Коварный миллениум

Похождения бизнесвумен
Книга 3. Коварный миллениум

Посвящается моему сыну Лёнечке,
детство и юность которого прошли
в гуще описываемых событий.

ПРЕЖДЕ ЧЕМ ПРОДОЛЖИТЬ…
Вместо предисловия

Вспоминая людей, с которыми меня свела судьба, я неизменно  вижу их добрыми, умными, симпатичными. Заново ощущаю ту приятность, что в своё время сближала нас: в модуляциях голоса, чертах лица, в привычке склонять голову набок, как бы меняя угол зрения, в ранних залысинах – признаке недюжинного ума, в привлекательной откровенности…
Я всех любила. И теперь понимаю, что без этой любви никем не могла бы руководить. Никем и ничем…
Сколько раз мне говорили: что ты с ним возишься, это лодырь и показушник… И добавляли для убедительности: он… сахар в столовой ворует!
Но…  мне этот человек нравится! Он талантлив, приятен в общении, полезен, в конце концов! А сахар… пусть… не обеднеем.
- Это он перед тобой хвост распускает, хочет пролезть в любимчики! – не унимался правдорубец, но этим только вредил себе: его речами двигала зависть. 
Да, всё так и есть: и хвост распускает, и любимчиком хочет стать...
Не знаю, в чём тут дело, но люди вокруг меня собираются, по большей части, хорошие. Возможно, потому, что в первую очередь я вижу в них достоинства. Не стараюсь видеть, а именно вижу. И они подсознательно поворачиваются ко мне светлой, лучшей стороной. Я верю в них, я их люблю.
Но как это уживается с недоверчивостью? Точно знаю – они связаны: любовь и недоверие. Как говаривала моя бабушка: надейся на лучшее и готовься к худшему…
Вообще-то характер у меня лёгкий. Со всеми мужьями, их прошлыми и последующими жёнами я всегда дружила, люди под моим руководством работали десятилетиями. Ни разу ни на кого не повысила голос. Могла съязвить, сказать что-то обидное, могла сама обидеться и минут пятнадцать не разговаривать, но это быстро проходило. Не моё это – долго сердиться.
Да-да, скажут некоторые, голос не повышала, это верно, зато тихо так и спокойно могла отбрить… Ну, эта черта у меня от мамы – быстрота реакций, замешанная на ассоциациях и словесных парадоксах. Оно в генах – что я могу поделать?
Так… а чего это я завела речь о своём отношении к людям? Не знаю. Мне вдруг показалось это важным для оценки того, о чём я хочу поведать в третьей и последней книге биографического романа «Похождения бизнесвумен». Пока ещё название книги не выбрано. «Предательские нулевые»? «Коварный миллениум»? Как-то мрачно. Ведь на рубеже веков было столько всего хорошего! Вот, кстати, ещё вариант – «На рубеже веков». 
Но сейчас, пока не окунулась в глубину происходившего четверть века назад, в недостоверную убедительность памяти, - я хочу попросить прощения. У тех, кто уже прошёл со мной по жизни в первом томе «Крутые 80-е» и во втором «Лихие 90-е», а также у тех, кто ещё только появится в заключительном акте, пока никак не названном (вы уже прочли заглавие, а я ещё в раздумьях).
…Простите, если вы себе чем-то не понравились, если, на ваш взгляд, всё было не совсем так и даже совсем не так. И главное, пусть простят меня те, кто уже перевалил рубеж земной жизни и там, за гранью обыденного, в эту самую минуту с лёгкостью читает пока ещё не написанный текст. Они-то уж точно знают, как всё было на самом деле, и что – по избирательности моей памяти – выпало из повествования. 
Искренне желаю, чтобы все участники «Похождений» знали: я вас любила, как любят коллег по актёрскому цеху, занятых в общей пьесе. Вы подавали мне реплики, вы, как и я, следовали замыслу Режиссёра, а порой – как и я – отступали от него, воображая себя умнее… или справедливее…
И вот теперь, когда пьеса сыграна, погасли огни рампы, и зрители разошлись, я шепчу вам вслед, уходящим: «Спасибо, дорогие мои… спасибо… спасибо…».

Часть 1. Мировой кризис
1997-1999 гг.

***
Души, конечно, нет, душа — иносказанье, —
Так разум говорит, и он, конечно, прав.
Душа, конечно, есть: волненье, любованье
Сверканием реки и влажным блеском трав.
 
Душа, конечно, есть, она читать газету
Не станет, но с утра любовь ей подавай,
И радость, и печаль, — души, конечно, нету,
Её и потерять случалось невзначай.
 
И разуму она как будто уступала,
Спешившему ей дать обдуманный совет.
Но счастье, но печаль, но боль… Начнём сначала:
Душа, конечно, есть,  души, конечно, нет.
2019 г.
Александр Кушнер
1. АНГЛИЙСКИЙ ДИЗАЙНЕР

Утро. Будильник уже отыграл, но застойная тишина в квартире провоцирует плюнуть на всё и спасть…спать… Сопящий рядом Юрка молча поддерживает. Лёнчик тоже спит в своей комнате. Всю ночь он программировал объёмные предметы. На экране стул наш венский – как живой…
Голова совсем не отдохнула. Мысли крутятся, как  прошлогодние листья на ветру. Юрку они не достают. По совету Шри Ауробиндо он научился их отметать: садится в центр воображаемого круга и внимательно следит, чтобы ни одна не проникла за его периметр. По словам индийского философа, мысли похожи на крыс, их достаточно просто щёлкнуть по носу. Но я не могу сидеть в центре круга и следить за крысами. Ведь тогда ничего не успеть.   
А дел полно, от них не скрыться, и студенческий девиз – никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать послезавтра – уже не работает. Да он и раньше не всегда срабатывал, в то прекрасное, спокойное, предсказуемое время…
Мысли подкрадываются, выталкивая вперёд самую тревожную: Сергея Рогова убили. В собственной парадной, выстрелом в голову. Впрочем, переживаю не из-за него. Ходить по краю пропасти «большого передела» – для этого надо иметь девять жизней. Я больше волнуюсь за другого. Мне ведь так и не удалось разобрать, что сказал по телефону Владимир Васильевич Юдин, и с ним никак не связаться. Тобольск по-прежнему без связи, московская химкомбинатовская вертушка молчит, а звонить в питерское представительство после убийства директора – это как?
Но мне просто необходимо поговорить с Юдиным, я даже готова поехать, знать бы, куда? В Москву или Тобольск? «Больше не плати, жди моих указаний. К тебе подъедет…  - и  треск эфира, а потом: …верь мне и ничего не бойся». Кто должен подъехать? Чего не бойся? Поговорить об этом не с кем. Ведь никто, совсем никто не знает про звонок Юдина! Кроме Юрки. Но ему Шри Ауробиндо шепнул: живи  внутренней  жизнью,  да  не  возмутят  твой покой  события внешнего мира…
Юрке-то хорошо, а мне как быть? Ну вот хотя бы с долгом по лизингу за поставку техники. Бухгалтерия представительства когда-нибудь очухается и потребует оплаты. Так нет же, - говорит Татьяна, мой главный бухгалтер, почти системный аналитик, - мы переводили деньги на разные счета. Согласно договору – по выставленному  требованию за подписью Рогова. После его убийства –  никаких требований не поступало.
Значит, представительство не в курсе наших с ним дел…
Так! А чего это я разлёживаюсь?! У меня же в одиннадцать встреча с этим… английским дизайнером… Майклом, фамилию не помню…. Надо срочно одеваться и бежать. Но сначала попить чаю и привести себя в порядок. Майкл… вот, вспомнила: Стоунлейк – подождёт. К тому же у нас с ним вряд ли что получится.
Этот англичанин позвонил месяц назад. Приятный мужской голос с настоящим британским произношением. Хочет работать дизайнером. Мы этим не занимаемся, у нас даже нет таких клиентов, лучше обращаться в  дизайн-студии, отвечаю я и навскидку называю несколько подходящих контор. Он благодарит, прощается и месяц не подаёт о себе вестей. А теперь вот снова просит о встрече, поскольку никто ему не подходит, только «Русская коллекция»…
Интересная позиция, размышляю я, надо взять на вооружение, чтобы необидно отказывать соискателям: извините, мы вам не подходим. 
Я опоздала ровно на пятнадцать минут. Майкл Стоунлейк уже ждал вместе с Аней, своей невестой и переводчицей. Высокий, смуглый, темноглазый, лет двадцати трёх, с той доброжелательностью во взгляде, которая мгновенно отличает иностранцев в толпе. Очки в тяжёлой оправе, в меру потёртые джинсы,  чёрный свитер. Вполне себе хипующий artist. Аня же просто русская красавица, впору играть какую-нибудь княжну в историческом сериале. 
И тут Майкл по-русски произнёс: «Мне подходит ваша техника. Я готов сделать дизайн-студию и привести клиентов». Эту фразу он явно заучил… Что ж, работы неплохие, стандартный европейский уровень дизайна, то, что сейчас хотят видеть заказчики. Его условие: полторы тысячи долларов, свободных от налогов, - говорит Анна.
Такую сумму я не готова платить. Лучшие специалисты получают вдвое меньше, как им объясню? Я молча смотрю на эту парочку, понимая, что цели у них разные. Ему хочется работать на привычном техническом уровне, а ей… Пожалуй, ей хочется поскорее перебраться в Great Britain. А мне, мне-то что надо? Ну не производством же заправлять! Если Майкл сдержит обещание,  если у нас появится дизайн-студия, это будет шагом к моей мечте!   
Если сдержит… А если нет? И как он будет с клиентами общаться без знания языка?
- Вот что… -  тяну я задумчиво, толком ещё не зная, что хочу сказать. – Тысяча долларов, пока не выучит русский язык. Или вы намерены быть его переводчиком? – это я уже Анне.
- Нет, конечно, нет… Он будет учить…
Майкл старается быть дружески-приветливым, но его чётко вырезанные губы дрожат от волнения.
- Хорошо, со своими клиентами пусть работает, а наших доверить не могу.  Тысяча долларов и десять процентов от добытых им заказов. Пока не выучит русский.
Последние слова я произношу, вставая с кресла. Очень много работы, пусть извинят и подумают над моим предложением.
- I agree , - Майкл сверкает глазами то ли от радости, то ли от бешенства. У мужчин это зачастую одно и то же…
Тут необходимо рассказать о наших компьютерных программах. Это важно и во многом объясняет, почему Майклу нигде, кроме «Русской коллекции», не понравилось. Хотя, если кто не смыслит в технике, может пропустить следующий абзац и поверить на слово.
Дело в том, что ещё в 1992 году, покупая программное обеспечение, не поставляемое даже в Европу, не говоря уже о России, мы изначально сделали мощное сальто поверх всех голов. В пакете к сканеру прилагалась программа вёрстки QuarkXPress, впервые разработанная под Windows. Штаты отстаивали дорогую и закрытую систему Macintosh, а европейцы уже поняли, что надо уходить в более управляемый Windows. Короче, наше программное обеспечение было прогрессивнее для Майкла, в то время как другие студии, попавшие на американский крючок, закабалили себя неуправляемыми Mac’ами…
Слух, что у нас работает настоящий английский дизайнер, распространился быстро, и клиенты стали прибывать. В кабинете целыми днями шли переговоры, я переводила, переводила… И больше ни на что не хватало времени. Тогда мы сделали перепланировку, и у Майкла появилась своя студия, где он уже сносно общался, переходя с русского на английский и подкрепляя слова жестами. 
Как только шквал заказов стал неподъёмным, появилась Ира Филонова,  мухинка. Она не скрывала, что выбрала «Русскую коллекцию», чтобы научиться у англичанина европейским приёмам.  Уже через полгода мы вели под ключ восемь глянцевых журналов, а Майкл зарабатывал гораздо больше запрашиваемой суммы. С Ирой они являли прекрасный тандем: он создавал концептуальный эскиз, по которому она делала всю остальную работу.
Основу заказов составляли так называемые корпоративные клиенты, то есть организации. Время от времени из Салехарда приезжал фотограф Николай Михайлович Самбуров, представляющий какую-нибудь контору Ямало-ненецкого округа. Коренастый, неторопливый, прикрывающий лысину зачёсанными набок волосами, без шапки и шарфа несмотря на сильный мороз, он появлялся в дверях и с порога возглашал: ну и жара у вас! Самбуров привозил материалы для очередного этнографического альбома, поскольку то и дело на полуострове Ямал происходили юбилеи.
Покончив с деловой частью, Николай Михайлович извлекал из объёмного портфеля сибирские деликатесы: вяленую оленину, копчёного омуля, слегка подсоленного, тающего во рту муксуна. За кофе и чаем жаловался, что рыбы в реках не стало, ушла куда-то, да и зверь подвыбит. Ничего удивительного, химия планомерно губит природу. Но именно она даёт деньги на выпуск альбомов. Мы вздыхали и принимались за очередной бессмертный нацпроект .
Пристрастием Самбурова были чёрные фоны и рамочки, популярные в начале 80-х. Они придавали альбомам траурный вид, но отговорить фотографа было сложно. Он кивал, как бы соглашаясь, а потом, пристроившись рядом с Ирой, просил хоть одну фотографию поставить на чёрный фон. Вот так же гораздо лучше! – уверял Николай Михайлович. Но тут подходил Майкл и спрашивал: «Этот человек умер?». И фон перекрашивали в серый цвет. 
Работа, работа, работа… Наша с Юркой личная жизнь отошла на второй план. Дети: мои Лия с Лёней и Юркин Коля – уже привыкли к нашему постоянному отсутствию. У Лиечки была семья, они с мужем и маленькой дочкой обитали на Петроградской стороне в ожидании следующего чада. Юркин Коля то с кем-то венчался, то поступал в финскую академию Сибелиуса, то играл в юношеских оркестрах. Только Лёнчик жил с нами, учился в гимназии при Русском музее, где новые порядки создавали текучку учителей, уровень знаний которых порой был ничтожным. Лёнька заскучал и по ряду предметов перешёл на экстернат.
В ноябре мы решили оставить фирму на сотрудников и поехать в Хургаду. Просто отдохнуть от всего, тупо загорать, купаться и объедаться всякой экзотикой. Отели были забиты отдыхающими, пляжи устланы телами, базар выдавал нешуточные цены. Купили путёвки в Люксор, чтобы посмотреть на высеченный в горе замок царицы Хатшепсут. А на другой день там произошёл теракт с множеством жертв. Все экскурсанты, среди которых, на счастье, не было россиян, были расстреляны из автоматов. Западные турфирмы в срочном порядке вывезли своих туристов, а наши… Наши предоставили отдыхающим самим выбирать. Народ за большие деньги покупал билеты с рук, лишь бы улететь.
А мы с Юркой не беспокоились.  Вспомнили наши приключения в Крыму в августе девяносто первого, когда мы надумали плыть в Форос, к правительственной даче. Эскадра морских эсминцев на горизонте – наверное, учения! До Фороса не добрались – начался шторм. В посёлок, где мы снимали комнату, ехали через горы на троллейбусе. А там  из всех динамиков неслось: ГКЧП! ГКЧП! Оказалось, пока мы пытались добраться до Фороса, произошёл путч, и Горбачёва держали на этой самой даче практически под арестом. Аэропорт закрыт, самолёты не летают, в столовых еды на два часа. Тогда было реально страшновато. Но теперь-то чего бояться? Всё уже случилось! Снаряд два раза в одну воронку не падает. 
В громадном отеле был занят всего десяток номеров, лучшие пляжи с коралловыми рифами и плавающими среди них разноцветными рыбами, изобилие еды, массаж и фитнес – всё было в нашем распоряжении. Прилив выбрасывал на берег красивые ракушки, которых мы набрали несметное количество...
Сейчас, когда я пишу эти строки, ясно их вижу. Они поблёскивают перламутром и выставляют ребристые края на дне большой керамической миски, из которой пьёт кошка Мотя.   Эти «ракушки-теракушки» с Красного моря смешались с «путчевыми камешками», которые мы с Юркой, чтобы успокоиться,  собирали на крымском пляже в августе девяносто первого. Как память о двух рискованных путешествиях…

2. ДОРОГИ ВЫБИРАЮТ НАС…
В отличие от производства, где почти всё можно предусмотреть, творческий процесс отличается спонтанностью. Невозможно сесть и всё спланировать. Это только у Мюнхгаузена: с трёх до пяти – подвиг. И ещё. Люди креативно мыслящие – как магниты, к ним тянутся собратья по разуму. И тогда возникает нечто новое, о чём ещё недавно никто не помышлял.
Так случилось и у нас. Саша Вишневский, по должности контролёр и пробист, писал стихи. Он читал их нам в «МАрт-кафе», сочинял поздравления к праздникам. А тут Майкл повстречал только что прибывшую с Украины Виту Буйвид, необычайно талантливого фотографа, и они совместно  наснимали целую серию про Витебский вокзал. Съёмка почти постановочная,  кое-где попадаются фигуры Майкла и Ани, в ореоле то ли софитов, то ли лунного света, как и положено жениху с невестой…
Проявку и печать снимков Вита делала сама, особым химическим способом, и серия получилась в мистической чёрно-зелёной гамме. Оказалось, что к этим лунным вокзальным  снимкам очень подходит Сашкино стихотворение. Там были такие строки:
Дороги выбирают нас,
Но мы не думаем об этом,
Пока судьба зелёным светом
Душе развития не даст…
Майкл решил сделать из фотографий и стихов календарь для подарков на Новый год. Вишневский был горд таким признанием, тем более что в процессе работы как-то сам собой выкроился небольшой тираж  его стихотворных опусов. Майкл, молодой и начинающий карьеру, включал в свою орбиту тоже молодых и начинающих, вроде Виты и Александра. А попутно увековечил себя и Аню в исторических экстерьерах Витебского вокзала.
В июле у них намечалась свадьба, на которую должны прибыть его родители.  Сам праздник, называемый у англичан «свадебный завтрак»,  планировался в одном из особняков на Каменном острове. А перед этим –   венчание в только что отреставрированной Чесменской церкви. 
На венчание я не попала – была важная встреча в Эрмитаже с директором издательства «Славия», выпускающим музейные альбомы. «Славии» нас порекомендовал «Музей Истории Санкт-Петербурга» – для которого мы издавали книгу «Архитектурная графика Кваренги». 
Эрмитажу мы подходим по всем статьям. И главное, отвечаем за конечный результат, избавляя заказчика от головной боли и неизбежных разбирательств, если что пойдёт не так. Это страшно импонирует директорам бюджетных организаций, для которых цена не так важна, как стабильность качества и сроков. 
Участие английского дизайнера, безусловно, придавало вес новому сотрудничеству. А мы тут женим Майкла и, возможно, скоро его лишимся. Невеста не скрывает своего намерения: в Англию, подальше от русской смуты и развала!  Как выясняется на «свадебном завтраке», это условие было указано в её объявлении, опубликованном брачным агентством. Мы с Юркой даже рты пораскрывали, когда об этом поведал отец Майкла, произнося первый тост – за невесту. А Майкл уточнил, что их союз – счастливая случайность, поскольку газету с объявлением он прочёл в приёмной дантиста.
Не секрет, что толпы девушек осаждают интуристовские гостиницы, что браки с иностранцами или евреями метко названы «средством передвижения», но мне казалось, что это вовсе не то, чем надо гордиться, а тем более, во всеуслышание упоминать на свадьбе. Ничего подобного! В Англии знакомство через брачное агентство по объявлению – это норма, имеет давнюю традицию и считается лучшим способом найти вторую половину. А русские женщины за рубежом весьма котируются…
Слушая такие речи, Аня принуждённо улыбалась, её прекрасные глаза сияли решимостью – пережить и это на пути к заветной цели… Впрочем, ей сильно повезло: симпатичный, молодой, талантливый, влюблённый и, судя по свадебным расходам, не бедный, - Майкл сам был настоящим подарком. За исключением одного: он не хотел уезжать из России. И я собиралась его в этом поддержать.
В перерыве выяснилось, что у меня есть надёжные союзники в лице его родителей. Это была их инициатива – отправить сына в далёкую Россию, чтобы он, наконец, нашёл своё место в жизни. Они что-то объясняли, но моего английского уже не хватало, я поняла лишь одно: там, на родине, перспективы у него был незавидные. И ещё: молодые проживут в Петербурге пять лет и только потом, может быть…
Родители снимали Майклу большую квартиру, поближе к работе – прямо напротив моего дома, в особняке конца XVIII века. Мне они вверяли судьбу их сына в надежде, что буду к нему достаточно строга, но справедлива. И тут маман, понимающе улыбаясь, взяла мои руки в свои и с чувством пожала. Как матери, которая ей сочувствует. Как мудрой и доброй наставнице. Что ж, после сегодняшних переговоров в Эрмитаже я смогу обеспечить Майклу такие престижные заказы, которых он в своей Англии не увидел бы до скончания дней. 
Молодые уехали на неделю в свадебное путешествие, но не в Англию, как мечтала Анна, а на Рижское взморье, в Латвию, теперь независимое государство. По возвращении Майкла ждало неприятное известие: в России объявлен дефолт.
Вообще-то экономический кризис уже больше года свирепствовал в мире, но России как-то удавалось держаться. В августе девяносто седьмого Ельцин объявил деноминацию, и три ноля с купюр исчезли.  Цены, конечно, немного поднялись, но в целом все вздохнули с облегчением: эти миллионы уже достали. Чтобы народ не путался, зарплаты и ценники в прайсах стали указывать в долларах, которые отображались как у.е. – условные единицы. Конечно, привязка к доллару шла давно из-за его неуклонного роста, и если в конце 1995-го года за доллар давали  чуть больше четырёх рублей, то в июле 1998-го уже шесть.
И вдруг рубль резко падает в четыре раза. В четыре! За каких-то несколько дней!
Я не знаю, как из этого выпутались остальные предприниматели, но «Русской коллекции» повезло. Во-первых, на тот момент в издательстве почти не было денег на счёте – мы покупали оборудование. Во-вторых, некоторый запас долларов хранился дома «в банке». И в-третьих, у нас не было долгов перед финской типографией «Артпринт». Наоборот, у них имелся некоторый избыток наших средств, естественно, в финских марках.
Между тем, кризис и дефолт преподносили сюрпризы, один кошмарнее другого. Доллар стоил тридцать рублей – против ещё недавних шести. Экономику лихорадило, и слово «банкрот» звучало уже привычно. Потери были и у нас, спасало лишь непрестанное маневрирование и договора в у.е., рублёвый эквивалент которых рос с каждым днём, побуждая заказчиков делать предоплату.   
Вроде бы всё было неплохо, но Майкл заметно нервничал. На его имя то и дело приходили факсы из английского консульства. В них давались советы и указания, по большей части нелепые и сеющие панику. К примеру: «Если вы попали под обстрел, держитесь теневой стороны улицы и постарайтесь спрятаться во дворе или парадной». Какой обстрел? Кругом тихо-спокойно. В конце каждого факса была рекомендация: при первой возможности покинуть Россию. Что они и сделали. Майкл – с большим сожалением, Анна с нескрываемой радостью. Наконец-то её мечта сбылась!
Ира Филонова вскоре уехала, только в Финляндию – давно готовилась, вела  переписку с типографией. Хорошо, что на пике загрузки взяли Катю Мельник, тоже мухинскую, так что дизайн-студия продолжила своё существование, не теряя темпа.

