной фортель, лишний раз напоминая, кто в доме хозяин. Тойво выехал ночью и должен был прибыть в Торфяновку рано утром. И вот тут случилось непредвиденное: на трассу, прямо перед машиной, выскочил здоровенный лось. Ослеплённый светом фар, он потерял ориентацию и столкнулся с грузовиком. Лось — насмерть, капот машины дымится, колесо отлетело. Сам Тойво, к счастью, не пострадал: сработали подушки безопасности.
Пока решались формальности со страховой компанией, пока всё перегрузили в другую машину, прошёл день. От всех этих передряг Тойво забыл, что надо ехать через Торфяновку, и поехал через другой терминал — Брусничное. В Торфяновке предупреждённые таможенники давно ушли, но на всякий случай про ответственный груз сменщикам передали. Но это в Торфяновке! В Брусничном же ни о чём понятия не имели и машину с подозрительной начинкой, естественно, задержали. В конечном счёте, портреты действующего мэра свою роль сыграли, штрафстоянки удалось избежать, но шуму навели, и акция засветилась. Команда Яковлева узнала о прибытии «вражеского десанта» ещё до того, как Тойво въехал в город.
Дальнейшее вовсе смахивало на плохонький фарс. Плакаты предвыборной агитации попали прямиком на склад, находящийся в ведении зама. Люди Яковлева «с рвением» взялись за расклейку. То есть они просто всё рвали в клочки, ссылаясь на то, что бумага не выдерживает клея. Одни плакаты моментально отклеивались, другие морщинились и напоминали плохо сделанный ремонт. Кстати, финны по собственной инициативе и клей приложили, но он бесследно исчез. На место события прибыл Иван Уралов, и ему показали, что у них ничего не клеится.
Так ведь этого следовало ожидать! Невозможно представить, что претендент на губернаторское кресло, в руках которого находится городская реклама — все эти растяжки, лайтбоксы, рекламные щиты, — вдруг тупо начнёт исполнять свои прямые обязанности, в корне ему не выгодные. Возьмёт да и развесит по всему городу потрясающие душу воззвания в пользу своего оппонента. Вот, мол, смотрите, какой я честный: мне во вред, но я исполняю служебный долг! Когда об этом говорили Анатолию Александровичу, он страшно сердился и упрямо отвергал очевидные вещи.
В конечном счёте, все идеи — весь убойный материал! — так никогда и не увидел свет. Он остался лежать на складе, и все просто разводили руками — не клеится дело, не клеится… Я шла на выборы, угрюмо поглядывая на убогие, коричневые плакаты со страшненьким Медным всадником по центру и приделанной сбоку надписью «Голосуйте за Собчака!». Чужие плакаты. Правда, надежда ещё оставалась, ничего особо убедительного у его оппонентов не было. Но сработал всё же сценарий соперника. Со скрипом, с перевесом в два процента, но сработал…
Что бы случилось, если бы лось не выбежал на дорогу, Тойво без всякого шума довёз агитацию, и Собчак победил? Как бы изменилась жизнь Питера и питерцев? Я думала об этом, возвращаясь поздно вечером домой, и чувство вины, пусть и невольной, не покидало меня. Надо было настоять, самим получать груз, организовать расклейку. Но лось… Его никто не мог предусмотреть!
Неприятности на этом не закончились. В тот же день, пока шло голосование, на моего сына напали. Лёнчик шёл от метро «Василеостровская», слушая новенький плеер. Фирменные наушники Sony приглянулись двум здоровым парням, проследившим за ним до самого дома. Потом они зашли с ним в парадное, старший преградил дорогу и спокойно сказал: «Наушники сними». Лёнька снял и отдал. Парни развернулись и двинулись было на выход, но сын не удержался и сказанул что-то в пику. Нападавшие вернулись и стали избивать его ногами. Подбили глаз, сломали рёбра, но главное — полностью улетучились из памяти. В милиции он никак не мог вспомнить, как они выглядели.
Но до этого полчаса лежал на холодном полу лестницы, пока не обнаружили соседи. Были скорая и больница, где ему перетянули пластырями грудь, сделали укол и уложили в одну палату с ровесником, у которого была сломана нога. В процессе общения выяснилось, что сосед обладает особым даром: он умеет говорить голосом Ельцина. Поскольку Лёнька виртуозно подражал голосу Горбачёва, разговор двух «президентов» слышали все соседние палаты, а также дежурные нянечки и медсестры. «Беседа» продолжалась до глубокой ночи, вписавшись ироничным аккордом в канву политических событий дня.

СТО ДНЕЙ ПРЕЗИДЕНТА
Судьба издателя непредсказуема. Порой он вынужден делать шаг наощупь, с закрытыми глазами. Не всегда знает, с кем имеет дело, что издавать будет. Такую секретность практиковали крупные фирмы, бюджет которых сразу навевал мысли о повышающем коэффициенте. Вот они и шифровались — то под выдуманное издательство, то под частное лицо, чтобы им не зарядили цену. И название книги не раскрывали — ведь через него тоже многое можно понять.
Поначалу всё выглядело безобидно: издательство «Седа», явно мелкое, не скрывается. С женщиной переговоры ведём, она говорит, что пока название книги не придумали, тема — национальные обычаи, фольклор. Иллюстраций очень много, не все хорошего качества, но лучших нет — выйдет ли? Раздуваясь от гордости, наши спецы сыплют профессиональным сленгом, предвкушая, как будут делать из «говна конфетку». Договор подписали, цена нормальная, аванс наличными платят.
В тот день, когда принесли первую партию фотографий, меня в издательстве не было, ездила по Финским типографиям — связи налаживать. Приезжаю — все в каком-то ступоре: никто ничего не делает, по углам шушукаются. Что случилось, спрашиваю. Ведут к сканеру. За ним наш цветокорректор Андрей тесёмки у папочки развязывает и дико так улыбается.
Я сразу и не поняла: горы, ущелья, дороги серпантином. Только люди почему-то все в камуфляже. Дальше — вообще одни военные, причём всё «лица кавказской национальности». С оружием, у многих клетчатые платки. Вот галерея портретов. Батюшки! Так это Масхадов, Дудаев, Басаев и вся их гвардия! А книга называется «Сто дней президента» — президента Чеченской Республики Ичкерия, выборы которого прошли на днях. В разгар войны!
Впрочем, «немирные чеченцы» обременяли Россию с незапамятных времён. Ещё Лермонтов с ними воевал, охотился за предводителем горцев Шамилем. И тогда никакие переговоры не спасали. Такой народ. Это как у пчёл — тоже разные породы есть: миролюбивые «карпатки» и агрессивные «канадские». Сравните эстонцев и чеченцев. Две большие разницы. К чему, спрашивается, при себе тогда держать? Отпустите их с богом, с их Аллахом, на волю, всем же легче станет!
Было не понятно, то ли Масхадов победил при поддержке Москвы, то ли Москве было всё равно, кто там победит, лишь бы весь этот кошмар поскорее закончился. Одно знаю точно: в Чечне мы облажались по полной. И как все побеждённые (не победители, во всяком случае) никакой признательности к чеченцам не ощущаем. Не реже раза в неделю сообщения об очередном теракте — какие уж тут добрососедские отношения!
Пусть Масхадов — законно избранный правитель, и Россия ему «как руководителю субъекта Федерации подарила самолёт ЯК-40 и бронированный „мерседес“» — хорошего мы не ждём. Наши делают вид, что конфликт исчерпан и Чечня осталась за Россией. Чеченцы воображают, что получили самостоятельность и независимость. И те и другие пребывают в опасной иллюзии — война-то идёт по-прежнему. А тут — на тебе! — собственными руками восхваляющее произведение готовим — практически про своих врагов.
Многие знакомые, вернувшиеся с чеченской войны калеками, озлобленными или спившимися неврастениками, навсегда выпали из нашего круга. И хотя мы не знали всех обстоятельств до конца, где-то на уровне подкорки осознавали,
что национальная рознь здесь ни при чём, повыше интересы столкнулись. Как говорится, бояре бьются, а у мужиков лбы трещат.