3. СОЮЗ С БЫВШИМИ

Буквально ещё полгода назад печать в Финляндии была выгодна во всех отношениях. Теперь, когда курс финской марки стал расти вслед за долларом, интерес пропал. Но в России печатать наши престижные издания и вовсе невозможно. Лучшая типография «Ивана Фёдорова» практически встала, сдаёт площади в аренду. Остальные хоть и берутся, но качества не держат, а цена такая же, как у финнов. Ссылаются на пошлины и налоги, мол, бумагу и краску ввозят из-за рубежа. А куда деваться? Своя промышленность разорена. 
Остаётся Прибалтика. Обзвонив несколько типографий, приходим в уныние: по-русски никто не желает разговаривать, да и вообще нам явно не рады. И тут, когда руки уже совсем опустились, возник некий Артис Эрглис, приехавший из Риги для налаживания связей с питерскими издательствами. 
Артис –  владелец небольшого печатного производства, но при необходимости может пристроить наш заказ на любую типографию Латвии. У него открыт счёт в Москве, можем платить в рублях. Он раскладывает на столе прекрасные образцы печати, но что по стоимости? Первый же расчёт показал – мы получаем ту же цену в рублях, по которой печатали у финнов до скачка курса! Это весьма кстати. Как раз заканчивается вёрстка трёх альбомов с целым набором полиграфических изысков: стохастика, печать на кальке, выборочное лакирование,  –  реализация которых возможна лишь за рубежом.
Стохастика – это такой частотно-модулированный растр, который… Короче, изображение получается как супер-фото – видна всякая мелочь толщиной в волосок. Что крайне важно для альбома «Холодное оружие народов Кавказа», где чуть не на каждой странице клинки с затейливыми гравировками. Тираж этой книги мы и поручили Артису, договорившись приехать и посмотреть сигнальные экземпляры.
К упомянутому растру мы имеем прямое отношение. Дело в том, что «Русская коллекция» - опытная площадка Полиграфического института, сотворившего этот самый стохастический растр. Посему с нами отправляют институтского технолога Сергея Кузьменко. Он родом из Литвы, в чём мы видим хороший знак: прибалты скорее друг с другом договорятся, ежели что. Кудерыч с Кузьменко уже спелись на почве стохастики, поскольку вместе ведут исследования. Оба высоченные, только Кузьменко моложе и молчаливее.
В Риге нас встречает Артис, и мы отправляемся на старейшую в Латвии Елгавскую типографию. Ехать сорок четыре километра. Водитель Марис всю дорогу болтает с Артисом по-латышски. Ему лет тридцать, русский язык, конечно, учил в школе, но теперь якобы не понимает. Плевать! Мы с Юркой с этим столкнулись ещё в Болгарии, где отдыхали прошлым летом. Хорошо что горничные, учившиеся когда-то в Союзе, взяли над нами шефство, на дикие пляжи водили, советские песни вместе пели под «Слынчев бряг». И здесь что-нибудь нарисуется.   
Но пока глухо. На типографии мы встречаем холодный, деловой приём. Директриса хоть и улыбается, но взгляд кислый. Рядом пожилая женщина-технолог с поджатыми губами. Артис переводит. Не получается у них наша стохастика. Или залипает, или не пропечатывается. Хорошо что рядом Серёжа Кузьменко. Их с Кудерычем ведут в цех, чтобы посмотреть, в чём там дело. 
А мы с директрисой остаёмся. И тут она легко переходит на русский. Я показываю наш издательский план, весьма насыщенный. Она впечатлена, предлагает сотрудничество напрямую. Оказывается, с Елгавской типографией тоже можно рассчитываться рублями. Это она Артиса отодвигает. Вот… а ещё свои…
Не прошло и часу, как наши орлы, раскрасневшиеся и возбуждённые, возвращаются в кабинет. За ними семенит женщина-технолог со свежими отпечатками в руках. Она  что-то объясняет директрисе, Артис нам переводит. С таким растром они уже имели дело, был крупный немецкий заказчик, и тогда ничего не получалось. А теперь – всё отлично!  Они благодарят за помощь.
- Там ерунда, краску сделал пожиже… Такая присадочка есть… Как знал, взял с собой, - шёпотом объясняет Кузьменко.
Хорошо, что не заговорили про его литовские корни. Выяснилось, что латыши с литовцами – страшные враги, ненавидят друг друга ещё больше, чем русских. Об этом нам позднее рассказал Артис. Для латыша он ведёт себя странно, что, впрочем, объясняется его ролью посредника.
Женщина-технолог предлагает посмотреть немецкую, полностью автоматизированную линию книжной сборки. Цех громадный, лентой едет транспортёр. С одного конца забирается печатный лист, складывается, брошюруется с другими, блок сшивается, а с другого конца подъезжает обложка, и вот, пожалуйста, книга готова. На этом дело не заканчивается, книжки сбиваются в пачку, заворачиваются в крафт-бумагу, перетягиваются пластиковой лентой, а сверху пришлёпываются этикетки. И всем управляет один человек. Артис старательно переводит, а мне даже слушать не хочется. Ведь понятно, что могли бы говорить по-русски. Или технолог по каким-то причинам им не владеет?
Мужчины уже вышли из цеха, а мы с ней задержались, и тут я спросила: «А у вас есть такая же линия твёрдого переплёта?». Одно мгновение она растерянно смотрит на меня, потом отвечает, как ни в чём не бывало: «Пока нет, но если мы наладим печать немецкому издательству, они обещают поставить». Говорит без акцента, русский язык явно родной. Да, запутали их, запугали…
- Ну, теперь наладите. Если что, мы Сергея пришлём, - я улыбаюсь и ускоряю шаг.
Интересное дело: директриса без свидетелей разговаривает по-русски, технолог без директрисы – тоже. Похоже, они друг друга опасаются.
Когда возвращались в Ригу, Марис включил кассетник, и я узнала песню Раймонда Паулса «Ещё не вечер», когда-то очень популярную. В эпоху моей юности её пела Лайма Вайкуле, с интимно пришепётывающим акцентом. Теперь песня звучит в бодрой современной обработке на латышском языке. Я сижу рядом с водителем и приговариваю: «Какие он мелодии сочинял! Вся страна пела!». Марис молчит, и я почти верю, что он мог за эти годы позабыть русский язык.
Когда на следующий день машина подъехала, чтобы отвезти нас на вокзал, шёл дождь, и мы простились с Артисом на пороге гостиницы. Как только все уселись, Марис достал из кармана кассету и протянул мне со словами: «Это вам, раз вы любите Раймонда». Я засмеялась, пожала ему руку. Всю дорогу мы болтали: сначала о музыке Паулса – Марис был его фанатом – потом о девочках Мариса, младшей скоро два, а старшая в пятом классе, красавица…
Остановившись на светофоре, он вдруг воскликнул: «Смотрите!». Дорогу неспешно переходил сам Раймонд Паулс, в тёмном, элегантном пальто и роговых очках. Он как будто материализовался из мелодий, звучавших в салоне, из разговоров о нём, из кассеты, заботливо надписанной Марисом: Raimonds Pauls, 1998. Шарф в серо-вишнёвую полоску летел за его спиной флагом неизвестной страны…
Домой мы вернулись страшно довольные. Нашли, наконец, подходящую типографию, помогли рижанам и завоевали их уважение – спасибо тебе, Кузьменко! Появилась надежда, что наши бывшие соседи за восемь лет своей независимости кое-что поняли. Что любая независимость  не предполагает плевка в колодец, что прошлое всегда рядом.   
Победный настрой был омрачён скверной новостью. Таня протянула мне свежий номер газеты «Коммерсант», развёрнутый на странице с заголовком «Тюменского депутата обвинили в организации убийства». Я слышала, что Дмитрия Филлипова, севшего на место Сергея Рогова, тоже грохнули, но эту новость заслонил дефолт, за которым потянулась целая волна убийств и самоубийств. Всё, что касалось наших учредителей, отошло в прошлое, где год за три, а значит, в далёкое прошлое.
Но про Владимира Васильевича Юдина вспоминала часто, как и обо всех тобольчанах: Валере Дашкевиче и его жене Оле, осевших в небольшом американском городке, о бывшем комбинатовском связисте Коле-Ване с Валечкой, живущих в Краснодаре.
Вот что было написано в  «Коммерсанте»:
«Из Тюмени в Санкт-Петербург этапирован бывший гендиректор крупнейшего в России Тобольского нефтехимического комбината, депутат Тюменской областной думы Владимир Юдин. Его подозревают в организации убийства известного петербургского предпринимателя Дмитрия Филиппова».
Мои глаза бегут по строчкам, выхватывая главное. Прокуратуру заинтересовала одна из последних сделок Филлипова — приобретение крупного пакета акций Тобольского нефтехимического комбината… Через петербургское представительство (через Сергея Рогова!) он поставлял бензин и сырьё за границу. А потом решил приобрести и сам комбинат. Но здесь возникли проблемы, поскольку Юдин не давал разбазаривать собственность акционеров, ставил Филиппову палки в колёса. Тогда последний, как говорят на комбинате, "перекрыл ему кислород": выручка стала застревать в Петербурге (опять же у Рогова, и наши деньги, которые мы должны были комбинату по лизингу, тоже!).  Из крупнейшего налогоплательщика комбинат превратился в должника.
Расклад понятен. Когда медведя загоняют в угол, он впадает в агрессию. Особенно если других путей нет. Я бы тоже, наверно,  расправилась со своими бывшими соратниками, кому доверяла и кто меня предал. Хотя, скорее всего, нет. Но мне и терять нечего. Да я и не Юдин.
Так нашёлся Владимир Васильевич. Совсем рядом с нами, в питерских «Крестах». 
Но как будто на другой стороне земного шара.

4. НИЧЕГО ЛИЧНОГО
Иногда задумываюсь: что толкает людей на подлость и предательство? Вот только что смотрели честно в глаза, хлеб-соль вместе вкушали, улыбались при встрече, говорили приятные слова. И вдруг…
А если не вдруг, и я просто не заметила этот переломный момент? Или никакой ломки не было, естественный ход событий – и вот уже вчерашние друзья (партнёры, коллеги) замышляют против тебя нечто гадкое. Или не против тебя, а для себя, и не гадкое, а очень даже им полезное? А то что тебе их действия обламывают крылья – чистая случайность. Так сказать, бизнес – ничего личного.
Это началось ещё до кризиса, через год после переезда в «Науку». В новом договоре стоимость аренды цеха вдруг выросла на треть. Иду на переговоры к нашим «красным директорам». Встречают ласково, с улыбкой: чай, кофе? Может, ошибка какая, спрашиваю. Нет, всё по закону. Мы вам сдавали запущенный цех, а теперь это офис с евроремонтом – более высокая ставка. Так мы же сами сделали ремонт, обалдеваю я от такой постановки вопроса. Ну, это был ваш выбор, а помещение в нынешнем виде стоит совсем других денег. Любой проверяющий заподозрит неладное.
Хотела сказать: да мы сейчас это всё размонтируем и увезём. Но куда? И не всё можно безболезненно отодрать. Да и срываться неохота – дом рядом, а тут всё же охрана, да и заказчики привыкли. Тогда вместе посмеялись над бдительным «проверяющим», и я бумагу подписала. Всё правильно – это бизнес. Они же видят, сколько к нам ходит клиентов.
Кстати, о клиентах. Разные люди бывают, некоторое, как Искандер Акчурин, чей журнал «Фудмаркет» мы верстаем и печатаем за границей, снобы ещё те. А им на охране говорят: откройте сумки. С типографии, видите ли, народ книги выносит и продаёт. Так начальство думает. А я полагаю, судя по такой же ситуации на «Полиграфоформлении», что не выносят, а вывозят машинами, и не народ, то бишь работяги, а товарищи рангом повыше. Наши заказчики обижены, жалуются, мы протестуем. Наконец, договорились – вахта не проверяет сумки у гостей «Русской коллекции».
В тот раз помогла служба безопасности. С ней теперь полное взаимопонимание. Василий Михайлович, что устроил мне выволочку на Выборгской таможне, а потом показательно «спас», подался охранять VIP-персон. А нам дали Сергея Николаевича, военного в отставке, и что немаловажно, умного, интеллигентного человека. Оперативно помогает и под «наезды» не подставляет, как это порой случается.
Руководство «Науки» на время  успокоилось, но вдруг перестали нам плёнки заказывать – дорого, мол, будем сами печатать на кальке. Так качество же безобразное! Сойдёт, отвечают, зато дешевле. Мы снижаем им цены вдвое. И не потому что боимся заказчика потерять – ведь отдаём по цене материала, просто хотим оставаться партнёрами. Нет, всё равно дорого, отказались.
А по осени вызывает меня Никита Иванович и сообщает, что министерство поставляет им такую же технику, как у нас, так что надобно освободить помещение. И даёт три месяца на сборы и переезд. Так… этого следовало ожидать… Зависть печатников к допечатникам… Производственников  к «белой косточке». Ещё и наших спецов начнут переманивать… 
Я стала бегать по округе, помещение искать, да всё не то. Либо совсем временно сдают, либо ремонт требуется капитальный, либо третьи руки, а значит, без гарантий. Опять к Сергею Николаевичу кинулась, выручайте, мол.
Самое паршивое, что у нас на выходе юбилейный альбом «Ямал – грань веков и тысячелетий» - толстенный кирпич, которым можно убить. И, кстати, очень хочется. Но издание пока что в разобранном виде. Коля Самбуров чуть ли не поселился в издательстве, да ещё привёз с собой журналиста и автора книги Юрия Морозова. С его текстами намучились: что к чему – не разобрать, мешанина разрозненных статей. Структуры у издания никакой, надо самим придумывать. И вот теперь, когда дело пошло, макет согласован и вовсю идёт вёрстка, мы должны срываться неведомо куда.
Иду к нашим директорам. Бутылочку французского коньяка прихватила – для пущего взаимопонимания. Всё честно изложила: и про важный заказ, и про сложности с поиском помещения, но старые вояки знай одно твердят – самим надо. Так у вас площадей уйма, неужели не найдёте пятьдесят метров для новой техники? А мы хотим ваше использовать, такое же оборудование заказали, на те же места поставим. И конкуренты нам ни к чему…
Они почти не пили, а я на нервяках – рюмку за рюмкой. И когда уж никакой надежды не осталось, принялась умолять, всхлипывая и размазывая тушь по щекам. Никите Ивановичу хоть бы хны. Улыбается, по плечику треплет: ты девка пробивная, говорит, на улице не останешься. Им, мол, так удобно. И потом – они же хозяева!
Ну, погодите, думаю… отольются кошке мышкины слёзы…
Кинулась к Сергею Николаевичу.  Он озабоченно хмурится. Если бы Кировский район, тогда без вопросов – хоть завтра, а Василеостровский тяжёлый, и зацепок нет. Но попробует. И вот ходим мы с ним по адресам, полученным в райисполкоме. То детский садик дают, только надо весь брать, а куда нам 500 метров? То  закрытый завод, где заказчик обязан пропуск выписывать, а потом плутать в цехах. 
Вдруг звонит Сергей Николаевич, и голос его необычно весёлый. Нашёл, говорит, помещение на 13-ой линии, очень интересное. Дом дореволюционный, строился как доходный, потом стал первым в Петрограде «Рабочим Жилищно-Строительным Кооперативом», над входом эмблема и буквы «РЖСК».  Помещение хорошее: второй этаж, сто пятьдесят квадратов – бывший актовый зал клуба – плюс ещё столько же: подсобные комнатки. Лет семь назад там жилконтора была, теперь стоит бесхозное. Ремонт нужен, но первое время можно косметикой обойтись. 
Тут же побежали смотреть. Фасад с псевдоколоннами, в арочном окне переплёт с пятиконечной звездой. Внутри всё какие-то каморки и выгородки, старая конторская мебель, пожелтевшие бланки документов валяются. Это ничего, это разберём, - Сергей Николаевич сам доволен находкой, а я… Я просто очарована, потому что гляжу на потолок. Он арочный, высотой метров восемь, с лепниной по центру, правда, сильно затянутой слоями побелки. А в торцах – два огромных, чуть ни во всю высоту, окна. Ну просто  дворец!
Сергея Николаевича чмокаю в щёку и бегу сообщить своим, как нам необыкновенно повезло. На другой день он звонит и, похоже, смущён. Потому что  есть проблемы. Этот бывший актовый зал кто-то всё же арендует. Да, фактически хозяина нет, оплаты тоже, но договор имеется. Так если не занимает, не ремонтирует и не платит, пусть расторгнут договор! В том-то и беда, что арендатора не найти. Но в любой момент возьмёт и появится. Что тогда?
Столько лет не появлялся и вдруг появится? Маловероятно. Но без договора начинать нельзя. Мы отремонтируем, переедем со всем оборудованием, а он – тут как тут: спасибо, граждане, все свободны. Есть такой риск, подтверждает Сергей Николаевич, может, поискать что-то другое?
Но я уже влюблена в этот зал и, несмотря на разруху и перегородки, отчётливо вижу белые ламбрекены на окнах, арочную высь потолка с висящей  бронзовой люстрой, лакированный дубовый паркет. Оказалось, там ещё есть сцена, которую придётся демонтировать. И красную звезду вместе с разбитым окном и гнилыми рамами убрать, а ещё укрепить арку потолка, лепнину отмыть. Да много чего сделать придётся.
Мы всё же отвоевали этот «храм искусства». Сергей Николаевич вцепился и не отпускал. Только с ремонтом дело не шло. Все присылаемые им бригады не брались за потолок или сроки называли немыслимые. А попробую-ка я  обратиться к Эрмитажным мастерам, ведь столько изданий для музея сделали… И всё получилось! Нам прислали бригаду женщин, которые уверенно и быстро собрали высокие ко;злы и принялись отмывать лепнину.
Остальное тоже двигалось: отциклевали и покрыли лаком паркет, навели разводку проводов, установили перегородки, двери и прочее. Были сложности с окнами – такие большие стеклопакеты с массой переплётов мало кто делал. Но и тут мастера нашлись, к тому же подрядились каждый год по весне эти окна мыть. Белые ламбрекены заказали в мастерской Мариинского театра.
Ремонт обошёлся недёшево, но – поразительное совпадение! – мы уложились в прибыль от того самого Ямальского альбома, который заканчивали буквально на колёсах.
И ведь не впервые такое происходит. Вроде подсказки: понимаешь, кто за этими совпадениями стоит? Кто даёт и забирает, награждает и вразумляет? Не наказывает, а именно вразумляет, чтобы в другой раз вовремя вспомнила и в типографиях не селилась. Мало тебе было «Полиграфоформления», ты ещё и в «Науку» сунулась!
Благодарю, монсир, не повторится...
Это был стремительный переезд! Рабочий процесс прервался только на полтора часа, пока ехали с 9-ой линии на 13-ю и разгружались. В проявке плескались химикаты, светило солнце, жизнь вновь улыбалась чуть виноватой улыбкой, обещая впредь таких испытаний не устраивать. Да ладно, что там: сами виноваты – сами всё исправили.
Мы с Димычем (он же Кудерыч) придумала хитрый ход, сокращающий время передислокации в разы. Всё-таки системный подход – великая сила! Фишка была в точном плане расстановки мебели, с обязательным креплением на обороте каждого предмета карточки его местоположения. Чтобы ребята не тыкались: «Куда ставить-то?!», а тащили сразу на место.
А в это время мой хозяйственный помощник Володя Непоклонов с командой студентов разобрал в «Науке» наш белый офис, а панели продал. Можно лишь представить вытянутые физиономии «красных директоров» при виде всё того же облупленного цеха, который они нам сдавали два года назад. Лишь кабинет остался в том же виде, даже с серебряными жалюзи. Пусть помнят мою доброту!
Через полгода позвонил «добрый директор» Василь Василич, уговаривал вернуться в «Науку». Подвело их министерство, технику так и не купили, помещение наше пустует. Увы, отвечаю, уже никак невозможно, много средств вложили в ремонт. И добавляю с ноткой злорадства: к тому же мы, как организация культурной сферы, платим по льготе одну десятую стоимости аренды. Сами понимаете... бизнес есть бизнес…ничего личного…