Лично я к чеченцам и другим кавказским народам никакой неприязни не испытываю. Даже ужастики, показываемые по телеку, меня не трогают. Я вообще прессе и прочим средствам массовой информации не доверяю. Если надо кого-то сделать шпионом, предателем, вором, первым делом журналистам дезу сливают. А те и рады подать горяченьких пирожков к утреннему завтраку обывателя. Организовать любую акцию — в защиту ли, против, истерию нагнетать — этому наши политтехнологи научились вполне. Потому считаю, что народ — русский, чеченский, немецкий — не виноват, простой человек — лишь пешка во всех этих гамбитах и эндшпилях. Есть фигуры посерьёзнее. Они если и не решают, то выполняют решения, руководят массами, теми самыми пешками…
Все попытки уклониться от неприятной работы, расторгнуть договор ни к чему не привели. Нам вежливо и устало объяснили, что времени на поиск другого издательства у них просто нет, но, если мы категорически настроены, наш отказ передадут руководству в Грозный, пусть там сами разбираются. Только решать нужно поскорее, чтобы не сорвать сроки выпуска книги.
Где-то я уже с этим сталкивалась: «Ищи Грозный, Чечня». Так это Тон Гуссенс говорил, когда они с Сашей Голубиным умыкнули программное обеспечение от нового сканера. Ведь надо же, голландец, а и то быстро въехал — можно чеченцами пугать. Но тогда этот номер не прошёл — программы пришлось вернуть. А что мне помогло? Да всё то же — честность и открытость. И ещё бесстрашие. Дурацкое, конечно, сейчас такого нет.
Что же делать? Если по уму — ничего не делать, вернуть аванс и ждать разборок. Ой, страшно что-то. Ведь зарежут просто — и все дела. Ну вот, приехали: то никакой неприязни, то зарежут. Ты уж выбери что-то одно…
А вот и выберу. Даже у пленных есть способ переломить ситуацию, а мы-то свободные люди. По правде сказать, нас обманули. Знай мы, какого рода эта книженция, никакого договора не было бы! Играли-то они втёмную. Значит, наша совесть чиста. Далее. Лезть на рожон не стоит — одни неприятности, причём немедленно. Придётся действовать тонко.
Прежде всего, мы издатели. И редакторскую правку никто не отменял. Понятно, что тексты тщательно проверят, тут — без вариантов. А фото? Ведь над ними можно поработать…
Вспоминается один любопытный случай. Сосватал Иван нам хорошего клиента. Даже имя его запомнила — Дмитрий Бирюков. Что-то связанное с реставрацией, картинами, ковкой, строительством и дизайном. А он, конечно, президент чего-то там. Делаем буклет, естественно, с его портретом. Все фотографии пересмотрели — везде характерный бандитский прищур. Прошу Андрея: сделай что-нибудь. Он и так и эдак — прищур ещё ярче пылает. Тогда я к Юрке — открой ему глаза! Юрка в этом деле любого спеца переплюнет. Через полчаса господин Бирюков смотрел на мир ясным открытым взглядом. Затаив дыхание, показываем Бирюкову макет. Счастью нет предела! Вот, говорит, как здорово портрет получился, а то уверяют, что на фотках у меня бандитский прищур! Мы только плечами пожимаем: какой такой прищур?
Так вот, на чеченских снимках и прищур, и обкуренные глаза — всё было, но качество не дотягивало, мутновато так, одни намёки. Вот мы и решили: раз отказаться от треклятой работы нет возможности — делать акцент на этом: агрессии, жестокости, позёрстве, надменности, алчности, грубости. Намеренно усилить эти черты, благо они на фото уже присутствуют. И оружие почётче обрисовать, пусть сразу в глаза бросается, что «калашниковы» в деле. Времени в обрез, фоток — больше сотни. Работаем в две смены.
Печатаем у финнов: местные типографии не уложатся в сроки, а главное, не обеспечат качества. А при таком раскладе качество очень важно — чтобы каждая мелочь пропечаталась, каждая морщинка. По договору срок сдачи книг 10 мая. А 22 мая как раз те самые сто дней со дня инаугурации Масхадова. Но тётушка из «Седы» настаивает на 10 мая — тогда она успеет отправить тираж в Москву, где правительственная делегация Чечни встречается с Ельциным, им передают подаренный самолёт, который заодно прихватит книжки. Мы, конечно, перестраховываемся, финнам даём срок 25 апреля.
Но, видимо, у них в типографии тоже фотки принялись рассматривать — всё же дело международного масштаба, причём «с душком». Почти все страны поддерживают Чечню, на первых страницах газет описывая зверства российских военных. А эта книга просто напичкана бандитскими рожами боевиков, от неё так террором и несёт, задуматься заставляет, тем ли сочувствуют.
Не ясно, что повлияло, но типография сорвала сроки. То ли их директор был не большим любителем кавказцев, то ли, наоборот, их явным приверженцем и такую трактовку образов не одобрил, но работа застопорилась.  Мы уж и так и этак, сами повторяем вслед за «Седой»: «Чечня, Грозный, правительственный самолёт…». Извиняются, вздыхают, ссылаются на смежников — от наших научились! — обещают «завтра-послезавтра». Так до 1 мая и дотянули.
Ну, а дальше дело известное — таможня и праздники. Так называемые «весенние каникулы». Тут тебе и Первое мая, День международной солидарности трудящихся — только у нас и празднуется! — и День Победы. Между ними — дачные грядки. Можно подумать, людей нечем занять — всё уже сделано-переделано, сиди и отдыхай. Это бюджетники придумали, они совсем в другом мире живут, им торопиться некуда. Деловому человеку в голову не придёт отдыхать в горячую пору.
А на таможне в это время — полная засада. Финский блокпост проезжаешь с улыбочкой, а до российского доехать не удаётся. Машины километровыми хвостами стоят на границе, водилы по два-три дня маются в кабинах, становясь заложниками этих идиотских каникул.
В общем, пресловутый тираж застрял, да ещё попал в сборный груз, еле его отыскали. А в это время Борис Ельцин и Аслан Масхадов подписывали в Москве мирный договор. Чеченская делегация улетела на своём самолёте без наших книжек.
С нами за тираж так до конца и не расплатились, сослались на непредвиденные расходы по доставке груза через зону боевых действий в Грозный. Какие боевые действия, ведь война закончилась, мирный договор подписан? Это всё фикция, говорит тётушка из «Седы», войска никуда не делись, а чеченцы ничего не забывают. Радуев уже заявил «Интерфаксу», что не признаёт договор и будет продолжать войну. Он обещал теракты во многих городах России под кодовым названием «Пепел». Для сохранения секретности вряд ли стоило это озвучивать. Теперь каждая собака знает…
Ценный груз всё же успел вовремя, видимо, тётушка из «Седы» знала тайные горные тропы. Масхадов и его сторонники остались очень-очень довольны книгой, особенно прекрасным качеством иллюстраций. Похоже, своими подрывными действиями мы напугали только финнов, а чеченцы себя так и воспринимают: гордыми и жестокими воинами.

10. Криминальные хроники 1996-1997 гг.

Письмо Валеры Дашкевича
3 мая 1996 г.
New York
Марина, Юра, здравствуйте!
Когда вы получите это письмо, Лёля, наверное, уже родит. Я собираюсь присутствовать при этом. Надеюсь, хватит закалённости жизни выдержать это прекрасное зрелище до конца и не двинуться умом. Лёлька очень боится, даже хотела просить сразу кесарево, но американцы предпринимают такие меры лишь в крайних случаях (а может, просто не хотят возиться с безденежными клиентами). Одна знакомая по женскому отделению госпиталя переходила свой срок на три недели, приходила с болями и кровотечением в delivery room, но жрецы медицины, проверив на мониторе и не обнаружив электрических сигналов схваток, отправляли её назад — «дозревать». Такие вот дела. Всевозможные неврологи и пр., на приём к которым так трудно попасть, после минутного визуального осмотра дают Лёле заключение, что никаких проблем у неё нет. Мы в растерянности: как-то не верится, что все эти годы Лёля притворялась…
В общем, медицина здесь, на мой взгляд, — самая плохая в мире. Ибо устроена система таким образом, что им невыгодно излечивать человека, — гораздо выгоднее иметь много хронических больных, регулярно приносящих свои зарплаты некомпетентным докторам за неквалифицированный осмотр. Это, пожалуй, самая плохая сторона американской жизни. Всё остальное как-то попроще или менее безнадёжно.
Да, кстати, Лёлин материал «Мастер и Маргарита, Или уроки капитализма» опубликовали в неплохом женском журнале «Марина» (в первом номере), журнал цветной, на хорошей бумаге, издаётся в двуязычной версии в Москве, Лос-Анджелесе, Париже и ещё где-то. Прислали гонорар и предложение о сотрудничестве. Статья неплохо смотрится между страницами с автографами М. Шемякина и Эрнста Неизвестного. Возможно, у Лёли будет какая-то творческая отдушина. Мне же пока никто своих страниц не предлагает, чаще — упрекают в том, что мои «писанины» — слишком русские (!!!).
Честно говоря, я больше занят добыванием денег на жизнь, чем литературной деятельностью. Хотя писать стихи ухитряюсь в сабвее. Иначе не могу, начинаю чувствовать себя механизмом.
Ваш Дашкевич.


ПОД АРЕСТОМ
Когда говорят о Финляндии, вспоминается картинка из детства. Мы идём на бывший финский хутор за земляникой. Самой настоящей земляникой: крупной, ароматной, белой с фиолетовым кончиком. Её заросли сплошь покрывают затянутые землёй старые фундаменты — единственное, что осталось от хуторских построек. Двадцать лет прошло, как опустели места, а землянике хоть бы что — растёт себе без всякого ухода. Если не прозевать и быть первыми, удаётся собрать полное ведро. Пока старшие с усердием, не поднимая головы, заняты сбором, я, согнувшись в три погибели, ныряю в дверной проём подвала и некоторое время стою, прислушиваясь и привыкая к темноте.
Только в одном месте фундаментной кладки сохранился настил пола-потолка из толстенных дубовых досок, и подвал не осел, не осыпался, оставаясь фрагментом из прошлой жизни покинувших хутор людей. Через маленькие оконца с полукруглым верхом и кое-где уцелевшими рамами летний день разложил свои световые аппликации на тёсаные каменные плиты пола. В углу темнеют рассохшейся массой деревянные сундуки с замками, но я туда не хожу: в сундуках пусто — это давно проверено, а вот мыши могут выскочить и напугать.
Один раз мы пришли, а у развалин бродят люди, говорят не по-русски, руками размахивают, как будто показывают, где что раньше было. Не иначе — бывшие хозяева, финны. И неприятно, мутно так стало на душе, словно мы в чужой сад забраться хотели, а нас застукали. Мимо них прошли, стараясь не встречаться взглядами, будто нам и дела нет до их хутора, до сладкой нездешней ягоды, до уцелевшего подвала. В лес уверенно направились, словно туда и шли.
Всё своё летнее детство я провела в  исчезающей Финляндии. О ней напоминали и названия поселений — Каннельярви, Яппеля, и кое-где уцелевшие каменные и бревенчатые постройки. Правда, Териоки стал Зеленогорском, Райвола — Рощино, а Ольгино, самое близкое к Питеру, когда-то называлось ласковым именем Оллила. Всё, что сохранилось, что не разрушено войной, стоит крепко, основательно. Повзрослев, часто думала об этом. О том, что построить, сделать что-то стоящее нелегко, время и способности на это требуются. А вот уничтожить и даже стереть саму память о созданных когда-то на века жилищах, фермах, хуторах — дело простое, под силу каждому, даже самому тупому. И только заросли земляники каждый год напоминают: здесь жили люди…
Теперь бывшие распри забыты, линия Маннергейма — созданные людьми или природой защитные укрепления — стала объектом туристического любопытства. В Финляндию ездим запросто: походить по магазинам, посидеть в кафе и — по делам. «Финики» никому не уступят прорубленное Петром окно в Европу. Почему-то через чухонцев удобнее даже японские машины и бразильский кофе покупать.
Мы же осваиваем финские типографии. На отечественных — чуть ли не довоенного образца — с нашим новым допечатным оборудованием делать нечего. Наш уровень — европейское качество по стандарту ISO 12 647. Если по-простому — соответствие мировым нормам. Финны не сразу этому поверили, а когда убедились — прониклись уважением. Особенно после промышленной выставки «Отпечатано в Финляндии», на которой мы представляли типографию «Артпринт».
Выставка проходила в Зимнем стадионе, и только на нашем стенде лежали прайс-листы на печать тиражей – по мнению других участников, дело немыслимое. Да и менеджер «Артпринта» Соили Махланен поначалу упиралась, ссылаясь на тонкости расчётов и коммерческую тайну. Пока я клятвенно не пообещала, что наберём, не отходя от кассы, кучу заказов для их типографии.
Так и случилось. Стенд «Артпринта» буквально атаковали посетители, раскрасневшаяся Соили то и дело звонила в свою типографию, чтобы зарезервировать печать под очередной заказ, благо она догадалась взять с собой бланки договоров. Коллеги смотрели на неё с ненавистью и завистью, а на меня – с досадой и удивлением. Но Соили была так счастлива! И разумеется тут же согласовала с начальством наш статус представителя «Артпринт» в Петербурге.
Деловые поездки стали всё более напоминать «хождение в гости»: нас бесплатно селили в гостинице, возили в аквапарк, кормили и развлекали. Одно напрягало — необходимость то и дело стоять в очередях за визой. Но тут забрезжили мультивизы — на несколько поездок сразу. Их давали со скрипом, но давали.
Володя Трапезников, представитель финской фирмы KTA и наш поставщик расходников, предложил по-быстрому сделать такую визу. И вот документы готовы, и Трапезников лично вручает мне паспорт с мультивизой, которая даёт возможность получить одним махом шесть поездок и свозить Лёнчика в «финку». Лёнькино фото вклеено в паспорт, ему пока своего не дают, маленький ещё. Но первые две поездки, чисто деловые, были без него. Мы ездили с Трапезниковым на его фирму присмотреть новую технику.
В Финляндии самые инициативные люди — это шведы. Так уж повелось. Шведы у финнов — как у нас евреи, с той лишь разницей, что шведский язык признан в Финляндии вторым государственным. Вообще я не очень-то люблю национальности обсуждать. Советское воспитание. Но думать-то я могу? Особенно теперь, когда дачный сад стал моим настоящим миром. Какая связь? Да вот, к примеру, та же аллелопатия, то есть несовместимость, подавление одних растений другими. Ну, давайте корчевать тех, кто подавляет. Или тех, кого подавляют? Природа подсказала другой путь: не сажать рядом этих несовместимых. Прекрасный результат получается!
Фирму КТА возглавляет Рейнхард Линдквист, швед с русскими корнями по  бабушкиной линии. Прекрасно говорящий на дореволюционном языке, обаятельный и как будто не очень деловой. Трапезников тоже не очень деловым выглядит, под стать шефу. Это, видимо, и помогает успешно двигать бизнес. По крайней мере, оба довольны жизнью. Забавный этот Трапезников. «Мариночка, девочка», — то и дело повторяет он и далее излагает свои взгляды на всё на свете, но заканчивается всегда почему-то призывом покупать технику или расходники в  КТА.
Заговаривая и уговаривая, Трапезников то и дело что-нибудь отчебучивает. В одну из поездок, на границе, он пошёл к нашим таможенникам и долго там что-то декларировал. Вернулся расхристанный, в руках куча бумаг, шапка набекрень, пальто нараспашку. Пытаемся выехать с таможенного терминала — перед нами опускается шлагбаум, и два погранца с автоматами наготове преграждают дорогу. Как выяснилось, Трапезников в пылу разговора прихватил пыжиковую шапку таможенного шефа и спокойненько на свою голову нацепил. Хотя его кожаная кепка лежала сзади на полочке машины. «Понимаешь, Мариночка, девочка, у меня дома точно такая шапка есть, ну я и решил, что это моя».
В другой раз, уже на финской границе, мы зашли перекусить в буфет. Володя, как всегда, вдохновенно гнал очередную тему достоинства финской плёнки, потом подошёл к автоматам с соками и стал наобум на все кнопки жать. Из носика полился апельсиновый сок и лился не переставая, а Трапезников всё говорил и говорил. Что там случилось — слишком сильно он нажал на кнопку или его личное магнитное поле сработало, — сок продолжал течь, разливаясь по полу оранжевой лужей. Володя пытался подставлять другие стаканчики, стучал по кнопкам, тряс автомат, но тут подоспели рассерженные финны и моментально отключили поток.