Часть 2. Русские идут!
1999-2003 гг.

***
Снег подлетает к ночному окну,
Вьюга дымится.
Как мы с тобой угадали страну,
Где нам родиться!
 
Вьюжная. Ватная. Снежная вся.
Давит на плечи.
Но и представить другую нельзя
Шубу, полегче.
 
Гоголь из Рима нам пишет письмо,
Как виноватый.
Бритвой почтовое смотрит клеймо
Продолговатой.
 
Но и представить другое нельзя
Поле, поуже.
Доблести, подлости, горе, семья,
Зимы и дружбы.
 
И англичанин, что к нам заходил,
Строгий, как вымпел,
Не понимал ничего, говорил
Глупости, выпив.
 
Как на дитя, мы тогда на него
С грустью смотрели.
И доставали плеча твоего
Крылья метели.
Год.
Александр Кушнер
5. РУССКАЯ КЛАССИКА
Вот как сейчас вижу…
На втором этаже дома 30 по 13-ой линии Васильевского острова – шикарный бело-бирюзовый зал, будто в каком-нибудь дворянском особняке. Это приёмная, где ведётся работа с клиентами. Находясь в таком зале, как-то неудобно требовать скидку, скандалить, предлагать «левый» заказ. Новый офис говорит о благополучии и стабильности. У всех кризис, а у нас подъём. Мы втрое увеличили площади, и теперь это уже не цех, запрятанный в недрах обветшалой типографии, а роскошные апартаменты в историческом здании с псевдоколоннами и загадочной эмблемой над входом «РЖСК».
И никто не знает, что мы едва проскочили в узкую щель закрывающейся двери. Что ещё немного, и кризис проехал бы по нашему издательству катком дефолта. Ведь мы затеяли покупку нового оборудования и имели все шансы остаться с носом, когда доллар взлетел в шесть раз. На счастье, наш московский поставщик Валера Транченко не прокрутил деньги, как поступали многие –  совершенно легально, из сугубо деловых интересов, имея у западного партнёра отсрочку платежа. То ли всякие отсрочки к тому времени отменились – кризис-то мировой! – то ли Валера сам почуял, что пахнет жареным. Главное, технику свою мы получили.
О причинах покупки нового оборудования надо рассказать чуть подробнее.
Вообще-то мы постоянно обновляли технопарк. Ещё пребывая в «Науке», обзавелись сканером большого формата с высоким разрешением. Он сильно смахивал на робота из фантастических фильмов: на длинных куриных ногах, повизгивающий и посверкивающий индикаторами. Без этого сканера работа со слайдами музеев была бы невозможна. 
Аналоговую цветопробу со страшно дорогими расходными материалами заменили на цифровую, которую все типографии, кроме финской, обозвали принтерной распечаткой. По сути, она таковой и являлась, но совсем на другом уровне, к тому же с возможностью регулировки. Но поскольку борьба с полиграфистами приняла перманентный характер, Дмитрий Кудеров навострился планомерно и обстоятельно доказывать нашу правоту более-менее интеллектуальной типографской элите.
В этот раз причина для покупки была чисто семейная.
Если кто-то думает, что легко быть руководителем производства, а заодно женой и матерью… Честно скажу: это выше человеческих сил, не говоря уже о женских. Всё дело тут в разной ролевой сути. С детьми ещё ничего, как на работе: воспитываешь методом кнута и пряника, отдаёшь указания, проверяешь результаты. С мужем всё иначе. Как жена, я должна его слушаться. Ну, хотя бы делать вид. Как директор – только на совещательном уровне. «Мы посоветовались, и я решила». Уступить ему или кому-то другому бразды правления немыслимо.  И не потому, что я умнее всех, хотя и такое порой случается, просто мои мозги для этого больше подходят. 
Ведь кто такие руководители? Это особый вид хомо сапиенс, наделённых – помимо ума и амбиций –  инстинктом своевременности. Сегодня рано, завтра поздно – значит, ночью. Есть ещё один немаловажный фактор –  я чувствую деньги. Это, видимо, связано с «математической шишкой» в основании черепа, доставшейся мне от отца. В детстве, не считая, могла сказать, правильно ли дали сдачу в магазине. Если мне «не нравится цифра» в отчёте, значит, где-то закралась ошибка.
При всём равнодушии к производству я крепко держала в руках его звенья. Чего нельзя сказать о Юре. По сути, он технарь, к тому же технарь с музыкальным уклоном и оттого очень ценный в издательском деле, поскольку цвет и музыка тесно связаны в подкорке. Но вот беда – все технари интроверты. Они могут в задумчивости родную маму не заметить. Какое там - «сечь поляну»!
К тому же у Юры почти детская доверчивость. К примеру, летом, в моё отсутствие, он умудрился заключить договор с издательством «Славия» в рублях, чего уже давно никто не делал. Как же, Эрмитажная вотчина! Всякие у.е. из контракта были выброшены,  зато невесть откуда появилась рассрочка платежа. Конечно, Юра на всё соглашался – лишь бы сохранить комфортное дружелюбие. Это мне понятно, что никакие симпатии не должны влиять на дела, дружба дружбой, а служба службой! У Юры всё по-другому. Там наверняка не обошлось без Шри Ауробиндо. 
В результате после обрушившегося дефолта – как раз в период этой самой рассрочки – мы остались в убытке. И всё из-за Юркиной уступчивости. Но разве я могу отругать мужа или, тем паче, его уволить?! Значит, придётся выбирать одно из двух: либо мы живём вместе, либо мы вместе работаем. Расстаться вроде не готовы, а потому Юре надо иметь своё дело.  И поскольку для него техника – среда обитания, эта среда должна быть максимально передовой!
Вот откуда взялась новая поставка. И теперь у нас лучший в Питере барабанный сканер, фотовывод online – никакой возни с кассетами, супер-монитор и прибамбасы  для сквозной калибровки цвета.  Осталось найти место под офис – пусть муж развлекается.
И тут само провидение ткнуло пальчиком в точку на карте.
Работа с музеями вывела нас на Виктора Ивановича Боковню, директора издательства «Аврора», уже тридцать лет как обосновавшегося на Невском проспекте.  Боковня – личность неординарная, но, как и директора; «Науки», - советская номенклатура. Те же плюсы в виде связей с власть предержащими, те же минусы, главный из которых – привычка к бюджетному финансированию. Типичный руководитель старой формации.  Но при этом – как и я, художник-график, только мухинского замеса. К тому же долгие годы проработавший карикатуристом в журнале «Крокодил», и по всему, человек с юмором.
Как ему доверили «Аврору», форпост изданий по искусству, история умалчивает, но, скорее всего, те же номенклатурные расклады: ставить своих людей из проверенной обоймы. Времена, конечно, меняются, но люди у руководства не так чтобы очень. По крайней мере, в госструктурах. Их просто тасуют, как колоду карт.
Договорились о встрече в «Авроре». Секретарша сообщает о нашем приходе, проводит через двойные двери в кабинет с длинным столом буквой «Т», из-за которого навстречу поднимается пожилой, представительный мужчина. Высокий, крепко скроенный, с благородной седой шевелюрой, симпатичным широким лицом и чуть насмешливым взглядом. Этот мужчина определённо мне нравится, и хотя по натуре я человек недоверчивый, к Виктору Ивановичу испытываю мгновенную симпатию.
Так иногда случается: человек начинает фразу, а ты уже понимаешь, что он хочет сказать. К тому же Боковня обладает несомненными ораторскими способностями и той позитивностью оценок, которая отличает людей, не склонных к жёстким решениям. То есть, способен на компромисс. Между делом преподаёт в Мухинском и, что особенно важно, является членом Издательского совета в Комитете по культуре, то есть помогает распределять господдержку. Для нашего дела – просто находка.
Но на этом преференции не заканчиваются. Из беседы с Виктором Ивановичем мы узнаём, что «Аврора» владеет внушительной слайдотекой. На фоне неразберихи с авторскими правами собственная коллекция слайдов представляет несомненную ценность. Но есть и минусы: издания они верстают по старинке, не обладая ни техникой, ни специалистами.
Мы сразу поняли, что нужны друг другу. Тут же пришло решение: новое оборудование ставим в «Авроре».
Об этом не было сказано ни слова, но как-то само решилось – это будет Юркина вотчина. С такой крутой техникой, при поддержке Боковни и потоке его заказов, да ещё на Невском проспекте, Юра рванёт, как метеор.  Чтобы сохранить преемственность, а заодно повысить имидж, новое издательство назовём «Русская классика». Зарегистрируем  на паритетных началах, чтобы у каждого из нас была половина в обеих компаниях. Моя «коллекция» имеет преимуществом известность и опыт, Юркина «классика» – техническое оснащение, альянс с «Авророй»  и дислокацию в центре. 
Боковня выделил две отличные комнаты, сделали ремонт, экипировали мебелью. Техника пришла и встала, и заработала. Отрывая от сердца, я отдала лучших специалистов: цветокорректора Андрея Силантьева – на барабанный сканер – и оператора Валеру Горохова с повышением до менеджера. Ему купили представительский костюм, модный галстук и командировали в «Русскую классику» – покорять новые земли.
За каких-то полтора года две небольшие репро-студии «Русская коллекция» и «Русская классика» превратились в издательско-полиграфический холдинг «Русская корпорация». И это произошло в то самое время, когда даже многие крупные компании легли на дно, а мелочь обратилась в пыль.
Мы рассылали рекламу, появились статьи в газете «Печатное дело». Провокационный лозунг «Русские идут!» имел вполне деловое продолжение: «на любые разумные цены в зависимости от класса оборудования». И дальше шла уже чистая специфика для понимающих. Это работало. Если у нас ломался фотонабор, менеджер говорил, что перегружена техника, но мы отправим заказ в «Русскую классику» за ту же цену. Заказчики были страшно довольны.
Дорвавшийся до абсолютной власти, Юрка расцвёл и похорошел. В гости к родителям приехала с Украины его двоюродная сестра Жанна – устраивать личную жизнь, и Юрка тут же взял её своим замом. До этого она была учительницей младших классов, имела семилетнего сына и изъяснялась на певучем малоросском наречии. Жанна заразительно смеялась, излучая уверенность в своих силах, в  своём обаянии, своём будущем.
Теперь мы с Юрой почти не виделись.  Наш двенадцатилетний брак потихоньку съехал на тормозах. Умер его отец, и Юра на время перебрался жить к матери. Это время всё длилось и длилось, маму бросить одну было нельзя, хотя рядом ведь племянница Жанна… Это уже потом я узнала, что в «Классике»  её считают женой шефа. Ну да, всё возможно, она же кузина. Однажды я вдруг осознала, что его вещей в квартире почти не осталось, мы расстались мягко, незаметно. Продолжая общаться только по делу.
Спустя годы, когда уже совсем ничто нас не связывало: ни семья, ни бизнес, - мы встретились, и Юра рассказал, как некогда любимая сестричка увела в свою компанию деньги со счёта, а следом и лучших спецов. А он ей квартиру купил! Помогал растить сына! Змею пригрел на груди! Я сочувственно кивала, но не сказала о том, что Жанна приходила ко мне, взахлёб предлагала «дружбу и сотрудничество», очерняла брата в надежде, что я поддержу. 
Да какая тут может быть поддержка! Дипломатично отправила её к менеджерам, предупредив…  Впрочем, их не надо было ни о чём предупреждать. Юру любили, потом жалели, всю историю предательства знали лучше меня, как это часто бывает в женских коллективах.
6. ГОСУДАРСТВО В ГОСУДАРСТВЕ
После переезда на 13-ю линию жизнь «Русской коллекции» принципиально изменилась. Это когда мыкаешься по общагам и съёмным квартирам и вдруг обретаешь, наконец, своё уютное гнёздышко, о котором мечтал всю жизнь. Кроме зала бывшего клуба, где разместились приёмная, кабинет и дизайн-студия, здесь имелись два коридорных рукава с отдельными комнатами, в которых встала компьютерная техника. Нашлось место для столовой, кухни и даже курилки.
Без кухни никак!  Сухомятка портит желудок, а у нас –  домашняя еда. Народ удовлетворял потребности в пище, практически не отрываясь от рабочего процесса. После чего мог покурить в стороне от некурящих, а потом, сытый и довольный, вернуться на рабочее место и с новыми силами взяться за дело.
То, что сотрудников надо кормить, я усвоила давно. Не надеяться, что принесут с собой или сбегают в кафе поблизости. Могут ничего не принести и остаться голодными, могут уйти на обед и застрять надолго. И то и другое вредит делу.
Повара нашли не сразу. Два профессионала не выдержали испытаний. И вот пришла третья – Таня Семёнова, черноглазая, черноусая, весёлая, с дородной фигурой классической поварихи! И ко всему прочему – бывший полиграфист. Повар-полиграфист – это фишка! 
Татьяна изучила гастрономические пристрастия и диеты каждого. В первую очередь она старалась угодить мужскому составу, памятуя, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок. В хорошо оснащённой кухне и небольшой столовой она царствовала и устраивала приёмы: с двенадцати до четырёх. Потом уезжала с водителем покупать продукты.
Домашняя еда – это был наш конёк! Сотрудникам обед стоил полцены. И какой обед! Салат, наваристый суп, второе – мясное или рыбное, компот. В перерывах  пили чай или кофе с печеньем-пряниками. Молодые ребята только на работе и отъедались. Особенно любили вечернюю смену, когда можно доесть всё, что оставалось в кастрюлях.
Но вскоре работы стало так много, что перешли на трёхсменку. По ночам не прекращался вывод плёнок, этим по очереди занимались мой  Лёнчик и его дружок Володя. Теперь мы с сыном мало виделись: когда я уходила на работу, он спал после смены, а когда приходила домой – собирался «в ночное». Сын очень гордился тем, что «не сидит у матушки на шее» и ни за какие коврижки не хотел ничего менять. Лёнька был консерватором.
В дверях посетителей и сотрудников встречал охранник, он же дежурный администратор. В основном это были военные-отставники – дисциплинированные, вежливые, смекалистые – их нам поставлял Сергей Николаевич. На таких можно было положиться: в полночь выдадут готовый заказ, и документы оформят, и деньги получат. Не раз они выручали компанию, когда происходило ЧП, действовали чётко, по инструкции. Пресекли несколько попыток взлома, справились с коммунальными авариями. 
Володю Непоклонова на месте хозяйственника сменил Виталий Николаевич Жарков, отставной капитан 1 ранга, что по сухопутному званию соответствует полковнику. Мы его просто обожали! Сдержанный, по-офицерски подтянутый, всегда доброжелательный, Виталий Николаевич закрыл своим телом амбразуру хозяйственных забот. Он мог починить и даже сам сделать мебель, обслуживал всю не компьютерную технику и автомобили: фирменный микроавтобус и мою Мазду; вечно что-то подкрашивал, чистил, ремонтировал. На нём был склад с книгами, в котором он устроил свой маленький кабинет. 
Место контролёра и пробиста после Александра Вишневского, променявшего техническую работу на сомнительную стезю литератора, занял бывший Юркин одноклассник Коля Арсеньев. Ещё в «Науке» он поразил нас тем, что умудрился очень дёшево накупить гору продуктов для кофе- и чаепитий. Николай до последнего не хотел покидать свой НИИ, зарплаты в котором вообще перестали выдавать, и привык к экономной жизни. Его институтский статус и квалификация намного превосходили  новые обязанности, зато он обеспечил благосостояние семьи. 
Годы спустя, когда его родной НИИ наконец-то ожил, Арсеньев туда сразу вернулся. На одном Новогоднем корпоративе, куда мы пригласили всех бывших сотрудников, Николай удивил всех откровенным высказыванием. Оказывается, именно в «Русской коллекции» он научился по-настоящему работать. То, чем он сейчас занимается в НИИ – видимо, так было и раньше, просто он этого не замечал – это 70% времени болтовня и перекуры и только 30% - какая-то работа. Привык к этому с трудом.
Мы с Кудерычем составляли служебные инструкции. Да, фирма небольшая, всего двадцать человек, но мы же растём. К чему эти формальности? -  недоумевали некоторые. И только убедившись на своей шкуре, что именно соблюдение инструкции спасло от кражи, неплатежа, всяческого кидалова, которыми был пропитан бизнес тех лет, - начинали понимать.
Ведь что происходило вокруг? Затяжное, разрушительное землетрясение в государственном масштабе. Мелких частных предпринимателей давят, нисколько не интересуясь их судьбой. Частники не нужны, даже профсоюзы нас не берут. А, может, нам и не надо в профсоюз? Только взносы плати, а оттуда – шиш с маслом.  Вот возьмём и свой профсоюз организуем!
Создали специальный Фонд. Понемногу откладывать с прибыли, чтобы оплачивать отпуска и больничные, чего в коммерческих фирмах не практиковалось вообще.  Из этого же Фонда покупали подарки сотрудникам и их детям на дни рождения и Новый год, оказывали материальную помощь, праздники справляли, устраивали вылазки на природу.  Кому-то были нужны средства на лечение, образование. Деньги для этого и зарабатываются компанией.
Ведь кадры решают всё! И пусть говорят, что хороший человек – не профессия, но, на мой взгляд, плохой человек — тем более, не профессия. В коллективе утвердилось понятие «наш человек» - тот, с которым хотелось бы вместе работать. Такой всегда приживётся, и мы его всегда всему научим, и он выложится на все сто, сделает всё, что надо, и не скажет: «я не могу» или «это не моё дело».
«Наш человек» – при прочих равных – тот, кому нравится его работа. Попробуй, поищи таких! Люди, в основном, просто зарабатывают на жизнь. Они могут уйти туда, где больше платят. И у нас такое бывало. Потом просились обратно или, не имея сил отказаться от прямой выгоды, просто заходили в гости. Изменников, даже самой высокой квалификации, назад не брали, чтобы не подавать пример остальным.
Люди все разные. Одни сидят в столовой парами и тройками, другие – всегда в одиночестве. Это ничего не значит. Толпой легче развалить компанию. Но существуют правила, которые должны соблюдать все. Они сложились в хартию «Наши принципы». В частности, такие:
Мы не издаём и не поддерживаем издания, направленные на межнациональную рознь, религиозные распри.
Мы не занимаемся порнографическими или откровенно-эротическими изданиями.
Мы не принимаем участия в изготовлении поддельной упаковки и этикетки для контрафактной продукции.
Мы не выпускаем наглядную агитацию для предвыборных компаний.
Пожалуй, в основе «хартии» была не этика. Просто жизнь показала, что всё вышеперечисленное непременно приводит к скандалам с заказчиками или убыткам. Других, может, и нет, а нас – обязательно.
А ещё был вот такой пункт:
Левак – это кража у коллег и фирмы.
Об этом мне даже думать не хотелось. Но мы живём в России… вернее, не так – нас воспитал Советский Союз, где «всё вокруг колхозное, всё вокруг моё». При этом левак, он же халтура – способ немного поднять личное благосостояние, поскольку государство день и ночь твердит лишь об общественном.
Но у русского человека есть ещё одна черта: стремление к риску в сочетании с надеждой на авось. И тут, даже если зарплата приличная, и можно потерять хорошую работу на фоне общей безработицы – эта черта, коль уж она в человеке живёт, непременно проявится.
Тогда к чему такой пункт? Для всех остальных – чтобы не поддерживали и не покрывали. Если левак войдёт в систему – крах всему делу, но без молчаливого одобрения коллектива это сделать трудновато.
Ещё в «Науке» был у нас прекрасный специалист Юра Соколенко – верстал, плёнки выводил быстрее и лучше всех. На вид – как бомж: неразговорчивый, запущенный, с нечёсаной, отросшей шевелюрой, немытыми руками. Ну, аутисты в среде технарей не редкость, думала я и давала ему самую большую премию. Юра любил работать вечерами, чтобы никто ему не мешал… как оказалось, гнать левые заказы. Типа – если надо срочно, оплата наличными.  Такой вот предприимчивый аутист оказался.
Вооружившись «хартией», мы стали жить по своим правилам. В то время как в стране рушилась экономика, разорялись крупные производства, безработные сидели на бульварах и продавали домашний скарб; в то время как устройство на работу ещё не гарантировало зарплату, а во власти рулили бандитские группировки, наше издательство являло собой «Островок Справедливости», государство в государстве.
Здесь дорожат вечными ценностями – ответственностью, участием, профессионализмом, уважением к другим, так не похожим на тебя… И сохраняя связи с материком, куда, хочешь-не хочешь, приходится каждый вечер возвращаться, помнят о законах своего «Островка» и стараются жить по этим законам среди хаоса и бандитского беспредела. Стараются быть добрыми, надёжными, правдивыми…
Хотя правду говорить бывает опасно.  Это не значит, что надо обманывать, но иногда всё же лучше помалкивать. Все это понимают, но только не Инна Принц. Вот человек, паталогически не умеющий врать. Казалось бы – черта добродетельная, но подчас выходит боком. Инну много раз пытались уговорить, чтобы не сразу выпаливала всё как есть. Ну, кому из клиентов надо знать, что она вышла замуж и теперь не Принц, а Балагаева? Одно дело –  приходишь в бело-голубой зал особняка и тебя встречает Принц…  А тут вдруг – Балагаева! Но это, в конце концов, её личное дело, можно лишь посетовать… А вот скажите, Бога ради, кто тянет за язык ляпнуть на весь зал, что у нас проблемы с фотовыводом или верстальщик заболел?!
Разговоры не помогали. Инна с виноватой улыбкой хлопала ресницами, обещала в будущем учесть, но потом всё шло по-прежнему. К тому же она была снисходительна и прощала подчинённым невнимательность, ошибки, метры бракованной плёнки. Ровно в шесть вечера Балагаева брала в руки сумочку и отправлялась домой, в то время как другие менеджеры частенько задерживались и на неё смотрели косо.
Человек она хороший, ответственный и чёткий, прибыль не падает. Но по всем меркам должна расти! Тогда от этой самой прибыли и надо плясать. До сих пор премии руководству распределяла я. Часто одинаковые, чтобы никого не обидеть. Премия стала чем-то привычным, не зависящим от результата. А если будет зависеть? Не от моей левой ноги, а от финансовых показателей? И не жалкие 5-10 процентов, а треть от прибыли? Может ведь получиться внушительная сумма!
Инна восприняла перемены как новую увлекательную игру и наладила тотальный учёт и контроль: выполненных заказов, расхода плёнки, отработанного времени. Сразу стало понятно, кто филонит, а кто пашет, кто быстро соображает, а кто спит на ходу. И кто, в конце концов, из-за невнимательности тратит метры лишней плёнки!  Это отражалось на заработках, и результаты заметно улучшились. Лозунг социализма «от каждого по способности, каждому по труду» прекрасно работал.
Производство это одно, а дизайн-студия – совсем другое. Мало кто из клиентов понимал, что дизайн, то есть творческая составляющая – основа успеха, особенно в рекламе. Заказчики не готовы были за это платить. От дизайнеров я не ждала прибыли, лишь бы убытков не было. Ведь дизайн-студия была моей любимой вотчиной. И хотя за десять лет я научилась руководить производством, находя в этом элементы игры, режиссуры, о которой некогда мечтала, профессия художника давала о себе знать.  Вызывая лёгкую ностальгию по безмятежной, пусть и не такой денежной карьере книжного графика.
Теперь я много времени проводила на Псковщине, в своём любимом «Алтуне», бывшем поместье графа Львова, к которому Александр Сергеевич ездил в гости, находясь в Михайловской ссылке. С тех пор сохранился склад винокуренного завода с врытыми в землю громадными каменными чашами, амбар под трёхсотлетними дубами, липовая и дубовая аллеи, пруд, вырытый в форме Северной и Южной Америки, а прямо перед моим домом – каретный двор с арочными окнами. А ещё озеро, лес и заросшие парки…
А ещё Гена, хотя он жил в Алтуне, а я в Питере. Вернее, в Питере я полгода руководила издательством, а остальное время мы проводили вместе. Генка всем моим нравился: и маме, и сёстрам, и детям, и сотрудникам. Был у него такой замечательный талант. Высокий, мужественный, брутально-красивый, молодой, работящий. Уже не пьющий… Ну, об этом мы больше не вспоминали.  Нас многое сближало – оба разведённые, с холодком под сердцем, который может вытеснить только новое, горячее чувство.