Третья поездка намечалась полуделовой: пара часов на «Артпринте», чтобы разобраться с ответственным заказом, а потом весь день свободен. Тут-то я решила взять с собой Лёнчика и добираться до Хельсинки на поезде. Дело знакомое, потому что ехать на дачу и ехать в Финляндию нужно с одного и того же вокзала, и треть пути — по одной ветке.
Лёнька с вечера собирался. Словарик просмотрел, правда русско-английский, но тоже поможет. Из пяти чёрных джинсов по каким-то ему одному видимым приметам выбрал выходные, а из трёх клетчатых рубашек — ту, где карманов побольше. С причёской были вопросы. На фото в моём паспорте — он маленький мальчик, стриженый, с чёлочкой. А теперь Леонид отращивает волосы, они каштановыми кудрями болтаются вокруг головы, то и дело заправляются за уши, но безуспешно — выскакивают. Вдруг пограничники его не признают? Стричься? Ни за что! Фотку менять? Времени нет. Едем так, авось признают.
Поезд называется красиво — «Сибелиус». А так — электричка электричкой, только сиденья мягкие да есть вагон-ресторан и несколько клозетов. Но это уже комфорт! Курсирует ещё «Репин», отечественного замеса, тот попроще. Садимся в поезд, и так нам хорошо, весело становится! Восхищёнными глазами смотрим на уходящий за окном пейзаж — пока что всё, как всегда, едем обычным дачным маршрутом.
Тут хотелось бы заметить, что переходный возраст моего сына, вопреки ожиданиям, не создавал никаких проблем. По крайней мере, для нас двоих. Мы никогда не ссорились, исповедуя одно правило: можно делать, что хочешь, лишь бы это никому не мешало. Юрка его периодически тюкал, а в остальное время был к нему вполне равнодушен. Он болезненно переживал приключения своего родного сына Кольки, ученика музыкальной консерваторской школы, который то напивался и бросал занятия, то вдруг, не достигнув совершеннолетия, повенчался с какой-то девицей и тут же её бросил. Сделать Юрка ничего не мог, только переживал. Не до Лёньки ему было.
Сынок забрался в скорлупу собственных занятий, самоучкой освоил языки программирования, учился играть на пианино. Юрка был технарём и немного музыкантом, видимо, мой сын хотел до него дотянуться — через профессию — и старался, как мог. При взгляде на эти нескладные отношения с болью в сердце припоминался Валерка Каштан, его безоговорочная дружба с Лёнькой, полное понимание — и любовь, безраздельная любовь моего сына к чужому по крови человеку.
А может быть, они всё же были одной крови, кто знает?
У нас же с Лёней царил полный альянс. Мы с ним по любому поводу начинали хохмить. Обожал он юмор — хлебом не корми, расскажи ему что-нибудь весёлое. На самом смешном месте падал со стула, чем забавлял всех и себя в первую очередь. А я люблю рассказывать, и именно что-нибудь смешное. Мне вообще жизнь кажется полной всякой забавной нелепицы, дурацких розыгрышей. Даже в тяжёлые моменты они совершенно некстати вспоминаются и помогают переживать напасти.
Вот и тут, в поезде, несущемся в зарубежную Финляндию, но при этом проезжая с детства — моего и Лёнькиного — знакомые платформы: Песочное, Комарово, мы нашли объект для смеха. Одна тётка ехала в вагоне, по виду челнок: сумка в сумке, сумка в сумке, всё на колёсах. Крутились такие тётки, каждый божий день «за границу» ездили. Доедут до приграничного городка Лаппеенранта, затарятся на облюбованных точках — и обратно тем же поездом.
Что в ней было забавного, в этой тётке, сейчас уже и не припомнить. Но это как смешинка в рот попадёт: пальчик согни — хохочем до упаду. Уж и отвернёмся друг от друга, и нахмуримся, но стоит кому-то скосить глаз в её сторону — опять смех прорывает плотину серьёзности, и мы задыхаемся, уткнувшись в воротники и шарфы. Ну очень смешная тётка.
Так всю дорогу и прохохотали, придумывая всё новые и новые нелепые подробности. Досочинялись до того, что уже представляли, как её высаживают на границе за неполадки с декларацией — наверняка ведь где-то деньги спрятаны, иначе как такую прорву сумок загрузить? Но с тёткой ничего не случилось. В Выборге прошёл паспортный контроль, прошли наши таможенники, и поезд двинулся дальше. Десять минут тихим ходом — и финская граница.
Лёнька во все глаза на чистенькие домики финнов смотрит: то колокольчики на воротах заметит, то гирлянды мелких, вспыхивающих на дереве лампочек. Тут к нам финские пограничники подошли. Вежливые, улыбаются. Лёнька бойко по-английски с ними — ребята молодые, отвечают что-то, переглядываясь. Понимаю, что Лёнчик какую-то шутку завернул, всех погранцов рассмешил. Паспорт им тянет, тут же вопросами засыпает. Совсем молоденький финн наш паспорт берёт, Лёнчику отвечает, но страницы внимательно просматривает, кивает и ставит штампик. Ну всё, таможни у них, считай, что нет, мы в Финляндии!
Проверив паспорта, погранцы потянулись к выходу, Лёнька за ними, всё с тем молоденьким о чём-то толкует. Почти в дверях, когда до отхода поезда осталось меньше минуты, Лёнькин собеседник вдруг резко останавливается, разворачивается и несётся прямиком ко мне. От неожиданности я не сразу понимаю, что он просит снова показать паспорт. Лёнька — следом, с лица его мгновенно сползает восхищённое собачье выражение, он силится понять, что так спешно понадобилось этому парню. Паспорт ещё раз перелистывается и на страничке с визой замирает в руках служителя закона.
— You don’t have a visa , — наконец уверенно выдыхает он. Остальные пограничники мгновенно устремляются к нам и окружают.
— We have а multivisa, look attentively — for six trips , — отвечаю я, уже чувствуя неладное.
— Yes, it is a multivisa, but only for two trips, and they have been used .
Лёнька берёт паспорт в руки и рассматривает злополучную визу. Шрифт на ней такой мелкий и узкий, что с трудом можно прочесть написанное.
— Мама, тут действительно две поездки и они использованы. Как же так? — Лёнчик побледнел, но силится улыбнуться.
Финны не улыбаются. Тот молоденький, кто обнаружил нарушение, предлагает нам немедленно выйти и обсудить всё на их блокпосту. В его словах сочувствие переплетается с требовательностью, он просто теснит нас к дверям, остальные помогают. Нам ничего не остаётся, как сойти с поезда, который тут же медленно отходит от платформы, увозя благополучных пассажиров — а вместе с ними нашу смешную тётку — и оставляя нас на ничьей земле до выяснения причин.
Ну, Трапезников, погоди!
Нас препроводили в безликую комнату с парой стульев, столом и диванчиком. Туда же привели трёх размалёванных девиц, у которых с документами было всё в порядке, но их не пропустила полиция нравов — оказывается, такая существует и действует решительно на своё усмотрение. А может быть, в компьютере про них что-то нашли? У нас постепенно, а на Западе полным ходом внедрялись электронные базы данных. Нас с Лёнькой, видимо, тоже по ним проверили и, не обнаружив криминала, просто оставили дожидаться обратного поезда. Того же самого, на котором мы прибыли и который нас отвезёт домой только через девять часов. Заберёт он в Лаппеенранте и тётку-челнока, уже не смешную, а уставшую, довольную, с набитыми сумками.
А мы — под арестом. Нам разрешается лишь выйти в туалет, в буфет и недолго постоять на крыльце. Хорошо хоть девиц от нас забрали — их под охраной повезли на машине до границы. Я сделала несколько звонков — на типографию, предупредить Соили, чтобы меня не ждала, Юрке – о нашем положении и Трапезникову. Тот был очень удивлён ходом событий, клялся, что самолично заполнял анкету и просил шесть поездок, а не две. Правда, полученный паспорт не проверял, надеясь на меня. Что ж, правильно, документ мой, и мне надо было внимательно прочесть. А что заплатила за шесть поездок, так деньги не пропадут, заверил Володя, у финнов всё строго.