7. ЭПОХА КУЛЬТПРОСВЕТА
Век живи – век учись, гласит пословица, а остряки добавляют: дураком помрёшь. Но мы учим других и сами учимся.
«Русская коллекция» уже несколько лет как стала опытной площадкой Полиграфического института. Кудерыч с их программистами вели совместную разработку печатных растров, испытывая их на наших изданиях. Сотрудничество крепло и со временем перешло на другой уровень. Мы стали официальными спонсорами института.
А получилось так. Наш первый фотонаборный автомат «Линотроник» в соседстве с новой, мощной «Авантрой» перестал приносить доход. Просто тихо-молча простаивал. Отвезли его на типографию «Моби Дик» в специально для этого дела созданный филиал издательства, но и там еле концы с концами сводили. Зато фотонабор пригодился студентам, чтобы практиковаться на выводе плёнок, не покидая стен института.
Со временем туда же отдали аналоговую цветопробу, и в знак благодарности институтское начальство предложило бесплатно обучать наших сотрудников. Моя племянница Леночка, взятая помощницей к Цветковой, давно  мечтала стать редактором и с радостью пошла учиться. А вот верстальщика Олега Стрепетова долго убеждали, он отнекивался занятостью: работа, семья, - но всё же на заочное отделение уговорили.
Но вскоре нам самим пришлось учить клиентов, коллег-полиграфистов. Надо было продвигать передовые технологии, для чего мы выпускали листовки и буклеты, проводили семинары. Я писала тексты, иногда в стихах, а Катя Мельник создавала забавные рисунки. Поводом для таких акций порой была и защита потребителей.
К примеру, книжные типографии, пытаясь сэкономить, норовили использовать вместо плёнок кальку, что снижало качество печати и, как результат, читаемость текстов. На эту тему родился такой стих в манере «Окон РОСТа»:
Типографии и издатели,
пожалейте глаза читателей!
Чтоб повысить читательский спрос,
закажите нам вывод текстовых полос.
Некоторые печатники вняли призыву и стали с нами работать, приятно удивлённые невысокой ценой, которую мы давали коллегам.
Когда у нас появилась цифровая типография, встал вопрос о её загрузке. «Цифра» конкурировала с офсетом, необходимо было  доказать её выгоду. Я придумала программу семинара «Семь случаев из жизни или для чего нужна цифровая печать». Слушателям выдавались красивые папки с набором информационных листовок и буклетов, так называемой «раздаткой».
У меня сохранился один из буклетов этой папки. В нём описаны типичные ситуации, с которыми частенько сталкивается взрослеющий «малый бизнес». Вот хотя бы случай первый - «Время кончилось!». Сначала короткий стих всё в той же «Маяковской» манере:
Опоздал на печать – не тужи,
не останешься без продукции.
Цифровые спасут тиражи
в век технической революции!
Внизу забавное фото – менеджер, глядя на наручные часы, чешет голову. В конце – пояснение для тех, кто не до конца понял поэтический призыв:
«Сначала долго обсуждали текст. Потом искали дизайнера, проводили бесконечные согласования. В последний момент у директора появилась новая идея.
А уже завтра открытие выставки (презентации, конференции), но типография, при всём уважении, напечатать не сможет. Через пару дней, не раньше.
Вот тут вас и спасёт цифровая печать. ЧТОБЫ ПРОДЕРЖАТЬСЯ в первый день, вам достаточно 100-200 буклетов. А там и основной тираж подоспеет!».
Особо мы напирали на те случаи, когда только «цифра» может потянуть. Например, печать с переменными данными, где нужно подставлять разные имена. Тут уж без альтернатив – только цифровая печать!
Назови меня тихо по имени –
и другая начнётся история.
Именная рекламная линия
так доходчива, неназойлива…
Под конец семинара слушатели получали сертификат, причём с групповым фото. Сейчас это обычная практика, но тогда, в конце 90-х, подобная скорость воспринималось, как чудо.
Порой результат мы получали в тот же день.  В перерыве некоторые слушатели, обнаружив, что как раз попали в один из «случаев», звонили своему руководству, и буквально час спустя в издательстве появлялся новый клиент, произносивший пароль: «Я с семинара». И конечно получал скидку.
Однажды Центр малого предпринимательства попросил меня поделиться опытом с молодыми людьми, которые хотят открыть свой бизнес. Вот когда я ощутила разницу поколений и перемену общественного строя! Это была уже другая аудитория, которую в большей степени волновал вопрос: где взять деньги. Я честно призналась, что никогда об этом не думала.
С деньгами у меня особые отношения. Не могу сказать, что я к ним равнодушна, но и не жажду их. С кем бы мы ни начинали вести дела, финансы обсуждались в последнюю очередь. Для меня главное – делать то, что нравится, это даёт хорошие результаты. Ну, и надо жить по средствам. Если появляется свободное время, то я еду на Псковщину, а не на Антильские острова. 
А ещё мне часто помогало непонимание опасности, сложности или даже невозможности затеянного плана. Я не думала о том, трудное препятствие или нет, а просто бралась за дело. В школе я была освобождена от физкультуры, но однажды мне разрешили прыгать в высоту. Девочкам ставили планку 95 см, мальчикам — 120 см. Зная точно, что прыгаю на 95, я перепрыгнула 120, — видимо, в это время кто-то из мальчиков тренировался. Так что если прыгать на 120, думая, что это 95, всё получится.
Примерно в таком духе я «делилась опытом» с начинающими предпринимателями. Но их интересовало совсем другое: где взять кредит, как добыть помещение, как найти спонсора. Да не брала я никаких кредитов, и спонсора не искала, а помещение… эх, сколько их было разных…
То мероприятие можно было считать провальным. Но если честно, думала я, выходя из переполненного зала, не тем голова у молодёжи забита. Нельзя хотеть денег – ничего не получится, это жажда неутолимая. А вот делать то, что людям нужно, делать это хорошо – беспроигрышный вариант…
Но ведь и наши, уже опытные, многого не понимают. К примеру, как эффективно общаться с подчинёнными, с клиентами. Если нет деловой хватки, даже финансовый стимул не работает. Она, эта хватка, бывает врождённой, но ведь наверняка её можно развить. Только как?
Словно в ответ на мой невысказанный вопрос появился новый заказчик, Саша Иванов, и заказал буклеты  его школы NTRS. Что за школа? - поинтересовалась я, заражённая вирусом учения. Саша сощурил левый глаз – такая у него была манера – и стал объяснять. NTRS это аббревиатура двух ключевых для его подхода понятий: NeuroTuning и RealStyle. А если по-простому, они учат людей строить отношения. 
Так это же то, что нам надо!
Мы стали выпускать для Саши буклеты, каталоги, листовки, календари, а он – обучал сотрудников «Русской коллекции» эффективному менеджменту.  Договорились на бартер. Вот ещё одно полезное явление, типа натурального обмена.
Кстати, по бартеру в моей квартире сделан евроремонт, и теперь на полу греческая плитка «под антику», окна-стеклопакеты «Дипломат», шведская сантехника, итальянская кухня. И наши отечественные  двери, собранные по финской технологии, с застеклённым ячеистым верхом и приятно-массивными ручками. 
С дверями получилось смешно. Их делала Первая Мебельная Фабрика. Пришли два мужика – снимать дополнительные замеры. Предъявите, говорят, кошку для определения высоты проёма в её туалет, как нарисовано в проекте. А почему пришли вдвоём? Ну, один чтобы кошку держал, другой замерял. Ха-ха, так вам Матильда и дастся в руки! Делайте 30 см. Как, без замеров? Тогда распишитесь, что согласны. Двери получились отличными, и в кошачий туалет тоже…
Итак, стали мы ходить в NTRS на занятия. Квартирка на Петроградской, большая комната – лекторий, на кухне кофе-брейк, в комнатке рядом – индивидуальные консультации. Саша работает на пару с женой Полиной. Оба симпатичные, с энергией дружеского позитива.  В отличие от повсеместно практикующих, агрессивных  НЛП-ишников , школа Саши и Полины учит, прежде всего, строить не других, а себя, найти свои сильные и слабые качества и скорректировать. Тогда, мол, и остальных на свою сторону перетяните. 
Саша Иванов – идеолог, у него своя философия, которой он делится с людьми, проводит тренинги, деловые игры. И все они посвящены одной теме — успешные и налаженные коммуникации между людьми. Потому что именно от того, как ты себя видишь в отношениях с другими, как ты строишь эти отношения, насколько ты понимаешь, что людям от тебя надо,  и что ты можешь им дать, от этого зависит успех во всех сферах, в том числе, и в личной жизни.  Вообще Саша – это театр одного актёра, что тоже нас роднит: я когда-то собиралась поступать в театральный, а он в нём немного поучился.
Менеджеры наши побывали пару раз и решили, что им не до этого. Лена Цветкова сразу заявила, что НЛП будет покруче. Мне бы уже тогда это отметить, ведь знаю я, что это учение построено на манипуляции сознанием и поведением людей.
Вообще к Лене Цветковой отношусь настороженно. Мне не очень понравилось, как она к нам попала. Ещё в эпоху пребывания в «Науке» появился Александр, представитель «Пожсервиса», коммерческой конторы, поставляющей пожарное снаряжение. Он заказал каталог. Сделали на уровне, клиент доволен. И вдруг говорит: возьмите меня на работу, опыт имеется, есть и помощница толковая.
А у нас как раз произошла неприятная история с тиражным менеджером, который посреди важного, ответственного заказа ушёл в запой. И мы оглядывались по сторонам, нет ли кого на замену. Но помощница… Куда её? Две ставки платить пока не с чего. А вы пообщайтесь, настаивает Александр, вам она понравится.
Пришла –  молодая, но не молоденькая, на вид серьёзная. С делопроизводством знакома, печатает быстро. Знает офисную технику – зажёванную принтером бумагу мигом вытащила. Под конец разговора вдруг спокойно  обронила: Александра брать не надо – балласт, она всё сама делала в «Пожсервисе» и здесь справится. Если добавить немного к окладу, потянет и тиражи, и секретаря. Тогда уже это кольнуло, но ситуация была безвыходная, и я согласилась. 
Не знаю, как Цветкова преподнесла своё трудоустройство бывшему начальнику, но заказы «Пожсервиса» мы продолжали делать, только ко мне Александр больше не подходил, всё у стола Лены тёрся. Потом уж я пожалела, что сразу не поговорила с ним начистоту.
Лена Цветкова, действительно, справлялась со всеми делами. Только вот недоверие к ней осталось и с тех пор стояло между нами, как душная, пористая изоляция. Ведь шеф её порекомендовал, а она его слила...
Да и сложности у неё в общении, примитивный словарь, нападающее временами косноязычие. Как только клиент покруче – трудно договориться. Техническая сторона вопроса: тираж посчитать, стандартный договор составить, груз растаможить – это по наезженному получается у неё легко. А вот с нестандартными ситуациями – проблемы. Да ещё эта отвратительная привычка – замалчивать возникшие трудности. Пусть, решила я, пусть занимается этим НЛП, вдруг ей поможет. 
А я ходила на занятия к Саше и Полине, мне было интересно. Игровая форма, дружеская атмосфера… Неожиданные, интересные домашние задания. К примеру, «Если бы я был президентом». Помню, что написала: очень хочется вернуть отношения «не за деньги».
Как раз накануне побывала на открытии выставки знакомого художника, Феликса Волосенкова. Решила посмотреть его новые работы, пообщаться с теми, кого давно не видела. Но вскоре поняла – люди собрались, чтобы двигать свой коммерческий интерес. Сначала была неприятно удивлена, даже захотелось уйти, потом достала свои визитки и стала предлагать услуги издательства. Раньше всё было по-другому. С открытия выставки уходили разве что навеселе, но не при деле.
А ещё, помнится, я написала: «Хочу вернуть цензуру. Подчас невыносимо смотреть и слушать то, что несётся из СМИ под видом культуры. С удовольствием читаю прозу Быкова, Белова, Васильева, Айтматова, Стругацких, Искандера и других авторов, прошедших цензуру, худсовет.  А нынешние пьесы с матом и похабщиной, а фильмы с насилием и низменной эротикой – это и есть завоевание свободы? Так вот, я не хочу такой свободы! Тем более, для детей и внуков».
   