То, что строго, мы поняли быстро. За каждым нашим шагом следили, хотя и довольно равнодушно. Видимо, опасений мы не внушали. В комнатку заглянул наш конвоир. Он сделал фото на полароиде и вручил на память. Будет фотоотчёт, пошутил он, других документов они не дают. Лёнька с ним опять заговорил вполголоса, и я поняла, что они продолжают прерванный в вагоне разговор, и пограничник за тем и пришёл. Я воспользовалась разрешёнными свободами: в четвёртый раз попила кофе с вкусным сэндвичем, посетила чистенький, пахнущий дезинфекцией туалет, поторчала на крыльце… Они всё продолжали говорить, пока финна не позвали сдавать смену.
Лёнька с сияющими глазами поведал, что Микки — этого педанта звали Микки Кукконен — увлекается программированием, но пока ещё сильно плавает в этом деле, и по сравнению с Лёнькой — зелёный, но перспективный, мыслит системно. Зато какие у них компьютеры! Макинтоши, память и быстродействие обалденные, интерфейс — просто мечта, а внутренняя конфигурация…
Хорошо быть увлечённым человеком! Кто-то, вроде философ Пьер Буаст, сказал, что «мыслящая голова никогда не скучает». Вот и Лёнчик после ухода Микки достал блокнот и принялся быстро строчить значки и формулы. Я уже знала, что это программные коды. Через час Микки опять появился, уже в штатском. Он принёс нам два яблока — из своего сада — и немедленно принялся изучать написанные Лёнькой каракули. Видимо, что-то они хотели тут же испытать в деле, но к компьютеру их не допустили. До самого отъезда Микки не покидал нас и даже помог написать заявление, чтобы зачли сумму не полностью использованной поездки в следующем билете.
Через пару недель мы уже с новой мультивизой — я трижды проверила, а потом ещё и Лёнька — предприняли очередной вояж. На сей раз мы не смеялись, вели себя вполне солидно, вспомнив и про «смех без причины», и что «после радостей — неприятности по теории вероятности».
Микки Кукконен встречал нас на пути туда и на пути обратно, он даже поменялся сменами, чтобы повидать Лёньку. И хотя они каждый день «чатились», оба ждали личной встречи. И тогда Микки по молчаливому согласию напарников совершенно пренебрегал своими обязанностями, не проверял ничьих паспортов, проговорив с Лёнькой все десять минут стоянки. Видимо, их дружба, обретённая в связи с арестом, стала известна, финские пограничники благожелательно смотрели в нашу сторону. На обратном пути ребята так увлеклись, что Микки не успел вовремя выйти. Он поехал с нами до Выборга, резонно опасаясь, что его могут взять под арест без российской визы. Но всё обошлось, помогла форма, да и вряд ли кто-то из наших мог заподозрить финского пограничника в нарушении визового режима.

ДОЛЯ ВЕЗЕНИЯ
С деньгами у меня особые отношения. Я за ними не гоняюсь, они от меня не бегают. Видимо, нет у меня к ним той любви и, тем более, страсти, которая затмевает здравый смысл. Я понимаю, что деньги – всеобщий эквивалент, как, к примеру, система мер. Но ведь к литрам и метрам я никаких эмоций не испытываю, просто пользуюсь ими для дела. Вот и деньги нужны для дела. Значит, дело – и есть самое главное в моей жизни.
И вот что ещё я поняла. Лишние деньги на ерунду какую-нибудь пойдут. Грязные – приведут к потерям. Лёгкие деньги так же легко и уходят. Этому есть жизненные примеры.
Делали мы каталог нового парфюма для фабрики «Северное сияние». Фабрика по советским меркам выпускала неплохие духи и одеколоны, а тут на волне частной инициативы разработали они новый ассортимент и, следуя законам рынка, впервые замахнулись на солидный каталог. Эрмитажный фотограф Володя Теребенин сделал прекрасную съёмку, мы разработали макет, заказали печать тиража в Финляндии. И вдруг, за какие-то две недели – всё разом изменилось. Продают «Северное сияние», причём, в спешном порядке. Порошки стиральные и моющие средства будут теперь выпускать, естественно под западной маркой.
А как же быть с каталогом? А никак. Их бухгалтерия требует только одного – подписать бумаги и закрыть договор. Им не нужен каталог, им не нужны деньги, им не нужны слайды, им ничего не нужно, кроме документов. Мы, конечно, всё подписали. Но что делать с деньгами, которые уже заплачены в типографию «Арт Принт»?
Финны говорят – мы не знаем никакого «Северного сияния», деньги ваши, напечатаем на эту сумму, что хотите. Отлично, пять тысяч долларов прямо с неба упали! Такое уже бывало, не первый раз заказчики меняют на ходу свои намерения и отказываются от всего, не требуя возврата средств. Значит, что-то более привлекательное на горизонте появилось, им не до мелочей. Либо нет уже этих заказчиков, совсем нет. Как с нашей знаменитой парфюмерной фабрикой.
Прошло немного времени – к нам приходит с проверкой налоговая. Нет, с «Северным сиянием» никаких проблем, и с финской печатью тоже. Зато какая-то неразбериха с оборудованием, купленным для нас Тобольским химкомбинатом, вернее, с документами. Уже год как мы выплачиваем нашим учредителям лизинг, оказалось – никаких оснований на это нет. Мы договорились на словах, как русские купцы, не подписав ни единого документа.
Короче, вместе с пенями и штрафами нам придётся заплатить в бюджет тридцать тысяч рублей! По курсу это как раз пять тысяч долларов – ровно столько, сколько на халяву  досталось от «Северного сияния». Так что горевать не о чем. А Таня Худякова, наш бухгалтер, возражает: «Это совсем другие деньги». Что значит «другие»? Те же деньги – как пришли легко, так и ушли. В общем, с Таней мы так и остались каждый при своём мнении. Она огорчалась потерей, а я считала, что всё логично.
Есть ещё одно свойство денег, превращающее их в некую абстракцию. Дело в том, что деньги, как правило, виртуальны. Никто не возит их мешками вслед нашему платёжному поручению перевести энную сумму на тот или другой счёт. Конечно, живые деньги в банки поступают, но это нас мало касается. Наличная масса крутится в гуще так называемых физических лиц, то есть обычных людей. Эти люди то приносят, то забирают свои кровно заработанные, пересылают их своим родственникам, оплачивают покупки. В общем, вокруг нас текут денежные реки, в которых трудно распознать свои. Это опасное обезличивание приводит к тому, что крах банков обнаруживается в последний момент, когда ничего уже нельзя поделать, и деньги просто пропадают. Словно их украли, но при этом никто не виноват. И назовут это финансовым кризисом, дефолтом, как будто нам от этого легче.
Конечно, во всё это мы вляпались по полной. Причём дважды. В первый раз – в 1995 году, когда грянул финансовый кризис, потом – с «Астробанком». И тот, и другой – коммерческие, государством не защищённые.
Банк «Рождественский», маленький, скромный, до сих пор честно заботился о своих клиентах, в том числе и о нас. На нём отыгрались большие банки, назначив козлом отпущения. Большие банки государство поддержало, а его – утопило. Вместе с нашими деньгами.
А дальше? Интересно, что они будут делать дальше с этим выпотрошенным банком? Его кто-нибудь должен купить. По мизерной цене – как банкрота. Вот тут-то самое важное и происходит. Новые хозяева начинают жизнь с чистого листа: старые счета банка замораживаются, долги списываются под форсмажор. А значит, клиенты должны утереться и перейти в другой банк, чтобы продолжить работу. У нас тоже есть оправдание, мы тоже попали в форсмажор. Значит, мы тоже не платим. И так по цепочке. Кто сумел, тот выжил.
Так вот, сидим мы с Леной, нашим первым бухгалтером, и обсуждаем, что теперь делать. Ещё весной мы договорились с дагестанским коньячным заводом разработать и напечатать этикетки на его новые коньяки. Типография отдала тираж без оплаты, мы его отправили заказчику, тот честно перевёл деньги. Только они сгорели на костре кризиса, и нам теперь нечем рассчитываться с типографией. По сведениям Лены, «Рождественский» уже перекуплен другим банком, директор женщина.
– Напросись-ка на приём к новой хозяйке, – предлагаю я. – Приди как солидный клиент: обсудить особые условия, всё же «МАрт» – предприятие Тобольского нефтехима. А в разговоре и посетуй на то, что мы должны в Дагестан поставить партию коньячных этикеток. С типографией расплатиться не смогли, тираж взят под залог. Заказчики серьёзные, угрожают.
Приходит Лена после разговора: новый директор всё понимает, но заплатить за тираж не может. Не свои же деньги ей выкладывать?
А нам теперь как быть? Если, к примеру, мы действительно не отдали бы дагестанцам их заказ, что бы произошло? У них бы встало производство, нас бы трясли каждый день и, в конце концов, прислали верных людей – разбираться. Ну, так представим, что уже прислали и что люди эти – вооружённые горцы – окружили наш офис и никого не выпускают, требуя товар или деньги.
С этой новой версией Лена опять пошла к директору банка. Она прекрасно помнила, как мы вызволяли программное обеспечение, как пришлось участвовать в бандитских разборках, нанимать спецназ. Так что свою роль ей было сыграть не трудно. Сценарий сработал. Директор банка заплатила наш долг типографии – то ли она горцев испугалась, то ли ей хотелось породниться с детищем нефтяного гиганта. Но мы родниться не стали, а перешли в «Астробанк».
 С того дня, как банк «Рождественский» вернул нам деньги, прошло два года. И тут новый банковский кризис – а может, это старый не прекращался? – деньги заморожены, платежи стоят.
Опять надо что-то придумывать. Для меня это вроде задачки по физике – в конечном итоге всё должно сойтись, ведь материя не исчезает бесследно. Но если задействованы вселенские силы, если трещит государственная финансовая система, если банки лопаются один за другим, – что с этим поделать? Не можешь повлиять на ситуацию, лучше не беспокойся, побереги нервы. А вдруг можешь?
Да, вот ещё важная деталь того времени: по закону счёт у организации должен быть только в одном банке. Видимо, это специально придумали, чтобы жертвы не рыпались. Накрыло волной – всё бросай и меняй банк. Если хочешь продолжать бизнес, забудь про потери, начинай жизнь с чистого листа. Так многие и сделали. И в дальнейшем потеряли всё окончательно.
Но ведь у меня, кроме «МАрта», есть «Русская коллекция», которую мы с Иваном Ураловым и бароном Тизенгаузеном успели зарегистрировать. У неё статус СП – Совместного Предприятия. А почему бы не оживить наше вполне законное детище? Всего и делов – открыть счёт в банке!
В голове возник новый сценарий. Преданный «МАрт» не бросает в беде «Астробанк», своего финансового партнёра, не бежит, как крыса с корабля, а терпеливо ждёт, когда неприятности закончатся. Навещаем директора банка, беседуем с ним о перспективах, рассказываем про Тобольского гиганта, обсуждаем открытие валютного счета. Мы делаем вид, что верим в благоприятный исход. Мы действительно в него верим.
А в это время…  «Русская коллекция» со статусом совместного предприятия без проблем открыла счёт в государственном Сбербанке. В дальнейшем «Астробанк» свои дела поправил, и наши деньги не пропали. Год мы жили «на две семьи», потом закрыли «МАрт» вместе со счётом в «Астробанке» и поплыли дальше под флагом «Русской коллекции».
Так мы дважды вышли сухими из воды. Доля везения, конечно, присутствовала. Но больше помог игровой подход: а что, если бы? Наверно, не зря я когда-то играла в драмкружке, и не зря была помрежем, и не зря готовилась поступать в театральный. Всё имеет свои причины и следствия. Моё назначение – писать сценарии и ставить спектакли. Не на сцене, а в жизни.


ШТРАФНАЯ СТОЯНКА
Сижу и думаю, как рассказать об этом, чтобы не просто казусная история получилась, а настоящая драматургия. Чтобы типичное для нашего времени явление развернулось в историческом ракурсе — было, было это, и есть, и будет! И не только у нас, но и по всей Земле, сплошь и рядом! Провести, так сказать, сквозную линию, показать глобальную картину мироустройства!
Начну с того, что наша маленькая, но вместительная «тойота» (могла спокойно взять полторы тонны груза) сновала по маршруту Санкт-Петербург-Хельсинки и обратно почти каждую неделю. В финских типографиях печатались шесть журналов в месяц плюс книги и разная мелочь. Финны готовили документы, а наш водитель Володя просто их предъявлял в нужных местах. Груз с книгами всегда тяжёлый, багажное отделение заполняется плотно и, как правило, досматривается поверхностно. А тут пристала Юркина родня: привези им желатиновые капсулы для биодобавок, у финнов вдвое дешевле. Капсулы лёгкие, получается большой объём, но маленький вес. Кто бы знал, что эта диспропорция может привести к неприятностям?!
Мы согласились, отправили Володю. Коробки с капсулами обещали привезти в  типографию, документы оформить, всё чин по чину. На обратном пути звонит Володя: задержали его на таможне, шьют контрабанду. Как так, ведь все документы в порядке?! Оказывается, одновременно с треклятыми капсулами в типографию привезли рулоны плёнки для фотонабора, которые мы заказывали. Документы на них ещё не были готовы и, хотя Володе объяснили, где их оформить, он, языками не владея, ничего не понял и поехал обычным маршрутом, загрузив вглубь отсека эти самые рулоны, а впереди лёгкие коробки.
Финскую таможню проехал без проблем — им всё равно, что мы вывозим, а на нашей крепко сел. Дело осложнилось ещё тем, что на вопрос, не везёт ли он чего сверх декларации, он уверенно ответил «нет». Таможенники вытащили коробки, благо капсулы были лёгкими, как пух, и обнаружили эти рулоны, которые в самом конце «были спрятаны». Короче, машину — на штрафстоянку, нелегальный груз — на склад, протокол составили и отпустили обескураженного Володьку до выяснения причин.
Что такое штрафстоянка, знает каждый автолюбитель. Но только тариф на границе такой, что через две недели машину не имеет смысла забирать. Конечно, первое, что мы сделали, оплатили пошлины и оформили «нелегальный» груз. Кажется, что ещё надо? Так нет, должен быть суд, который назначит штраф, и только после этого нам отдадут и груз, и автомобиль. Юркина родня в панике — у них без этих чёртовых капсул стоит производство, а у нас счётчик тикает.
Я сразу к нашей службе безопасности. После разборок в «Астории» мы договорились с Юркиным знакомым и бывшим комитетчиком Василием Михайловичем, что он нас возьмёт под своё крыло за умеренную плату. Его контора занималась охраной грузов и разных непростых людей. Два года прошли спокойно: мы платим, но ничего, слава Богу, не происходит. А тут произошло. Я — к Василию. Выручайте, говорю, а то мы без автобуса вот-вот останемся. Навёл он справки, с кем-то посовещался и велел мне ехать в Выборг, в таможенное управление, к начальнику на приём. Там всё уже договорено, обойдёмся какой-нибудь малостью.
Я спокойно еду, оделась поэффектнее, подкрасилась. Приезжаю — на вахте не пускают, мол, нужен пропуск. Так дайте его. Не положено, приём только по записи. Звоню Василию Михайловичу, тот велит ждать. Прождала больше часа, наконец, вызывают к начальнику. Ну, думаю, сейчас всё разрешится. Захожу в кабинет — сидит здоровый боров неопределённого возраста и по телефону бубнит. Говорит примерно так, как Черномырдин: слова вроде понятные, но меж собой так слеплены, что не сразу доходит, о чём это он. Терпеть таких мужиков не могу, а значит, шансов ему понравиться мало. Впрочем, не на свидание и шла, а вопрос решать по наводке службы безопасности.
Пока не закончил разговор, в мою сторону не смотрел — будто нет меня вообще. Наконец положил трубку, мельком взглянул и предложил сесть. Ну, говорит, излагайте, только поскорее. Бодренько, как заученный текст, говорю и вижу по глазам — до фени ему всё это. Так что вы хотите? — спрашивает сухо и неприязненно. Хочу забрать автобус и груз, мы всё оформили и заплатили, как положено. Тут он в первый раз посмотрел мне в глаза и понёс, и понёс, повышая голос, так что под конец уже кричал. Мне даже показалось, что эта речь совсем не мне предназначалась, а кому-то другому, кто поблизости находился. Или у него там прослушка? Планомерно так запугивал, даже тюрьмой стращал, про штрафы уже молчу, пообещал по полной, ну а автобус… Что самое паршивое, так срок судебного разбирательства, которое у них же и происходит, назвать не смог, только там этих дел — как минимум на месяц.