8. СНЫ ПЕТЕРБУРГА
Петербург – мистический город, возникший «из тьмы веков, из топи блат».
Петербург обязывает. Строителей – считаться с издавна сложившейся планировкой, учитывать обилие водных артерий, зыбкие грунты.
Людей творчества он подчиняет особой атмосферой, разлитой в воздухе: туманами, серебристыми дождями, бессонными белыми ночами.
Нам же, издателям,  сам Бог велел осваивать необозримые богатства, накопленные и созданные за три столетия. Но вот парадокс – всё не доходят руки. Заказывают нам совсем другое, а многоликий Санкт-Петербург – Петроград – Ленинград живёт себе параллельной жизнью, обделённый нашим вниманием.
С Петербургом у меня такая же ситуация, как с Диккенсом, собрание сочинений которого всю жизнь стояло на полке в книжном шкафу. В любой момент можно было взять один из этих тёмно-зелёных томиков, но я себе твердила: потом, потом... И лишь когда обнаружилось, что собрание продано, мне безумно захотелось читать Диккенса. То же и с Питером: я живу здесь с рождения, но многие районы знаю плохо. Глаз настолько уже «замылен», что не замечает красоты. Приезжие представляют город лучше, они мечтали о нём, изучили его и заочно влюбились.
Мне вдруг захотелось создать книгу о Петербурге для петербуржцев, рассказать о наиболее интересных улицах, старых домах, их создателях, о прежних жителях этих домов. Может быть, даже не книгу, а альбом, с видами и комментариями. Портреты улиц, дом за домом, сквер за сквером… Начать с Большого проспекта Васильевского острова, где были начаты, но не воплощены планы Петра построить северную Венецию… Подобные книги издавались, написанные сухим языком, неважного качества. А я мечтала сделать так, чтобы читателю захотелось немедленно пойти и всё детально рассмотреть.
Но вышло всё иначе…
Такое со мной происходило и раньше. Временами что-то внезапно перекрывало взгляд, некая дрожащая линза, как после бурных слёз. И вот уже у Петропавловки, среди льдин, расцветают водяные лилии, сугробы покрываются подснежниками и мать-и-мачехой... Видения были до фотографичности ясными, я бралась за акварель, но мастерства не хватало. Картинка получалась размыто-невнятной, а мне мерещился эффект миража в пустыне. 
Сюжеты возникали и пропадали втуне, пока в «Русской коллекции» не появился цветной барабанный сканер и фотошоп. К тому же мы познакомились с Георгием Шабловским (для своих Жора!), лучшим фотографом, снимающим Питер в самых неожиданных ракурсах. В тот год меня догнала извечная зимняя тоска по весне, солнцу, и видение «из зимы в лето» превратилось в первый, несмелый коллаж. Тогда, в середине 90-х, этим дело и ограничилось.
Гораздо позже в слайдотеке издательства «Аврора» я обнаружила конверт, в котором лежали два слайда  с видами арки «Новой Голландии». Один – с картины Осьмёркина, написанной в 1945 году, другой – снимок годов 80-х – жанровая сценка на катере. И что примечательно – в том же ракурсе! Значит, двадцать лет назад, когда никакого фотошопа в помине не было, кто-то  уже томился подобной идеей – совместить две эпохи.
Эта находка легла в основу будущего цикла «Сны Петербурга». Живопись перетекала в любительскую фотографию. Женщина и девочка в костюмах начала 20-го века, написанные пастозными мазками, смотрели на реальных пассажиров в цветных футболках. Будто настоящее уплывало от прошлого, оставляя за пенистым следом катера «Новую Голландию», глубокий ров, подъёмный мост...
А дальше? Что делать дальше? Ещё в Академии Художеств я тяготела к историям с продолжением, потому и пошла на книжную графику, где иллюстрации сопровождают  текст. В этом было что-то от театральной или киношной раскадровки.  Вот и теперь одинокий коллаж «Новой Голландии» так и выпрашивал у меня для компании другие, такие же фантастичные сюжеты. Как будто Петербург  –  с затонувшей в бесконечности каналов и рек итальянской архитектурой – проецировал на серый гранит набережных мистические сновидения.
Как-то по зиме мы делали буклет нашим балетным друзьям, и вскоре балерины «Лебединого озера» явственно проступили из сумрака заснеженного Исаакия, с мерцающими предновогодними огоньками средь ветвей, тусклым золотом купола. Почти прозрачные фигуры в газовых платьях, голые плечи, белые пуанты волшебно сливались с чистотой искрящегося снега.
Предвещая морозное утро,
непроснувшиеся небеса
в цвет фарфорового перламутра
заалели – рассвет начался.

Так обманчивы эти мили
полусумрака и полусвета.
Появились, погасли, застыли,
словно пачки кордебалета.

То чернели, то белыми были,
как Одиллия и Одетта…
Стоп, всё было не так! Сначала возникли сюжеты, и лишь потом, гораздо позже, к ним придумались стихи. Вроде бы такого ещё не было? Или уже было? Неважно!
Я вспоминала ночные видения и подбирала для них картинки. И вот тут начались трудности. Если с видами Петербурга было всё отлично – Шабловский, переснимавший город со всех мыслимых и немыслимых ракурсов, согласился участвовать в моём проекте – то как быть с людьми? Должны,  непременно должны присутствовать люди! И Жора пришёл на помощь. Он привёл на съёмку свою маленькую внучку, прелестную, с золотыми волосами, в кружевах и бантиках.
По моим почеркушкам Шабловский сделал несколько постановочных кадров с девочкой. В результате компьютерного симбиоза внучка Жоры то играла с гранитными львами Банковского мостика, то сидела в вазе с фруктами на фоне зимнего окна, за которым при свете луны белела набережная…
Коллажи мы делали вместе с Димой Кабаковым, бывшим гитаристом ансамбля. Он был моими руками, управлял фотошоповскими «примочками». Дима с ходу понимал задачу, в нём сочетались технарь и музыкант, чувствующий цвет.
Уверенность в результате подстёгивала моё воображение. И вот уже в Летнем Саду вместо дорожек потекли реки, по ним плавали люди на каноэ; под разведённым Дворцовым мостом  плескались дельфины; девочка качалась на качелях, подвешенных к небу над Петропавловкой; мальчик-Гулливер тянул веером корабли от Морского порта…  Потом возник Венецианский карнавал на Исаакиевской площади, а после поездки в Египет – сфинкс  у Академии художеств, где вместо Невы расстилалась пустыня с караваном верблюдов…
Из этих коллажей сверстали календарь и отправили его на печать в типографию «Мультипринт».  Я решила поехать туда сама, чтобы встретиться с директором, Сергеем Радванецким. Но календарь был только предлогом. Мне непременно нужно было спросить Сергея напрямую: почему типографии игнорируют допечатников?  Почему с нами не советуются в важных вопросах? И почему издательства, репро- и дизайн-студии оказываются не при чём, и все лавры (и деньги) достаются типографиям? 
Конечно, громадные цеха, массивные и шумные печатные станки, склады с тоннами бумаги и бочками краски производят впечатление. Но профессионалы-то знают, что конечный результат во многом зависит от того, как сделана подготовка издания! Тем не менее, когда в Питере задумали создать Союз Полиграфистов, про нас и наших коллег никто не вспомнил.  А Радванецкий как раз выступал идеологом этого начинания.
К Сергею я имела особое расположение. Во-первых, литератор, а значит, близкий по духу; во-вторых, симпатичный и полный, а значит, добрый. Ну, и судя по глазам, умница и с чувством юмора. Вот и теперь он встретил меня широкой улыбкой, отпуская комплименты и сетуя, что редко видимся.
- Поэтому ты не предлагаешь мне стать учредителем Союза Полиграфистов? – спросила я как бы между прочим, усаживаясь в кожаное кресло.
- Ну, вот и предлагаю, - тут же нашёлся он и, кинув насмешливый взгляд, подытожил: Ты будешь единственной в нашем мальчишнике.
Так я стала одним из основателей Союза Полиграфистов Санкт-Петербурга, воображая, что смогу изменить несправедливый перекос сил. Состоялось первое  собрание, скучное, как и все подобные сборища, с приглашённым мэром и чиновниками смежных ведомств. Гораздо интереснее был клуб Полиграфистов, созданный одновременно с Союзом, где в неформальной обстановке, в кафе, а чаще в пивбаре, обсуждалось главное. Могли пожаловаться на неплательщика, дружно занеся его в чёрный список, или поделиться техническими новинками, а то и просто посплетничать. 
Со временем мужской, шовинистский характер клуба с пивом, стриптизом и разговорами о рыбалке, охоте и хоккее мне ужасно прискучил. Однако посещать клуб было необходимо – порой под кружку пива поднимались очень важные темы. Пиво я не люблю, стриптиз тем более, про охоту и говорить нечего. Но если уж приходится терпеть, то хотя бы на чём-то надо отрываться. 
Я повадилась травить байки о моём якобы увлечении охотой и рыбалкой, подкрепляя рассказы снимками. То  я в камуфляже, с патронташем и поясом, обвешанным сбитыми утками, в руке двустволка. То –  в тельняшке, с острогой «под Нептуна» и огромной щукой у ног. Всё это были Генкины трофеи. Удивительное дело – взрослые, опытные мужики в этот бред безоговорочно верили, и на какое-то время я становилась им ровней.
Но только не в серьёзных делах. Очень скоро я поняла, что вопросы, затрагивающие финансовые интересы, решаются кулуарно, между пятью-шестью флагманами отрасли. Когда же требовалась подпись под их решением, нас просто ставили перед фактом, и мы подписывали.  Так произошло с развалом типографии Ивана Фёдорова, которую поделили (для вида акционировали), назначив старейшего и опытного директора Леонида Поздеева Председателем совета директоров, а  по сути, свадебным генералом. 
Но что мы, мелкая рыбёшка, могли изменить? Нам дозволялось  устраивать под сенью Союза дела своих компаний.
Таким событием стала Московская международная выставка «Полиграфинтер-99». Союз Полиграфистов шёл единым фронтом под флагом «Отпечатано в Петербурге» и этим выгодно отличался от москвичей, конкурирующих друг с другом. Стенд «Русской коллекции» был оформлен «Снами Петербурга», и я впервые смогла оценить их воздействие на публику. При большом увеличении сюжеты выглядели ещё более сюрреалистично. Парящая над городом девочка на качелях стала символом питерской акции.   
Народ толпился у нашего стенда, менеджеры раздавали визитки, рекламные буклеты, я вела переговоры то по телефону, то за круглым столиком.  И тут ко мне подошла женщина с бейджиком на лацкане «ВГТРК Санкт-Петербург». Она уполномочена компанией вести переговоры о покупке авторских прав на весь цикл «Сны Петербурга» для телезаставок.
Предложение было неожиданным. Я знала, что они создали популярную программу «Пятое колесо». Это они делают «Культуру» на пятом канале с вещанием на всю Россию. И, если это не сон и не розыгрыш, «Культура» будет выходить с моими нереальными питерскими видами!
Тут же припомнились другие эскизы – тоже из области метафизики –  для предвыборной компании Анатолия Собчака… Лицо Мити Рождественского, режиссёра, владельца «Русского видео», который хотел использовать один из моих сюжетов в ближайших ночных теледебатах… Зелёный фломастер в руке Нарусовой, чиркающей по распечатке и делая её ни на что не пригодной… Бойкот развески постеров командой Яковлева… и, как результат, провал Собчака на выборах…
Нет, ничего не получится… Это они так, на эмоциях – увидели наш стенд и ах, ах, надо брать! Да кто им разрешит?! Чтобы мистический образ «столичного города с областной судьбой», вдруг зазвучал на всю Россию?! Не может такого быть! Или может?
Всё же «Сны Петербурга», вернее, права на их использование, были куплены, но что-то в верхах произошло, и магических телезаставок народ не увидел. Дело ограничилось календарями и прочими подарочным, одноразовым ассортиментом. Как я и предполагала.
Ладно, забудь! Забудь и не высовывайся! Это не твой уровень! Пресловутая «номенклатура» существует не только в политике и бизнесе. Надо быть вхожим и представленным, надо быть в обойме верхних эшелонов. А ты, кто ты такая?! Всего лишь рабочая лошадка, хозяйка мелкого издательства! Не жена, не родственница, не любовница одного из власть имущих!
Хорошо, что подобные мысли в моей голове не задерживаются, не умею я долго переживать. После участия в «Полиграфинтере»  нас завалили работой, а это уже результат. Не мой личный, а общий. Но как там говорил Людовик XIV: «Государство – это я!». И жизнь покатилась дальше, получив ускорение на столичном бизнес-подиуме.
Эх, видели бы меня сейчас бывшие коллеги по «Рекорду»! Ведь ничего, ничего от него не осталось!.. Кроме радио «Рекорд», да и там, судя по смене формата с джаза и рока на танцевальную попсу, рулят совсем другие люди.
А когда-то студия «Рекорд» могла стать крупнейшим продюсерским центром… Где они, её основатели? После гибели Виктора Резникова всё рассыпалось, люди разбежались, и неизвестно, создали что-то значительное или канули в лету. Последний из «рекордовцев», с кем я общалась, был Саша Аристов, сбежавший от бандитов и просивший у меня временного убежища… А остальные? Где они, чего достигли?..
Как-то вечером в  моей квартире раздался звонок. Это был Валерка Каштан. Вот он – голос из рекордовского прошлого! Сколько мы с ним не виделись? Да лет десять – перед моей поездкой в Голландию, он тогда привёз немного денег, а также книжку «Как пройти таможенный досмотр», которая мне очень помогла.
- Машуня, придите с Лёней ко мне, я умираю…
Голос Каштана не был ни тревожным, ни упавшим, всё с теми же бархатистыми, обаятельными нотками. Но ведь такими вещами не шутят! Почувствовав мою насторожённость, уточнил: «У меня рак, неоперабельный. Мне остался максимум один месяц». 
И вот мы с Лёнькой, теперь усатым молодым человеком, пошли навестить Валеру, а по сути – попрощаться. Стояла зима, мела жуткая метель, мы еле нашли его комфортабельную высотку. Каштан вышел к нам приодетый, но всё на нём висело, так он отощал. Однако не ныл, не говорил о своей болезни. Отправив за тортиком жену Олю, рассказывал нам о своих карельских бизнес-партнёрах, хвастался массажным креслом, даже выпил немного коньяка. 
Лёнчик не сводил с него глаз. Потом они сидели вместе молча, взяв друг друга за руки. А может, и говорили тихо, чтобы никто не слышал. Уходя, я сунула Оле пачку долларов со словами: «Настаивай на операции, у него появится надежда, легче будет всем». Впоследствии Оля так и сделала. После операции Валерка прожил всего неделю, но был бодр и полон надежд, даже шутил.
На его могиле Оля посадила каштан…