Вышла и не соображаю, в какую сторону идти. Думаю, не поплакать ли. Но чувствую, что злость высушила все слёзы, не оставив даже места обиде. Причём злюсь я не на борова, с ним всё понятно, они другими быть не могут. Злюсь на Василия Михайловича, на себя, что поверила ему, на Юрку, что он меня уговорил взять эту дутую службу безопасности. Все-таки два года мы платили, а как коснулось помогать — ничего не могут. Примерно это я Василию Михайловичу и сказала в тот же день. Он спокойно — все гэбэшники спокойные — объяснил, что так и должно быть, что теперь мы знаем (я знаю!) истинное положение вещей и можем адекватно воздействовать на ситуацию. Что без взятки ничего не сделать, а вот её размер они постараются уменьшить.
Дни проскакивают, как раскалённые иголки. По вечерам начинаю думать, что Бог с ним, с автобусом, забрать бы чужой груз. Опять еду в Выборг, уже в гостиницу, которая кораблём, — там явочная квартира выборгского пахана. Он хоть той же комплекции, что и таможенный туз, но отличается простотой и общительностью. Нарассказывал мне кучу историй, предложил выпить стаканчик виски, успокоил, что дело решит, только ему нужно дня три.
Жду в надежде, что они, выборгские, скорее договорятся. Василий Михайлович звонит и повеселевшим голосом произносит сумму: пять тысяч долларов. И тогда? Что тогда? Ну, это он точно не знает, но будет по минимуму. Деньги нужны сейчас, он может подъехать. А если я сама подвезу в Выборг? Исключено, от меня не возьмут. Хорошо, привезу завтра утром.
А на душе тяжело так, и не потому, что денег жаль, и не потому, что взятку даю. Просто чувствую, что не поможет, что ещё и ещё платить придётся. Не знаю почему, но чувствую. Видимо, та поездочка на таможню, где меня примерно высекли, не без ведома Василия была. Он, так сказать, показал мне, что меня ждёт, — чтобы сумму обосновать. Знаем мы эти комитетские приёмчики! С другой стороны, понимаю, что выборгский пахан скорее всего помочь может, только сколько между таможенным тузом, выборгским паханом, Василием и мной деньжат должно быть проложено? Не длинновата ли цепочка?
Вдруг — звонок, зам Василия Михайловича просит встречи, готов сразу подъехать. Интересно, что ему понадобилось? Начал с того, что предупредил: Василий Михайлович о его приезде не знает. Узнает — уволит. А приехал он сказать, что, если я Василию пять тысяч дам, то до пункта назначения они не дойдут. Единственный верный вариант, если он сам передаст означенную сумму выборгскому пахану — это, мол, его личный канал — а тот непременно отдаст своему корешу, таможенному тузу. А что же мне Василию говорить? Ничего не говорить, он сам скажет, что надо. Только ему за хлопоты тоже заплатить не мешает, ведь от Василия благодарности не дождёшься. Договорились на пятьсот баксов, он всё получил и уехал.
Опять жду, два, три дня проходят. Наконец звонят и сообщают, что дело выгорело, что судебное разбирательство на завтра назначили, чтобы я на всякий случай какие-нибудь награды и благодарности с собой прихватила — для проформы. До ночи искала нужные бумаги, сочиняла в адрес издательства благодарственные письма. Заодно прихватила несколько самых значительных изданий, показать, что мы не ловкачи какие-нибудь, а настоящие издатели.
Со всем этим барахлом еду в выборгскую таможню. На сей раз моё имя в списке, меня проводят к тому же кабинету. Возле него такие же, как я, бедолаги, ждут решения своей судьбы. Меня тут же вызывают. За столом сидят человек шесть во главе с таможенным тузом. Если бы мне не сказали, что именно он председатель комиссии, ни за что бы его не признала: приятный такой дядечка, лицо доброе, улыбается. Да и все остальные смотрят так ласково, душевно. Стали мне вопросы задавать. Я, готовая к бою, от такого комфорта совсем растерялась, мямлю что-то невпопад, но это их только умиляет.
Главный принимается мне объяснять, что штраф может быть от пяти до ста процентов от стоимости груза. И тут же предлагает мне самой решить, какой штраф назначить. Остальные заулыбались — оценили шутку шефа. Я отвечаю, что отпустила бы без всякого штрафа. Никак не можем, это должностное преступление, говорит таможенный туз с сожалением в голосе. Ну, тогда бы я десять процентов назначила, отвечаю. Опять улыбки, а главный изрекает, что они приняли решение: учитывая, что нарушение первое, а также в связи с социальной значимостью нашего издательства, назначить штраф в размере пяти процентов. И ещё. Изначально дело было заведено на водителя, но вчера они ознакомились с документами и с водителя обвинения сняты; стоимость штрафстоянки за  три недели будет возмещена из федерального бюджета, а наше издательство заплатит только за три дня. Устраивает?
Все опять улыбаются, и я улыбаюсь. Конечно, устраивает. Хитренькая улыбочка главного и напоследок: прямо сейчас можете забрать и автобус, и груз, за стоянку только заплатите. Вот это подарок! К нему я была готова, на всякий случай Володьку взяла с собой.
Едем обратно, в уме прокручиваю всю ситуацию. И вдруг меня осеняет. Ведь этот ход с визитом ко мне зама был явно Василием Михайловичем придуман, он понял, что я не доверяю ему, и решил рокировочку сделать, подстраховаться. Понятно, деньги уже обещаны, а при таком раскладе назад пути нет. Всё просчитали! Мало того, лишние пятьсот долларов получили, операцию не сорвали и благодарность клиента заработали. Ну, комитетчики!

ТОБОЛЬСКИЙ СЛЕД.
Первое и самое важное — разобраться с телефонными звонками. Вернее, с их отсутствием. Тобольск молчит. Почти полгода ни один телефон не отвечает. Может, у них началась новая жизнь, комбинат акционирован? Всё равно непонятно — вдруг так разом прекратить все отношения! А ведь мы немало денег им должны за оборудование, но платить не имеем права: техника не оформлена, и налоговая нас уже оштрафовала за незаконные платежи. Ситуация патовая: нельзя платить, иначе напоремся на штрафы или нас совсем прикроют. Нельзя не платить — долг комбинату растёт, как потом такую прорву деньжищ разом выложить?
Конечно, можно позвонить Рогову, наверняка в курсе — всё же он директор представительства химкомбината в Питере. Но душа не лежит с ним связываться. Решила отыскать Инденка — вдруг он что-то знает. Оказалось, и искать не надо, там же живёт, над Центром Фирменной Торговли, правда, номера телефонов всему дому поменяли, а заодно и название улицы. Да и город по-другому называется. Но такое уж наше время — время перемен. Не двигаясь с места, полностью сменить адрес.
Что он знает про Тобольск? Да всё знает. У них сгорела телефонная станция. А как же комбинат, ведь не может такой гигант остаться без связи? Несколько номеров есть. Это новая система — спутники, телефоны беспроводные. Но! Работают только через Москву. Удивляюсь, почему нельзя починить телефонную станцию. Она ведь совсем новая, на гарантии должна быть. Гарантия не действует в случае неправильного подключения, — говорит Инденок. — А твой любимый Коля-Ваня решил сэкономить или не в курсе был. Он подключил к станции старые телефоны, а у них другой стандарт, программное обеспечение в один день рухнуло.
Да, что-то вспоминаю… В последний мой приезд в Тобольск с немцами Коля-Ваня был озабочен, мол, с этой австрийской станцией сплошные проблемы, вот если бы купили ту, югославскую, которую он присмотрел, все было бы в порядке. Она была нашей, советской разработкой, телефоны любые подключай — никаких тебе сбоев. И программное обеспечение русифицированное — все инструкции понятны.