9. ЮБИЛЕЙ С ПОХИЩЕНИЕМ
Ну, разве не странная идея – зимой отмечать юбилей на теплоходе, когда плавучее средство крепко впаяно в лёд и мало чем отличается от обычного ресторана? Кстати, в этом году юбилей двойной: у меня и у Санкт-Петербурга с его 300-летием. Именно в такой последовательности. 
Поначалу мне не хотелось ничего праздновать. И не потому, что полтинник, и не потому, что хлопоты и расходы – просто не люблю я торжества. Столько вопросов сразу возникает! К примеру, кого пригласить: друзей и родственников или коллег и партнёров? А если коллег, то всех или только генералитет? И партнёров – заказчиков или подрядчиков? 
Я решила действовать по принципу: кого хочу видеть, тех и приглашу.
Главное – будет Александр Дольский! И как друг, и как артист. Пятнадцать лет прошло с той памятной поездки в Тобольск, когда мы впервые встретились и мгновенно понравились друг другу. Мы с ним дружили против всех – ведь он сорвал Вите Резникову переговоры с мэром, и на него обиделись. Да, напился и сказал всё, что думает о перекрасившейся власти, а мэра обозвал  кровопийцей.
Потом несколько лет – тишина, и вот мы снова встретились под Думой и несказанно обрадовались друг другу. Саша пригласил  в мастерскую – посмотреть его живопись. Профессионалы, конечно, ругают, но ведь он и не суётся на их Олимп. В тот раз зайти не удалось и, составляя список приглашённых, под номером один я записала – Александр Дольский.
Встречая гостей, я выслушивала банальные или остроумные поздравления, принимала подарки, а сама хотела одного: чтобы поскорее пришёл Саша. И вот он появился: вышел из такси со своей зачехлённой гитарой и, не узнанный никем, поднялся на палубу украшенного флажками судна.
На корабле его мгновенно узнали, а Лёнчик, пришедший с единственной целью – пообщаться со своим кумиром, уселся рядом, не спуская с него глаз. Потом… Потом было здорово! Все забыли про юбилей и слушали только Сашу, изредка прерываясь на танцы под музыку приглашённого ансамбля. Но вскоре музыканты тоже подсели к нам, и началось братание.
Дольский пил только сок и минералку, из чего мне стало ясно, что у него ещё «не кончился зарок». И тут вдруг Дима Кабаков, наш цветокорректор и бывший музыкант, набравшись смелости, попросил у Саши гитару и стал играть и петь его песню:
По улице Гороховой, минуя ВэЧеКа,
Шла Анечка Горохова в фильдеперсовых чулках.
Шла вдоль ограды девушка и улыбалась всем,
А следом шёл мой дедушка, молоденький совсем…
И мы хором подхватили:
…В Петрограде-городе всё дождичек идёт,
На острове Васильевском стрекочет пулемёт,
а Пётр Алексеевич на лошади промок…
Дима выговаривал так же, как Дольский: на лошУди.
Саша растрогался и вместо минералки плеснул себе белого вина.
Потом его песни запели мы с сёстрами: Олей и Томой, - и Дольский был приятно удивлён, потому как уже не помнил своего старого репертуара.  К тому времени он перешёл на коньяк, пел что-то совсем новое, и мы не заметили, как наступила ночь. Пришлось покинуть корабль, все разъехались по домам, а наше семейство, подхватив Сашу под руки, отправилось пить чай на Васильевский. С одной стороны Дольского под руку держала Лина, бывшая Юркина одноклассница, по старой памяти пребывающая в моих друзьях. 
Лина – симпатичная дама лет сорока: крупная блондинка с голубыми глазами и приятным голосом. По профессии медик. У неё, как и у Саши, трое сыновей, тоже взрослых.  По словам Лины, они с Дольским давно знакомы. «Это я принимала у его жены третьего ребёнка», - в который раз повторяла она.  Саша согласно кивал, хотя, похоже, видел Лину впервые.
Наконец, добрались до дома. Выпили чаю, прикончили бутылочку вина, и  Дольский стал прощаться. Лина вызвалась его проводить. И тут, в прихожей, шёпотом сообщила, что к жене его не повезёт. Ведь Сашка сорвался, дома его ждёт страшная головомойка. Так что они сейчас поедут к Лине, там он проспится, а завтра к вечеру она вернёт  его в лоно семьи. Такой расклад мне не понравился, но Саша стал горячо убеждать, что ни-ни, домой в таком виде никак нельзя. Уже в дверях Лина сделала большие глаза и взяла с меня слово никому ничего не рассказывать.
Только мы улеглись, как зазвонил телефон. Это была Сашкина жена, Надежда. Видимо, перед отправкой «на халтуру» Дольский оставил ей номер моего телефона… Ей бы сразу ответить, что давно отбыл, но ведь будет переживать. И я сказала правду: поехал к моей знакомой, потому как не трезв и домой побоялся. Телефон знакомой! – рявкнула Надежда.
Дальше пошёл вовсе дурацкий разговор, я отнекивалась, ссылаясь на данное обещание, а супруга, набирая мощь голоса, требовала немедленной выдачи. Прозвучали такие фразы, как «похищение всемирно известного барда» и «действия, представляющие угрозу для жизни и здоровья артиста». Я же с маниакальным упорством твердила своё. Ну не дура ли?! Чего проще – дать номер и отвязаться! Так нет же, надо слово держать и покрывать этих заговорщиков. Я кидала трубку, Надежда звонила снова. Пришлось отключить телефон. 
Но где-то через час позвонили в дверь. Не буду открывать, решила я, но звонки продолжались. Потом в дверь забарабанили, раздались истерические рыдания и крики: «Они убили его!». И тут мужской голос строго произнёс: «Откройте, милиция!».
Лишь только я повернула замок, в квартиру тут же влетела женщина в чёрном и, не обращая ни на кого внимания, ринулась в комнаты. Пока она металась по квартире, я поговорила с участковым, спокойным, неглупым дядькой, ни на шаг не отходящим от входной двери. Частная собственность, без ордера не имеем права, громко, чтобы слышала Надежда, пояснил он.  И шёпотом спросил: «Он и вправду известный артист?». Я кивнула.
Участковый вздохнул и порекомендовал выдать телефон той женщины, пусть они хоть глаза друг другу выцарапают, лишь бы эта забрала заявление.  И он протянул мне бумагу. Всё те же обороты: «похищение всемирно известного артиста»… «действия, представляющие угрозу для его жизни и здоровья». И ещё много всяких ужасов, которые, «алчные и бессовестные люди могут сотворить с кумиром эпохи».
И тут на меня напала злость. Я представила, как хорошо и покойно сейчас Саше. Ведь Лина – само обаяние, кудри по плечам, глаза-озёра, опять же врач. Надежда – чистая фурия: меховая шапка дыбом, нос длинный, губы поджаты, голос полон гнева. Пусть лучше Саша отлежится, придёт в себя и потихонечку поедет домой. Куда он денется от законной жены и трёх сыновей?
Убедившись, что в квартире мужа нет, Надежда решила сменить тактику. «Александр нуждается в медицинской помощи… у него слабое сердце…», - на что я немедленно раскололась: «Не беспокойтесь, он в надёжных руках медика!» И снова прессинг: дайте телефон медика! Тут вмешался участковый: «Вы убедились, здесь нет вашего мужа. Нам нужно немедленно уйти, пока собственники квартиры не возмутились». Бросив на меня убийственный взгляд, Надежда вышла на лестницу, прошипев напоследок негромко, но отчётливо: «Вы ещё пожалеете об этом…»
Но я уже сейчас сильно жалела, что связала себя словом. Да-а-а… погуляли…
Три последующих дня  прошли под девизом «кто кого». От имени Надежды стала звонить её подруга, упрашивая отступиться, дать ей телефон «этой женщины», чтобы всё поскорее закончилось, потому что дела заброшены… и нет уже никаких сил… Я звонила Лине, но та умоляла не выдавать. Александр почти всё время спит… выпьет рюмочку и спит… такая стадия… но через пару дней начнётся ремиссия, можно будет отвезти его к родным…
Эти слова я передавала «подруге», та в ответ тяжко вздыхала, повторяя: поскорей бы, поскорей… На третий день я не выдержала – действительно, все дела были заброшены! – и поставила Лине ультиматум: к вечеру вернуть «всемирно известного барда».
В тот же день на своей серебристой Хонде Лина привезла Дольского по указанному адресу, где у парадной его ожидали сыновья. Они молча приняли отца из рук в руки, молча удалились. «Представляешь, даже спасибо не сказали!», - возмущалась Лина. Она искренне полагала, что заслуживает благодарности за всё хорошее, что сделала для их отца.
С Дольским мы больше никогда не виделись. Но как-то летом он позвонил мне в два часа ночи и стал читать выдержки из поэмы «Анна», которую в это время сочинял. Под мерный шум ливня, бьющего по крыше Алтунского дома, я слушала Сашин голос, и мне казалось, что это Александр Сергеевич заглянул на огонёк, скучая в своём Михайловском… 
Печально время возвращения,
когда тебя никто не ждёт.
И интонация сомненья
тебя, как поводырь, ведёт.
Зачем такое возвращенье,
когда ни к книге, ни к столу,
когда ни от кого прощенье
ни поощренье, ни хулу
услышать просто невозможно?..
– Но ты ведь меня простила? – голос Дольского зазвучал иронично и виновато, это и была причина его ночного звонка.
Ну конечно, Саша, какие пустяки… ты читай ещё, читай…
Дольский писал роман в стихах, как Пушкин «Евгения Онегина», только на современном материале. Вот увидишь, мой будет не хуже! – заявил он, прощаясь и желая «спокойной ночи».
Дождь перестал, диск полной луны выплывал из облаков, раскладывая по половицам тени от веток старого дуба. Я вспомнила, как меня среди ночи будил звонком Витя Резников, чтобы напеть свою новую песню... И вот уже десять лет, как его нет среди живых, и «Рекорда», созданного им детища, тоже нет, но по ночам звонят другие… 
Ах нет, с Дольским мы ещё встретились, когда я пошла на его выступление в концертном зале у Финляндского вокзала. Александр был бледен, всё так же виртуозно играл на гитаре, но почти не пел, а проговаривая свои старые песни, на записки из зала отвечал домашними заготовками.  В антракте я купила его книгу. Тот самый роман в стихах. На красной обложке – молодая женщина в длинном платье –  и надпись «Анна». Я открыла наугад и прочла:
Многих дней череда промелькнёт без следа,
но единственный день – вдруг настанет.
Он пришёл, он принёс тонкий запах волос,
лёгкость рук, радость слёз и растаял.
Он так быстро умчался,
Сердце билось так часто,
Белый свет – на две части,
А прощанье одно….
Отстояв очередь, я подошла к столу, где лежали стопки книг, и Дольский раздавал автографы. Не взглянув на меня, Саша подписался на титульном листе размашистым почерком. Потом поднял глаза и чуть кивнул, ничем не давая понять, что мы знакомы, маячившей за спиной Надежде. К счастью, она меня не узнала.

 Часть 3. Петербургский слиток
2002-2004 гг.
***
Небо погаснет не всё и не сразу,
Свет заходящий похож на восход.
Так у Шопена печальную фразу
Вдруг жизнерадостный всплеск перебьёт.
 
Как перемешано всё в этом мире,
Перетасовано — главный урок.
И по трёхкомнатной ходишь квартире,
Как по Венеции, — был бы восторг!
 
Он и бывает, почти не завися
От объективного смысла вещей.
Были бы мысли, счастливые мысли
В блеске закатных последних лучей.
2017 г.
Александр Кушнер

10. Я ПРЕДСТАВЛЯЮ ЭТО ТАК…
Иван Уралов… Он то и дело появлялся в моей жизни, и тогда обязательно что-то происходило. Как правило – хорошее. Благодаря ему я получила поддержку спецназовских ребят и, отбившись от наезда тамбовских бандитов, вернула заныканное «партнёрами» дорогое программное обеспечение.
Наш международный проект с бароном Тизенгаузеном тоже начался с подачи Уралова и мог бы вырасти в интереснейшую историю с художественными выставками, аукционами, поездками по всему миру. Если бы не упёрся барон с делёжкой процентов. Можно было, конечно, ему уступить, дедушка со временем бы понял и осознал наш существенный вклад в его мебельный бизнес. Только вот времени у нас не было, темп жизни диктовал быстрое решение, пусть даже с потерей выгодного дела.
Об исходе поддержки Собчака на выборах мы оба старались не вспоминать. Вроде и не виноваты в его провале – не хватило всего-то двух процентов голосов – но по всем расчётам должна была грянуть неминуемая победа. Если бы не этот финский лось, кинувшийся под колёса грузовика с плакатами… За лося ведь мы не в ответе, тем более, на территории чужого государства? Впрочем, отвечать не пришлось и претензий не возникло: Собчак проиграл и баста. 
Но меня тогда не покидало чувство вины. Вот здесь, здесь и здесь надо было поступить по-другому: взять доставку предвыборной агитации на личный контроль, выбрать бумагу потолще – для русских щербатых стен, проследить за расклейкой. Смерть Анатолия Александровича, нелепая, странная, как и всё, что случалось после его поражения, грянула трагичным аккордом.
Уралов же, по идейным соображениям служа не начальнику, а городу,  неплохо сработался с победившим на выборах Яковлевым и остался на посту главного художника. Правда, забот у него прибавилось. Приходилось доказывать, что рекламные растяжки в историческом центре неуместны, сколько бы за них ни платили в казну. При этом не забывать, что он художник, и продвигать собственные проекты.
Встречая знакомых, Иван частенько выкладывал свои идеи, обкатывал их на свежей голове. Как с тем зонтиком, на внутренней части которого должна печататься карта городского центра с туристическими объектами. Чтобы гость северной столицы, не раскрывая путеводителя под питерским дождём, мог пешком добраться, к примеру, от Эрмитажа до Казанского собора.
Ага, не раскрывать путеводитель, но раскрывать зонт, таская его с собой в любую погоду… Это я и высказала Ивану. Он засмеялся и тут же стал излагать следующую идею и одновременно рисовать, сбоку что-то подписывая, зачёркивая, дорисовывая. После такой презентации на столах оставались разбросанные листки. Я собирала их в отдельную папку – вдруг когда-нибудь пригодятся.
 В творческом горении Иван находил отдушину среди «должностных обязанностей». Порой рискованных, поскольку оперировал такими маргинальными понятиями, как «пятно застройки», «объект культурного наследия», «территориальная идентичность», которые жителями и властными структурами – а, главное, заинтересованным бизнесом – воспринимались по-разному. Попробуй-ка, утряси… Уралов утрясал. Порой сам подбирал «новым русским» место для торговой точки, не портящей классического городского вида, а заодно и  киоск помогал спроектировать, чтоб «вписался»…
Были у Ивана особые, выношенные идеи, не проговариваемые ни с кем, а по мере созревания выступающие конкретными подробностями, как эмбрион в материнской утробе с каждым днём всё более проявляет признаки вида, чтобы в какой-то момент предъявить миру свою природу и жизнеспособность. Видимо, понимая дальнобойную суть подобных процессов, Уралов делился лишь с теми, в ком видел поддержку нарождающегося и уникального, на его взгляд, явления. Со мной, например, когда дело касалось изданий.
Очень ясно запомнился тот день. Мы как раз готовили Валин буклет ювелирной мозаики. Валя – жена Ивана, архитектор. Мозаика – их общая страсть. У Ивана монументальная мозаика, у Вали – миниатюрная.
Уралов поработал с Людой Силантьевой, нашим лучшим цветокорректором, потом заглянул ко мне в кабинет – поговорить, выпить по чашке кофе. И вдруг, лукаво сощурив глаз, принялся излагать свою новую идею. Но почему-то начал с второстепенных деталей, так что я, хоть и прислушивалась, но больше думала о проблемах, связанных с этим самым буклетом. 
Обычная беда с изданиями для здравствующих художников, которые, как правило, выкладывают собственные денежки и, в отличие от почивших, прекрасно помнят, как выглядят их произведения. При этом мало что понимают в полиграфических законах. Как раз об этом я собиралась поговорить с Иваном, тем более, что время поджимало, буклет готовили к Валиному юбилею, а посему печатали в Питере, чтобы успеть. А это всё минусы, минусы, уже не до «переливов жемчужного в сиреневой смальте». 
Поэтому его рулады о проступающих из тумана мостах, заснеженной Неве, парящем куполе Исаакия я слушала вполуха, выбирая подходящий момент, чтобы обсудить насущное. Как вдруг поняла, что это он говорит о насущном, что у нас не просто дружеская беседа в перерыве между «выездом на объект» и «парой живописи» в Академии художеств. Что он предлагает новый издательский проект, вполне устоявшийся по замыслу.
-  …это может быть даже серия фотоальбомов о Петербурге, объединённых  драгоценным сплавом: серебра, платины и золота. Никакой политики, никакого официоза, чистое искусство… Всё на чувственном уровне… съёмка лучших фотографов… и стихи, к сюжетам подходящие, тоже вплавленные в изображение…
Та-а-к… Серебро, платина и золото… Это ведь его личная гамма. Белая платина лица и рук, серебряные с зеленцой глаза, тусклое золото волос. Краски утреннего неба… Одежда – земли: охра, умбра, сиена жжёная, сепия. Земля и небо…
 Да, Иван такой и есть.
–  Я представляю это так… – Уралов выхватил лист из пачки и тут же принялся набрасывать раскадровку: разведённый мост, туман с одинокой чайкой, отражение белых колонн в канале. –  Назовём так: «Белая книга»… или «Книга белых ночей»… подзаголовок –  «Город наедине с собой»…  как прогулка одинокого человека… спокойствие вод, туманы, небеса, отражения... 
На листе возникали крылья разведённого моста, рваные штрихи волн.
–  Или вот такая идея: Петербург с других горизонтов, –  продолжил Иван на новом листе, –  с воды, с воздушного шара… глазами статуй на крыше Эрмитажа…
Он так всё и приписывал сбоку: наедине с собой… с других горизонтов…, и уверенными, быстрыми росчерками рисовал, рисовал эти самые статуи, волны, закрывающие горизонт, чаек на парапете.
–  Вторую я вижу, как «Серебряную книгу»… Это будет непарадный Петербург… Можно назвать «Тревожный город» или «Книга дождей»… Внутри чёрно-белая, как предчувствие беды… Скульптуры-оракулы… мутный блеск фонарей… проходные дворы… Обязательно наводнения… Я знаю фотографа, у которого это есть.
Иван торжествующе улыбнулся и, заметив в моём лице неуверенность, спросил: «Что? Не пойдёт, думаешь?».
–  Всё как-то расплывчато. Нет, идея красивая, но получится фото-альбом разных авторов.
–  Мы с тобой авторы! Это будет наш проект…  Мы расскажем свою историю, зададим ритм, настроение…   Фотографии – только средство, материал.
–  Кто же согласится на такую роль, –   засомневалась я, –  фотографы, как и художники, народ самолюбивый. А мы им предлагаем стать средством. Они, чего доброго, и рядом стоять друг с другом не захотят. 
–  Не захотят – не надо. Найдём тех, кто проникнется замыслом и в нас поверит. Участие в таком масштабном издании – большая честь.
Ну, пока никакого издания нет…  Предположим, молодёжь согласится – ведь Майкл Стоунлейк когда-то нашёл начинающую Виту Буйвид, с которой создал фото-эссе о Витебском вокзале… Но даже если всё сойдётся, такой альбом обойдётся недёшево. А Иван задумал целую серию…
–  В идеале – двенадцать альбомов, по четыре в белом, серебряном и золотом футлярах. Да! И не забыть о дворцовых пригородах: Пушкин, Павловск, Петродворец… Но пока – пилотное издание, три альбома.
Иван взял новый лист, уверенно и быстро нарисовал три квадрата и надписал: белая, серебряная…
–  Третья книга будет золотая… «Книга солнца»… Или «Парад ансамблей»… У нас уже есть платина одиночества и чернёное серебро тревоги, а теперь – золото торжества! Неплохо звучит: «Торжество Петербурга»… Лучшие городские ансамбли: Летний сад, Петропавловка, Зимний… панорамы и перспективы… праздненства, фейерверки!.. Покажем величие, мощь, красоту имперской столицы… Такой драгоценный слиток получится… А что, можно так и назвать – «Петербургский слиток».
–  А откуда деньги и что с реализацией? – спустила я Ивана с небес на землю. 
Он замолчал на несколько секунд, и это молчание полнилось укором: не о том, мол, думаешь…  А вот как раз о том! Мне, конечно, гораздо интереснее вместе с ним понестись и раскручивать, разворачивать эти волшебные киноленты фантазий, добавлять в топку воображения сухие полешки деталей, но… Кто-то из нас двоих должен оставаться с холодной головой и задавать неудобные вопросы.
–  Ты права,  это пока только наброски. Но если всё додумать до конца, то и средства найдутся, и покупатели. Не забывай о трёхсотлетии, до него рукой подать. 
Такое разве забудешь! Со всех сторон только и слышно: «Санкт-Петербургу триста лет!». Все издательства готовятся, Комитет по культуре выделяет гранты. Можем опоздать. Хотя… если Уралов что-то задумал – не свернёт. Впереди ещё целый год, что-то обязательно нарисуется.
И оно нарисовалось. В один из его визитов, когда в ожидании распечаток  Иван пил чай в моём кабинете, попутно развивая тему нашего «Слитка», в дверь заглянула секретарша и сообщила, что меня хочет видеть директор издательства «Нева».
Только этого сейчас не хватало!
Последнее время с шефом «Невы» Игорем Дудукиным я придерживаюсь чисто формальных отношений. Уже года три как он заказывает нам обложки и оформление книжных серий. Клиент серьёзный. И весьма опасный. В чём мне уже пришлось убедиться.
Издательский Дом «Нева» являлся питерским форпостом одного из мощных московских холдингов «Олма-пресс», книготоргового гиганта, перекрывшего кислород продаж мелким конторам, выпускающим «художку». На книжном рынке подобные монстры, скупившие магазины и типографии, бились друг с другом, а мелочь отпихивали негласным законом «50 наименований», по которому магазины от издательств меньше книг не принимали.  Нам, создающим престижные и чаще всего заказные фолианты, от этих растущих, как на дрожжах, концернов вреда не было. Клиентам же нашим, скромным издателям бюджетной «чернушки », приходилось туго. Тем не менее, с Игорем мы вроде как подружились. У него был необыкновенный нюх на конъюнктуру рынка в сочетании с неизменно спокойной манерой общения.
Но один случай раскрыл коварный характер Дудукина.
На тот момент борьба за книжный рынок принимала всё более устрашающие размеры. Происходило поглощение крупными акулами мелких пескарей. Когда Игорь предлагал перенести нашу дизайн-студию в новое помещение «Невы» возле метро «Приморская», я как-то не сообразила, что он просто хочет забрать под себя моё дело и моих людей.
В тот раз мы встретились у него в издательстве. Дудукин водил меня по пустым кабинетам, вслух размышляя, где разместятся дизайнеры, где верстальщики и цветокорректоры. А что будет с «Русской коллекцией»? – спросила я. Так пусть она себе работает, кто-то из замов будет руководить, новых сотрудников найдёт, - ответил Дудукин бесстрастным голосом. Ага… Отдать своё дело и работать на дядю… Я обещала подумать, а тем временем произошло вот что…
«Нева» заказала нам разработку серийной обложки «примерно такого вида» - и Дудукин положил перед дизайнером Катей Мельник свежий детектив Дарьи Донцовой, изданный в «Эксмо». Поскольку он не впервые приносил обложки других издательств в качестве образца, мы ничего не заподозрили. Избегая обвинений в плагиате,  Дудукин сам выбирал «безопасный»  вариант дизайна, и никогда не ошибался. 
Как позже призналась Катя, Игорь Васильевич настойчиво просил сделать точь-в-точь: таким же шрифтом название, тот же чёрный фон и розово-жёлто-бирюзовые плашки по краям. А потом начались неприятности. Вроде бы нас они не коснулись, «Нева» сама разбиралась с «Эксмо». Но Дудукин дал понять, что отвечали бы мы. А он типа нас отбил. На моё возражение: так вы же сами так просили, - вскинул брови и недоуменно пожал  плечами. И за работу не заплатил.
Вот почему я была с Дудукиным настороже, а своим строго-настрого приказала впредь не поддаваться на провокации. Интересно, что ему надо на сей раз?
Иван заторопился – и так уже к студентам опаздывал. Они чуть не столкнулись с Игорем в дверях, наскоро поздоровались и тут же распрощались.
–  Ведь я не ошибся, это Иван Григорьевич Уралов, главный художник? – несколько обалдело спросил Дудукин.
Я уже хотела молча кивнуть, чтобы поскорее перейти к делу, и вдруг, неожиданно для себя, пустилась в объяснения. Про нашу с Иваном дружбу со студенческих времён, про буклет, который мы делаем для его жены.
Непонятно, зачем я всё это ему рассказывала, особенно после той подлой истории. Ведь даже просто человеческой симпатии Дудукин у меня не вызывал: сухой, немногословный, скупой к тому же, за каждую обложку торгуется. Но что-то мне подсказывало – да вот хотя бы его удивление и, пожалуй, почтительное удивление – что надо пошире развернуть картину наших тесных и дружеских отношений с Ураловым.
Я так и не узнала, с каким разговором шёл ко мне Дудукин, но уже через полчаса излагала ему концепцию «Петербургского слитка». По ходу дела Игорь кому-то звонил, переносил встречу и слушал меня с таким вниманием, будто я делилась секретом мгновенного обогащения. Я пообещала устроить совместную встречу – здесь, в издательстве – и мы расстались. Дудукин ушёл вдохновлённый, я же испытывала чувство вины, что без согласования с Ураловым выдала его замысел.
Тревога была напрасной. Иван оживился и воспрял: а что он говорил?! И уже через пару дней мы встречались в моём кабинете. Дудукин привёл делового партнёра Виталия Гришечкина, который занимался рекламой в метро, возглавляя агентство «Метроном». На встрече он фигурировал как будущий инвестор «такого замечательного и своевременного издания».
Следуя своему правилу «не изобретать велосипед», Дудукин принёс  итальянский образец: альбом «Венеция» очень необычной конструкции, выполненный в системе «квадрифолио». Книга была похожа на траснформер: то распахивалась по сторонам, являя собой фриз, то открывалась вверх громадным квадратом. Я сразу вспомнила любимые в детстве книжки-игрушки, похожие на театральную декорацию – с кулисами, задником, вырезанными персонажами на переднем плане, которыми можно было управлять, двигая за картонный «хвостик».
Если следовать «образцу», замысел Ивана получал динамику, переносящую зрителя на улицы, площади и набережные, то раскрывая, то закрывая обзор. Это создавало иллюзию театральной среды, так свойственную Петербургу.
Уже через неделю подписывалась целая серия договоров. Авторских, соавторских, между Издательским Домом «Нева» и издательством «Русская коллекция». С  Дудукиным мы договорились о цикле из девяти книг, но для начала – к юбилею Петербурга – три альбома в одном футляре, поскольку больше и не успеть. Как там Игорь Васильевич утрясал дела с Гришечкиным, нам было неизвестно, но в выходных данных, кроме «Метронома», со временем появился банк из трёх букв.
Печатали в типографии «Октавиус», которая  находилась  в маленьком городке Ломбардии. Это было условием итальянского издательства «Мондадори Электа», владеющего патентом на книжный дизайн.
Ломбардия так Ломбардия! В Италии я никогда не была и уже размечталась: пока будет печататься тираж, посетить Милан, Венецию и Флоренцию. Мы же поедем с Иваном, ещё со студенческих времён неоднократно посещавшим Италию! Авторский надзор за печатью включён в договор, Дудукин оплатит нам все расходы и выдаст командировочные.
Дело за малым – сотворить этот «Петербургский слиток», который пока существовал только в нашем воображении. 

11. ПРЕОДОЛЕВАЯ ТРУДНОСТИ
В Милан  я летела с Виталием Гришечкиным, эскортом из двух девиц и громогласного шутника, которого мне представили, как главного финансиста нашего издания. Ивана с нами не было, и это ужасно огорчало. Рухнули надежды увидеть именно то, что надо увидеть, впервые оказавшись  в Италии. С другой стороны, если что-то пойдёт не так, мне всё же будет легче выкарабкаться одной, не втягивая Уралова. А в том, что неприятностей не избежать, я уже не сомневалась.  На это у меня были все основания.
Взявшись за дело, мы обнаружили, что всё не так просто, как нам поначалу представлялось. Мы полагали, что всё продумано, и самое главное – найти спонсора. Но вот уже спонсор нашёлся, и не один, сбытом трёхтомного «Слитка» занимается «Нева», а проблемы – наши и только наши – лезут со всех сторон.
Прежде всего – фотографы. Мы понятия не имели, как к ним подступиться. То есть многих знали по опубликованным в журналах работам, но лично знакомы не были. Иван уверял, что как только он поговорит с мастерами, они отдадут свои лучшие кадры. Всё же он немного путал их с художниками, у которых фамилия Уралов была на слуху. К тому же, чтобы убеждать, нужны телефоны, адреса и явки. А где их брать?
И тут я вспомнила о Захаре Коловском и его обществе «А-Я». После того как пятнадцать лет назад он помог нам с помещением под издательство (бывшая дворницкая на Кадетской линии), я не теряла с ним связи. Мы частенько созванивались, изредка встречались, и даже когда вполне могли обойтись друг без друга, на изнанке памяти хранили номер телефона, дату рождения и то тёплое, что скрепляет невидимой родственной аурой близких по духу людей.
В последнюю нашу встречу он намекнул о некоем грандиозном проекте, как всегда, связанным с его любимым фотоделом: то ли музей, то ли выставочный центр и вроде бы даже под крылом Министерства Культуры. Захар и раньше тяготел к официальным, государственным статусам, резонно полагая, что культуре невозможно себя содержать, не продаваясь на корню жадному и циничному бизнесу. Ну да, всё правильно… Если продаваться, так равнодушному и бесхозяйственному государству, которое  пусть не озолотит, но и не станет диктовать и вмешиваться…
На сей раз Коловский принял меня на Большой Морской, в кабинете, глубоко запрятанном в недрах особняка стиля «северный модерн». Здесь приютилось его новое детище, пока ещё никак не названное, да и не очень обустроенное. Захар выслушал, не перебивая, нашу идею и тут же набрал номер телефона Ольги Корсуновой, которой дал указание –  помочь «хорошим людям в хорошем деле».
- Оля – прекрасный фотограф, очень толковая. Не человек, а энциклопедия, к тому же честная, доверяю ей, как себе, - отрекомендовал он свою помощницу. 
И Ольга помогла. Спустя неделю мы с Иваном уже ходили по мастерским, либо фотографы сами приносили в «Русскую коллекцию» пухлые папки с питерскими пейзажами, городскими деталями, снятыми остро-графично, в стиле супрематизма. Уралов оказался прав – после беседы с ним авторы были согласны на всё. Даже на кадрировку, чего уважающие себя фотохудожники никому не позволяли.
Но что нам оставалось делать? Таков был образец. Квадраты – или двойные квадраты на разворотах – выбивались из стандартных пропорций кадра. Либо резать, либо делать поля. А какие могут быть поля при нашем замысле? Это же театр! И мы резали, резали… Исключение сделали только для чёрно-белых, размытых снимков Людмилы Тоболиной. Без её воздушных кадров, как бы растворённых в прозрачном северном тумане, Иван уже не мыслил «белой» книги.
Но тут возникла новая проблема – авторские права. По договору ответственность за их соблюдение лежала на нас с Иваном. Причём мы осознали это на этапе, когда с большинством фотографов уже были подписаны договора и выданы авансы.  Споткнулись на  Борисе Смелове, самом талантливом фотохудожнике «русского андеграунда». Его потрясающие кадры  должны были стать стержнем «серебряного» альбома «Тревожный город». Чёрно-белые контрастные снимки, мистическая предрешённость трагедии… 
Борис погиб совсем недавно, и его напряжённые, наполненные скрытой угрозой фотографии Васильевского острова казались прямым воплощением нашего замысла и его судьбы. Смелова нашли зимой, рядом с домом, без пальто, замёрзшим на ступенях часовни. Вот откуда мистическая нота в его кадрах… 
Ни страны, ни погоста не хочу выбирать –
На Васильевский остров я приду умирать.
Твой фасад тёмно-синий я впотьмах не найду,
Между выцветших линий на асфальт упаду…
Предсказание Иосифа Бродского сбылось. Правда не он, а Боря Смелов, проживший всю жизнь на Васильевском,  запечатлевший его в сотнях кадров, упал между выцветших линий… Сам Бродский умер от инфаркта в своей Нью-Йоркской квартире двумя годами раньше.
Ольга приносила всё новые и новые снимки Бориса из архива общества «А-Я». И когда нужные кадры были отобраны, выяснилось, что никто не знает, с кем заключать договор на публикацию. Юрист, к которому я обратилась, окончательно напугал претензиями от возможных наследников.
А тут является Уралов с радостным сообщением, что нашим проектом  заинтересовался Михаил Пиотровский, директор Эрмитажа и президент «Всемирного клуба Петербуржцев», который намерен патронировать выпуск «Слитка». Клуб даст немного денег, но не это главное – статус издания будет международным, оно появится в крупнейших библиотеках мира. 
Час от часу не легче! А как же быть с Борисом Смеловым? Но Иван отнёсся спокойно – все фотографы получили деньги, подписи поставили – какие проблемы? У Смелова только одна наследница, Мария Снегиревская, приёмная дочь Бориса и его единственная ученица. Машины фото тоже вошли в альбом. Она и подпишет.
- А где документальные подтверждения? – нудила я, -  это всё слова, а проект, говоришь, уже международный. Вдруг на пике славы всплывут другие обладатели «авторских прав»? Кто поручится, что Смелов их не передал кому-нибудь в последние годы, ведь на что-то же он существовал?
Ольга Корсунова меня успокоила. Какие там права!  Весь Борин архив валялся на чердаке, служившем ему мастерской. Никому не было дела до его фотографий, пока не вмешался Захар, забрав всё наследство в свой выставочный центр. Мария Снегиревская согласилась подписать за своего отчима договор и получить гонорар… Вроде всё утряслось. Хотя бы временно…
 Нет, не всё. Наш уникальный проект, приуроченный к трёхсотлетию Санкт-Петербурга, со всеми спонсорами и международным патронажем,  вот-вот наткнётся на  корабль-призрак «Октавиус» -  ведь именно так называется типография в Ломбардии. Я вспомнила легенду об этом паруснике с замёрзшими пассажирами в трюме и уже не сомневалась, что от типографии с таким названием ничего хорошего ждать не стоит.
Но лучше по порядку. Ещё в самом начале, рассматривая альбомы-трансформеры, я обратила внимание на весьма неважное качество печати. Что вы хотите, это же офсетная бумага, – пожал плечами Кудерыч, наш великий компьютерный спец и по совместительству главный технолог. С  тех пор, как мы приобрели калибровочное оборудование, он настраивал нам и нашим клиентам мониторы, создавал профили печати, подтверждая статус технически оснащённого издательства. В среде коллег-полиграфистов Дмитрий Кудеров слыл заправским гуру.
Офсетная, то есть не покрытая мелом бумага, для нашего издания – просто засада: краска впитывается и жухнет. Мелованную брать нельзя, ведь листы должны склеиваться, а меловой слой не держит клей. Но ведь для офсетной бумаги можно подобрать специальный профиль печати?
- Я за это не возьмусь, - хмуро произнёс Дима непривычную для него фразу, - Лучше пошлём запрос на типографию. 
Послали. Из Италии приходит указание – использовать стандартный  профиль для офсетных бумаг. И совсем уже странное: чёрно-белые изображения должны печататься одной краской, то есть чёрной. 
Час от часу не легче! Но теперь хотя бы понятно, почему на всех альбомах «квадрифолио», которые нам показали в качестве образца, мутноватое изображение. Если следовать таким рекомендациям, то напряжённые, контрастные снимки Бориса Смелова выйдут грязно-серыми, их острота пропадёт. А воздушные пейзажи Людмилы Тоболиной окончательно растают в тумане.
Кудеров лишь разводил руками: ничего не поделаешь, таковы международные стандарты. Но тогда мы завалим весь проект, надо что-то придумать, - не успокаивалась я. А Дима – сухо и строго: «Мы не должны заниматься самодеятельностью, придётся следовать присланным указаниям».
В советское время я рисовала иллюстрации для книг, которые печатались как раз на офсетной бумаге. И вот что припомнилось: гораздо лучше получались контрастные картинки, хуже акварельные, но и те, и другие – не одинаково  в разных типографиях. Значит, есть какой-то приём… заключённый, возможно, в этом самом профиле печати. К тому же в типографии можно поддавить или ослабить краску, благо я буду на контроле. И чёрный цвет обязательно печатать всей триадой!
Я уселась рядом с Юрой Зубачем, опытным верстальщиком, и мы с ним крутили стандартный профиль, получая различные варианты одной картинки.  Эти варианты смонтировали рядом и напечатали. Результат поразил всех – самым лучшим получилось изображение, профиль которого диаметральным образом отличался от рекомендованного. 
- Во, смотри, отлично же выходит! Давай так будем делать! - радостно подскочила я к Кудерычу, - Помнишь, как в Латвии мы помогли печатникам со стохастическим растром?
Дима глянул на оттиски и, отводя глаза, угрюмо произнёс: «На себя ответственность взять не могу».
Что ж… а мне придётся…
Файлы печати ушли в Италию с моим самодельным профилем. Кудеров полностью устранился и даже проследил, чтобы в выходные данные не попала его фамилия. Вот почему предчувствие катастрофы всю дорогу не покидало меня. Я ждала того решающего мига, когда печатный станок хладнокровно выбросит перед моим носом готовый лист, и станет понятно, во что мы вляпались. 
Именно тогда я и подумала: хорошо, что рядом не будет Уралова.  Про моё самоуправство с этим долбанным профилем он ничего не знал, а потому ответственности за возможный облом нести не мог. У Ивана произошёл свой облом, к нашему изданию отношения не имеющий.
Это случилось в начале весны, когда морозные ночи сменяются солнечными, тёплыми днями. Мы планировали встретиться в издательстве и начать работу над третьим, «золотым» альбомом. Принципиальный макет не менялся, нам осталось лишь придумать сюжеты и подобрать фотографии. То, что альбом станет праздничным апофеозом, гимном великому городу, было ясно изначально. Но вот какие из  городских ансамблей выбрать и в каком ключе преподнести, как раз собирались решить. 
В общем, жду Ивана, сортирую снимки.  Самая большая трудность – это заклятое «квадрифолио», на которое мы так купились. Ну не садятся архитектурные ансамбли в квадрат, хоть плачь! Отдельные элементы – пожалуйста, а целиком – только по горизонтали, в классической пропорции. А значит – белые поля и никакой уже тебе атмосферности. 
И вдруг звонок. Голос Уралова, спокойный, деловой: «Марина, работай без меня, я сломал ногу. Гололёд, неудачно упал… Лежу напротив своей парадной… Валюше уже позвонил, она сейчас выйдет…»
В этом весь Иван. Ответственность одуряющая. Лежит посреди мостовой со сломанной ногой и первым делом звонит, чтобы меня предупредить… 
Так началась работа над третьим «золотым» альбомом. Я приносила Ивану распечатки, он что-то клеил, вырезал, мы каждый день говорили по телефону, но… Оказалось, полноценно творить мы способны, лишь держа друг друга глазами, вырывая из рук снимки, перебивая аргументы возражениями, соглашаясь и тут же выдвигая новую идею. И что чрезвычайно важно – немедленно проверяя всё это на мониторе. И тогда, обессиленные, охрипшие, мы одновременно кричим: вот оно!
Этот феерический импульс теперь отсутствовал, и нам обоим стало понятно, что праздничный апофеоз вряд ли получится. Чем больше мы будем спорить и без конца всё менять, тем мертвее выйдет результат. Ничего, оптимистично уверял Иван, у нас впереди шесть альбомов, так что представить «имперский Санкт-Петербург» во всём блеске ещё успеем.
Не очень-то я верила в эти шесть альбомов. Отгремит трёхсотлетие, деньги кончатся, и никому мы будем не нужны. Хотя, пока Иван главный художник города, можно не опасаться. Не зря Гришечкин, король подземной рекламы, оплачивает эту затею. Поэтому будем делать «золотой» альбом достойно, пусть даже без помпы. Покажем красоту ансамблей, но не полностью, а фрагментами. Чуть приоткроем дверь, за которой, как из-за кулис,  появляется то одно, то другое. Интригующе так приоткроем, чтобы всякий понимал: там, дальше, за краем страницы – невыразимое великолепие. И назовём этот альбом – «Фрагменты декораций».
На этом и порешили. Иван по-прежнему не выходил из дома, нога плохо срасталась, и надежда на скорое выздоровление подменилась разумным «не надо торопиться». Когда пришло время поездки в Италию, Уралов ещё сильно хромал, да и рабочих дел накопилось за время болезни.
Так что я поехала без него. Ловить свой персональный облом.