А ведь это я устроила, значит, и моя вина тут есть… И ещё одна его фраза: «Мы с Валей решили на юга перебраться, к морю, теплу. Хотя здесь, похоже, скоро жарко станет». Интересно, перебрался или нет? Ведь если станция рухнула при нём, вряд ли позволили спокойно уехать. Наверняка дело бы завели, диверсию какую-нибудь шить стали. Но об этом Инденок ничего не знал.
— А ты в курсе, что Юдин почти всё время в Москве? У его сына фирма по экспорту сжиженного газа, комбинат — поставщик. Не хочешь к нему съездить, всё бы с платежами и решили на месте? — посоветовал он.
Что ж, видно придётся ехать, с компанией сына заодно познакомлюсь, нам богатые клиенты нужны. Только собралась — звонят из конторы Рогова, просят прибыть по очень важному делу. Для меня очень важному.
Ладно, днём раньше, днём позже — Москва не убежит. Пойду, послушаю, что там господин Рогов надумал. Была у него только раз, с Филатовым, почти три года назад, когда Рогов надеялся меня с  деньгами химкомбината под своё крыло взять.
Иду по проспекту Майорова и прикидываю, что мне Рогов собирается предложить. Сразу в кабинет проводят. Сергей стоит спиной к дверям, смотрит в окно — а там такой ливень, домов напротив не видно. Это надо же, у него даже персональный дождь за окном идёт, ведь я только с улицы, ни капли с неба не упало!
Не поворачиваясь ко мне, тихо произносит: «Молодец, что пришла. Я опасался, что в Москву укатишь».
Надо же, всё знает. Инденок, что ли, доложил? Но зачем ему, он ведь сам меня на поездку агитировал? Всё может быть: для того и агитировал, чтобы было, что докладывать… Нет, это уж совсем дичь несуразная. Хотя в случае с Роговым вероятности любые. Вот что значит антипатия — на любой чих стойку делаю.
Рогов нисколько не изменился, даже не постарел, только волосы ещё больше поредели, да брюшко наметилось. Одет более-менее прилично, а в остальном всё такая же моль, пыльная и белёсая.
— Не буду наше с тобой время пустяками занимать, сразу к делу перейду, — начал он своим бесцветно-ровным голосом. — У тебя проблемы с платежами комбинату. Я могу их легко снять. Будешь перечислять деньги сюда, в представительство. Документы хоть завтра получишь.
— Но у меня обязательства перед комбинатом, а не перед его представительством.
— В комбинат сейчас бросать средства бессмысленно, там бездонная яма, а здесь деньги будут работать, — спокойно произносит Рогов, одновременно щёлкая клавишами компьютера.
— У меня обязательства перед Владимиром Васильевичем, директором химкомбината.
— Господин Юдин больше таковым не является, — Рогов говорит как бы нехотя, словно ему неприятно мне это сообщать.
— А кто же является? — задаю вопрос, а сама уже знаю ответ, знаю!
— Я — генеральный директор комбината и питерского представительства, — также нехотя проговаривает Рогов и, нажав чёрную кнопку на столе, громко произносит: «Света, нам два кофе, один со сливками и чего-нибудь к нему.
Надо же, помнит по «Рекорду», что я кофе со сливками пью!
Два часа Рогов показывал всё, что могло бы меня заинтересовать. Альбомы с фотографиями завалили весь стол, монитор в параллель являл один репортаж за другим. Вот подшефные детские дома, праздники, новый интернат, построенный на средства химкомбината. А это фестиваль сатиры «Золотой Остап», Рогов награждает победителей. Вот колокола, отлитые для Казанского собора, а рядом с ними — опять Сергей среди первых лиц города. И только под конец, как бы между прочим, из вороха бумаг вынул главную – приказ о его назначении генеральным директором акционерного общества «Тобольский нефтехимический комбинат». Что ж, это меняет дело. Будем платить Рогову.
Спустя полгода у меня в кабинете — длинный звонок, так межгород обычно вызывает. Голос Юдина узнаю сразу: «Машенька, слушай меня внимательно и  ничего не  отвечай. Я всё знаю про Рогова, про то, как он перевёл платежи на себя. Молчи, мне не нужны твои объяснения. Больше не плати, жди моих указаний. К тебе подъедет…». Звуковой фон, сопровождавший его речь, — так работали глушилки во времена холодной войны — достиг своего пика, и секунд двадцать ничего было не разобрать. Потом помехи исчезли, и я услышала: «Всё поняла? Верь мне и ничего не бойся». 
Я даже не успела вклиниться с вопросами. Кто подъедет? Чего не бояться? И как я могу не платить, если есть договор, подписанный Роговым, новым директором комбината? Что я ему скажу? Что звонил Юдин, который теперь никто, и велел не платить? Глупо и неубедительно.
Опять телефон, и опять длинный междугородний звонок. Быстро хватаю трубку: «Да, Владимир Васильевич…». Вот это денёк! Тобольские голоса из пучины времён. На проводе не кто иной, как Коля-Ваня, и звонит он из Краснодара. Всё-таки успел свалить! Собираются с Валей приехать в Питер, здоровьем её заняться. Ну конечно, я буду рада их видеть, конечно, поговорим. Естественно, никому не скажу про их приезд. Под конец разговора Коля-Ваня многозначительно произносит: «Представляешь, я уехал за неделю до поломки станции. Повезло-то как!».
Так-так, Бог троицу любит. Кто-то из тобольчан должен ещё проявиться. К вечеру приходит письмо от Валерки Дашкевича из Штатов. А что, тоже ведь тоболяк! Хотя теперь уже американец, правда, такой же недовольный, каким уехал из Союза, но теперь уже недоволен Америкой.
Приехал Коля-Ваня, рассказал много интересного. Последней каплей в решении уехать из Тобольска стали бесконечные кражи: их квартиру раз пять обчищали, причём дерзко, средь бела дня, когда Валя уходила в поликлинику. Ещё сказал, что вариант переезда в Краснодар ему прямо в руки упал: покупатель сам приехал в Тобольск и предложил поменять их квартирку в панельном доме на  двухэтажный коттедж на берегу Кубани. Они с Валюхой сразу согласились. Откуда узнал, чёрт его ведает, что мечтают они на юг перебраться? Знать, слухами земля полнится.
Подозрительно что-то. Главного связиста сначала доводят до нервного срыва кражами, потом выполняют его заветную мечту. И это за неделю до аварии. Неплохо сработано, господа…
А Юдин больше не звонит, и я не знаю, что мне делать. Всё же решилась — один платёж Рогову пропускаю. Реакции никакой. Попробую и дальше не платить, скажу Сергею, что с деньгами туго. Ведь Владимир Васильевич сказал: кто-то должен подъехать, всё объяснить…
Иду домой по Большому проспекту. Снег паутинным кружевом переливается в свете фонарей. Сегодня 19 ноября 1996 года, и мы до полуночи отмечали седьмую годовщину нашей компании. Вот, старушка, а ты говорила, что бизнес — не женское дело.
Всё правильно, могу повторить: бизнес — не женское дело! Он отнимает сердечное тепло, кривит улыбку, сушит взгляд, меняет тембр голоса, толкает на обман, ссорит с друзьями. А главное, он забирает жизнь, самую обычную жизнь: с мелкими заботами и удачами, хандрой в плохую погоду, с душевными разговорами, необязательностью, с ленью, в конце концов! Оставляя взамен разбитую семью, бессонницу, сомнительные дензнаки и прочий непригодный хлам. 
Я поднимаюсь на второй этаж и с площадки слышу, что в квартире трезвонит телефон. Вот! Ещё этот проклятущий бизнес устраивает такую пакость, как телефонные звонки в любое время суток!
На проводе Саша Инденок. Скороговоркой произносит: «Включи Пятый канал», - и тут же кидает трубку. На «Пятом» новости:
«…свидетелей нет, жильцы ничего не слышали. По предварительной версии, это заказное убийство и произошло оно вследствие давних споров вокруг акционирования крупнейших нефтяных гигантов Сибири. Ещё раз напомню, что сегодня в городе Пушкине около 21 часа в парадной дома номер 36 по улице Магазейной неизвестный преступник из огнестрельного оружия выстрелом в голову убил Сергея Рогова, генерального директора финансово-экономической группы „Росско“, контролирующей нефтяной бизнес Тюменской области».
Продолжение следует.