12. ОТ «ОКТАВИУСА» ДО «ЭРМИТАЖА»
Никогда ещё я не оказывалась за границей в одиночестве. Всегда в компании: или своих, или принимающей стороны. А тут Милан – столица мировой живописи. И рядом – никого. Гришечкин и его свита помахали ручкой. Такое чувство, что ещё в самолёте они мечтали выкинуть меня с парашютом на крышу типографии «Октавиус» и колесить по Италии, отрываясь без посторонних глаз.
Тем не менее, мы вместе пообедали в ресторане гостиницы, прежде чем их компашка отчалила. Я легла пораньше, но сон не шёл. В голове калейдоскопом  крутилось одно и то же: далёкий от идеала «золотой» альбом, одиночество в Милане, увиденном лишь мельком. И главное испытание, которое произойдёт завтра.  Когда станет ясно, по силам ли мне серьёзные игры… 
Типография «Октавиус» оказалась всего в двадцати минутах езды от Милана. А я-то думала – придётся пилить пару часов и даже собралась подремать. Потому как ночью, воображая последствия своей самонадеянности и глупости, изрядно отпила из бутылки «Кёнигсберга», которую везла в подарок… кому? И теперь, когда нужно быть максимально собранной, деловой, обаятельной, сон просто вырубает.
Меня поселили в маленькой, уютной гостинице, с окнами во дворик-каре, где уже начинали зеленеть стриженые деревца. Оставив сумку в номере, я отправилась на типографию.  Печатник уже ждал, на столе лежали первые оттиски. Одного взгляда хватило, чтобы стало ясно – ничуть не помог мой самодельный профиль. Цветные отпечатки выглядят ещё терпимо, в меру жухло, а вот чёрно-белые фотографии Бори Смелова никуда не годятся. Придётся усилить давление станка…
- Какой процент растискивания точки? – эту и подобные специфичные фразы на английском я даже записала, чтобы не забыть.
- Девять, - с готовностью ответил печатник, приложив для верности лупу. Это был мужчина средних лет,  с большими умными залысинами от висков и настороженной улыбкой.
- Делайте семнадцать.
Он отшатнулся и пристально взглянул на меня. Улыбка сползла с лица, и он воскликнул: «Эмпосибиле !».
- Посибиле, посибиле, – уверила я, но печатник качал головой и уверял, перескакивая с английского на итальянский, что ему запрещено менять давление больше, чем на два пункта. Он всё-таки слегка увеличил, но погоды это не сделало. На мои просьбы поддавить ещё, заявил: «Это невозможно, смотрите сами».
Мы подошли к висевшему на стене ящику, за стёклами которого размещался пульт управления с  множеством кнопок и тумблеров. Вот, здесь всё отражается, все его действия. Если что-то поменять в настройках машины, а клиент предъявит претензию, виноватым окажется он. Никакой претензии не будет, уверяла я, давайте попробуем. Но печатник только мотал головой и твердил про штрафы и увольнение.
Мне и так было дурно, а тут ещё шум печатной машины, запах краски. И ослиное упрямство печатника.
- Как вас зовут? – спросила я, открывая сумочку и доставая бутылку из-под минералки, в которую вылила остатки коньяка.
- Алессандро, - ответил он, всем видом давая понять, что этот факт никак не может повлиять на его решение.
- Ага… значит, Саша, как моего отца, - дружески улыбаясь, заметила я, а про себя подумала: а ещё как отчима и двоих мужей… Наше, наше это имя!
- Найди-ка пару стаканов, Сандро.
Он мигом принёс пластиковые стаканчики, я налила по чуть-чуть и протянула один ему: «Давай, за знакомство!».
Его пришлось упрашивать, я повторяла одну и ту же фразу: «I’m responsible for everything », он продолжал  твердить о штрафах и увольнении. Но после выпитого коньяка в момент сдулся и молча полез в настенный шкафчик – крутить настройки, а я нахально требовала: «Семнадцать!».
С первого же отпечатка стало ясно, что мы на правильном пути. Сандро тоже повеселел, удивлённо приговаривая: «Так никто никогда не делал… но что скажет главный технолог?». Позвали технолога, он дал добро и что-то прибавил по-итальянски, а Сандро согласно кивнул. Когда из печатного станка выехал лист с плотными чёрно-белыми фотографиями и мелкой фактурой полутонов, я воскликнула: «Отлично, Саня!».
Перевод не требовался. Сандро, подогретый успехом и коньяком, солидарно улыбался, показывая большой палец. Что не помешало ему – видимо, по совету технолога –  требовать подпись на каждом печатном листе.  Значит, отлучаться мне никак нельзя. Теперь, когда выяснилось, что с профилем печати всё нормально, не хватало ещё погореть на случайностях.
Все три дня я приходила в типографию «Октавиус», как на работу, и вместе с Алессандро колдовала у печатного станка. Мы обедали с ним в типографской столовой, под любопытными взглядами сотрудников, а вечерами я ужинала одна в гостиничном кафе, гуляла перед сном по мощёным  красной плиткой аллеям и ложилась в десять, чтобы с восьми утра быть на рабочем месте. 
Когда последний лист был отпечатан и подписан, я пожала руку Алессандро и со словами «Грацие, арривидерчи!» навсегда покинула этот городок, название которого так и не удосужилась узнать.   
Месяц спустя тираж «Петербургского слитка» прибыл в наше издательство. Он был безупречен: туманы нежны, жёсткие тени черны, осенняя листва багряна. Книги собрали в футляры из белого пористого картона. На первой сотне «Слитков» предстоит поставить наши с Иваном подписи и порядковые номера – это эксклюзив.
И всё. Мы расстанемся с нашим детищем, и каждый окунётся в гущу новых дел.
Оказалось, это ещё не конец. Пока я в Италии крутилась у печатного станка, Всемирный клуб Петербуржцев решил сделать презентацию –  и не где-нибудь, а в Эрмитаже. Уралов придумал сценарий, по которому каждый альбом представлялся в отдельном зале. Фуршет и напитки будут соответствовать идее: «Наедине с собой» – под белое вино, «Тревожный город» – под водку,  «Фрагменты декораций» – под коньяк и ликёр… с соответствующими закусками.
- Что, прямо в Эрмитаже будем распивать? – поразилась я.
- Да не в музее, а в ресторане «Эрмитаж», под аркой Главного штаба, -  засмеялся Иван, - там как раз три зала. Сам Пиотровский будет открывать презентацию.
До чего же я всего этого не люблю! Речи, неискренние и скучные, фуршеты – и кто придумал стоя есть и пить! – незнакомые люди с приклеенными улыбками… А тут ещёвозникли споры вокруг приглашений. Клуб Петербуржцев ратует за своих членов, мы с Иваном – за фотографов и художников, Дудукин с Гришечкиным – за чиновников, преимущественно   московских.  Правда, сам Пиотровский – весьма обаятельный и, по слухам, человек с юмором.
В назначенный день мы с Иваном зашли под арку, через которую вооружённые солдаты и матросы штурмовали Зимний.
- Имей в виду, надо будет короткую речь сказать, - предупредил Иван. Хорошо, что не сообщил заранее, иначе бы ночь не спала. А теперь волноваться поздно.   
Посетителей –  море. Краем уха я слушала выступления и ни слова не понимала. Всё на полном серьёзе, народ внимает с почтительно-каменными лицами. Вот заговорил Иван –  благородные, взвешенные слова, убедительные интонации, вдохновение… Гости отмякли, заулыбались. А мне-то что говорить? Иван советовал: поблагодари тех, кто помог нашему проекту. И всё? Тогда это два предложения…
Тут все в очередной раз захлопали, и я оказалась у микрофона. Заготовленная фраза выскочила из головы, к тому же дико слепили вспышки фотокамер.  Я молча смотрела на толпу, притихшую в ожидании.
Ладно, с благодарностями ещё успеется. Почему бы не рассказать о нашем тандеме? Мы с Иваном похожи: редкое сочетание романтизма и практичности. Но мне легче говорить про Уралова. О том, как он объясняет, одновременно рисуя. Без стопки бумаги под рукой беседу не начнёт... И теперь его «разговорами» забит шкаф в моём кабинете…
Заметив улыбки, я вдохновляюсь и зачем-то рассказываю, как Иван позвонил, лёжа на мостовой со сломанной ногой … А потом про итальянского печатника, согласившегося нарушить правила после рюмки коньяка. Тут все засмеялись, захлопали, и на этом вступительная часть закончилась. 
Разрезать ленточку должен был Пиотровский. Мы с Иваном стояли по бокам, и нам было видно,  что ленточка не поддаётся, ножницы абсолютно тупые. Пока официант бегал за другими, Михаил Борисович, лукаво взглянув на нас, с усмешкой произнёс: «Начало весёлое».
Ленточку наконец разрезали, и народ хлынул в первый зал. Посреди него на круглом столе лежали эффектно раскрытые экземпляры Белой книги "Петербург. Наедине с собой". Вокруг – столики с бутылками белого вина и восхитительными на вид закусками.
Иван взял слово, но до меня доходили лишь отдельные фразы: о прогулках белыми ночами, об одиночестве человека в туманном, миражном городе. И вроде как без вина не обойтись. ТутТут все стали налегать на угощение, а Уралова окружили репортёры.
Потом перешли в другой зал – представлять альбом «Тревожный город». Иван снова произнёс речь, и хотя о водке в ней не было ни слова, сам собой напрашивался вывод, что в таких мрачных закоулках не мешало бы выпить. Заставлять никого не пришлось, языки развязались, публика гудела.
Третий зал с коньяком помню смутно… Как всегда на подобных мероприятиях, мне не удавалосьудаётся ни поесть, ни попитьтольк. Ивану, как выяснилось, тоже. К нам подходили корреспонденты, поздравляли знакомые и незнакомые люди. Особенно доставалось Уралову, которого одолевали сразу несколько телевизионных каналов. 
Он с трудом вырвался от них и сказал, оглядываясь по сторонам: «Слушай, я ужасно голодный, давай поедим чего-нибудь». Но все три зала были уже закрыты, за дверями слышался звон убираемой посуды. Работало только кафе-мороженое, где надо было платить, но ни у меня, ни у Ивана денег почему-то не оказалось. Выручил фотограф Жора Шабловский, он купил нам по порции мороженого и бокалу шампанского. «А дома есть котлетки из щуки, - вспомнила я, - двинули ко мне?». Но Ивана тоже ждал накрытый стол, и мы разъехались по домам…
На этом закончил существование наш творческий союз. Но не наша дружба.
Что касается книг… о них было известно очень мало:
весь тираж закуплен правительством Москвы,
в книжные магазины «Петербургский слиток» не поступал,
типография «Октавиус» прислала благодарственное письмо за помощь в отладке печати книг системы «Квадрифолио».
Последнее, пожалуй, для меня было самым важным.
 
13. СЕВЕРНАЯ ПЧЕЛА
Юбилейные торжества стихли, наступили рабочие будни. Мы с Иваном почти не виделись – у каждого свои дела, и то общее, что почти два года объединяло нас, осталось позади. Так мне казалось, хотя Уралов уверял, что работает над продолжением «Петербургского слитка», с Гришечкиным на связи, и тот обещает…
Я же была уверена, что Иван заблуждается, и на то были свои причины. Во-первых, он не в курсе наших, мягко говоря, разногласий с директором «Невы» Дудукиным, во-вторых, недооценивает фактор изменения своего статуса.
Должность Главного художника Уралов получил по рекомендации бывшего мэра Анатолия Собчака. С тех пор прошло десять лет, договор закончился, Собчака нет в живых. С Валентиной Матвиенко Иван не сработался – что не удивительно – и оставаться на новый срок не собирался.
- При Собчаке приходилось прыгать в высоту с шестом, –  сказал как-то Иван, когда мы сидели у меня в кабинете за чашкой кофе, –  при Яковлеве планка была гораздо ниже, Матвиенко заставляет прыгать через стек, как на Федотовской картине «Анкор, ещё анкор!». Но я не пудель, прыгать не стану.
Иван хоть и остался членом Градостроительного совета, но городской рекламой, в том числе, подземной, больше не заведовал. Проще говоря, визы Уралова на документах не требовалось, а значит, подземный король Гришечкин с его «Метрономом» больше от него никак не зависел.
- Это всё не важно, - возражал Иван, - они поддержат мои идеи, потому что им это интересно. К тому же, если ты помнишь, у нас с «Невой» договор на выпуск девяти альбомов, пусть выполняют.
Договор… Знал бы Иван, как легко нарушается любой договор, лишь только он становится невыгодным… Юбилей Петербурга прошёл, кому они нужны, такие дорогущие книги? Иван  на Гришечкина кивает: Виталий теперь –  глава «АСТ», крупнейшего книжного холдинга, он всё может.
Видимо, Уралов всё же высказал Гришечкину некоторые опасения, потому что Виталий неожиданно позвонил и предложил встретиться втроём – он, я и Уралов – в офисе «Метронома», чтобы обговорить дальнейшее сотрудничество. 
Ну не видела я веских причин для нашего сотрудничества! Вкладываться даже в гениальные идеи после огромных затрат на проведение 300-летнего юбилея города? Без коммерческой выгоды, а, главное, не нуждаясь более в подписи Уралова? И почему собираемся в «Метрономе», а не в «Неве»?
Первым делом Гришечкин предложил создать под эгидой «Метронома» новое издательство, куда мы втроём входим учредителями. Дудукин нам не нужен, - заявил Виталий, - у Марины есть своё производство, с тебя, Иван, идеи и план, с меня финансы и сбыт. Есть заинтересованный спонсор, крупный книготорговец.
Тут моя подозрительность несколько ослабла, Уралов же глядел орлом и ободряюще улыбался. Подписывая учредительные документы нового издательства «Северная пчела», мы заодно подмахнули и акт о расторжении договора с «Невой». На эти самые девять альбомов.
Дальнейшие события изложены в «Сказке о пчёлке», которую я написала в надежде что-то изменить, прекрасно понимая, что изменить уже ничего не получится.

Сказка о пчёлке
– Я духов вызывать могу из бездны!
– И я могу, и каждый это может.
Вопрос лишь в том, появятся ль они.
Cтанислав Eжи Лец.

Собрались как-то Гениальный Финансист, Маститый Художник и Опытный Полиграфист и подумали: а не создать ли нам кумпанство?
– Я, - сказал Гениальный Финансист, - могу заработать денег и для себя, и для других, особливо в книжном деле. За моей спиной стоит Кит-Богатырь, он настоящий дока по этой части, и деньжата у него водятся в избытке.
– Я, - задумался Маститый Художник, - конечно, в денежном вопросе слабоват, но зато меня посещают пользительные мысли о книжках, чтоб людям интересно было и к родному городищу чтоб любовью преисполнялись.
– Ну, а мне, - вступил в разговор Опытный Полиграфист, - сам Бог велел всё, что ты, Маститый художник, надумаешь, и с твоей, Гениальный Финансист, помощью на свет производить.
На том и порешили. Кумпанство назвали «Пчёлка», потому как это дело зело кропотливое, требует особого деликатного подхода, и спервоначалу нужно подумать, а потом с чувством, с толком, с расстановкой приступать. Благославясь, по рукам ударили и разошлись по домам на ночёвку.
Не мешает сказать, что Гениальный Финансист был ещё и Гениальным Рекламистом, хушь на земле, хушь под землёй. Там он, в основном, своими финансами и заведовал. И, надо заметить, весьма успешно.
Что касается Маститого Художника, то с ним тоже было всё не просто. Помимо того, что он был Маститым Художником, он ещё прозывался Главным Художником, а это не хухры-мухры. Маститых Художников много, а Главный – только один. Хотя Гениальный Финансист уверял, что сей факт к ихнему кумпанству не относится.
Про Опытного Полиграфиста особливо и сказать нечего, разве что знались они с Маститым Художником с младых ногтей, в одной Alma Mater когда-то обучались, так что по части всяких малярных затей понимали друг друга с полуслова.
Так вот, легли они спать, а утром просыпаются и айда по своим делам. Гениальный Финансист деньги добывать, Маститый Художник – писать на благо вверенного ему городища, Опытный Полиграфист – мастеров направлять, чтобы красиво печатали и про доход не забывали.
А у Маститого Художника был сын, тоже художник, но по домам. Вот Маститый Художник и предложил: братцы, нам всем недосуг, пусть мой сын нашим кумпанством рулит и всё, что мы тут затеяли, в жизнь претворяет, а перед нами отчёт держит. Пущай он будет Главный Дилехтур. На том и порешили.
Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Поначалу всё сборища устраивали, мозговали промеж собой, какие надобны народу книжки. Составляли, так сказать, Книжный План, чтобы его Кит-Богатырь мог одобрить и денег ссудить. Маститый Художник толковых людей приглашал, что задумки имели и до работы были охочи. Опытный Полиграфист своими мыслишками делился, потому как разных книжек понаделал немало. Главный Дилехтур челноком промеж них сновал, каждое слово записывал и Гениальному Финансисту показывал: смотрите, мол, зреет дело, того гляди, шапкой за края перевалит.
Вот, значит, напрудили они разных замыслов великое множество. А кто будет решать, какие хорошие, которые не в убыток придутся?
- Не боись, други! - успокоил Гениальный Финансист, - Лепи, что на душу ложится. Доверяю я вам, как самому себе. Кит-Богатырь отбор учинит, а ежели что ему не покажется, так у меня свои, подземные источники есть.   
Тут соратники давай сызнова закидывать сети, да старые замыслы оттачивать.
Надобно сказать, что служба Главного Художника такова, что он не токмо мог дозволять на стенах городища что-нибудь эдакое учинить, но и людей, болеющих за красоту, обязан был выслушать и помочь, ежели они что обчеству полезное предложат. И хотя казны он своей не имел, зато его все уважали и на слово верили. А ещё дар у него был особый. Так он умел взглянуть на чужую задумку, под таким углом её повернуть, что становилась она неузнаваемой, даже автор её признать не мог. И доверяли ему люди, потому как умел Маститый Художник нужную огранку камешку придать, что цены он становился немереной.
Долго ли, коротко ли их труды продвигались, про то история умалчивает. Главный Дилехтур аж в поту весь, меж товарищами бегая и ведя учёт ихним стараниям. Наконец, предстал пред очами наших героев Великий Книжный План. Все сердца затрепетали, уста замолкли. Тут Гениальный Финансист и говорит:
- Други мои! Это не Книжный План, а сокровище, доселе невиданное. Зуб даю, негоже Киту моему заспинному такое на откуп отдавать. Ведь он, упырь, всю кровушку из нас выпьет, а навар себе заберёт. Не допущу этого! Сам деньги найду, тем более что они у меня есть. Скажите-ка по-быстрому, сколько вам спервоначалу надобно, чтобы дело запустить?
Тут вся братия возликовала: кому охота чужому дяде кровно заработанное отдавать! Главный Дилехтур пустился в расчёты. Маститый Художник своих людей обрадовал: скоро, мол, братцы, возьмёмся за дело.
А опытный Полиграфист тем временем отъехавши был. Любил он летом в глушь, в Тьму Тараканью забираться, чтобы на вольном воздухе от городища отдыхать. А чтобы кумпанство без него, не дай Бог, не встало, велел соратникам по «Пчёлке», коли нужда в том появится, своей печатней распоряжаться.
Вот, значит, время проходит, осень наступает. Прибывает Опытный Полиграфист из своей Тьмы Тараканьи и ничего понять не может. Сильно погода поменялась. Какой-то климат сделался тяжёлый. Ну, как, спрашивает он, идут дела? А никак, - ему говорят, - всё Книжный План утрясаем, да избу справную под кумпанство ищем.
- А чё так кисло? - интересуется Опытный Полиграфист.
- Дык чего-то мы по деньгам не понимаем, откуда их брать, - отвечает ему Главный Дилехтур.
- А как же Гениальный Финансист? Он ведь божился, что за сим дело не станет.
- Дык он и не отказывается, да папеньку чтой-то сомнения берут, вроде и самим надо подкинуть в общий котёл, - объясняет Главный Дилехтур.
- Вот это дела! - удивляется Опытный Полиграфист, - ведь спервоначалу вроде всё ясно было: Маститый Художник –  лучшие задумки собирает, Гениальный Финансист деньгу на верное дело добывает, я – всё это в монускрипты облекаю. А навар поровну.
- Дык Гениальный Финансист чё говорит. Мол, ты. Опытный Полиграфист, зело большие деньжищи надумал хапнуть через свою печатню, пока мы тут за бесплатно горбатимся. Есть, мол, другие полиграфисты, не такие фуфыристые, за копейку всё сделают.
- Вот это здрасьте, - почесал голову Опытный Полиграфист, - Мы ж на то и «Пчёлку» сотворили, чтобы в ней совместно прибыля получать. А уж где что сподручнее будет делать, вместе порешим. Для чего-то моя печатня и дороговата, а в чём-то лучше и не жмотиться, чем потом перед людьми срамиться, да книжками печи топить. Дык почему сейчас-то этот затык вышел? Уж год минул, как обо всём порешили. Али пока я в глуши сидел, у вас тут что-нибудь произошло?
- Да произошло тут кое-что. Но к нашему делу это не относится. Наоборот, Гениальный Финансист полагает, что для дела это даже лучше, - вступает в разговор Маститый Художник.
- Не томи душу, говори, что случилось, - обеспокоился Опытный Полиграфист.
- Устал я быть Главным Художником, не могу больше, как блоха, через верёвочку прыгать. Уйду скоро, вот пару месяцев ещё отсижу и подамся в вольные маляры.
- Вот так суприз! Тогда понятно, почему дело встало. Ну, братцы, гиблое наше кумпанство, пропадёт «Пчела», сердцем чую.
Тут Маститый Художник с Главным Дилехтуром на Опытного Полиграфиста навалились: не прав ты, брат, ведь Гениальный Финансист не отказывается, только хочет, чтобы по чести всё было. Он, де, собирается тугамент подготовить, из которого всё нам ясно станет.
- Ну, что ж, пущай готовит, - молвил Опытный Полиграфист, а сам рукава засучил, да за работу – только печатные доски заскрипели.
Маститый Художник с Главным Дилехтуром тоже каждый на своём поприще стены воздвигают. Гениальный Финансист же пуще прежнего деньжищами шурует, товарищам обещает: погодите, други, разрожусь тугаментом, всё по местам расставлю. Вот тогда и начнём.
Уж и мухи белые залетали, близился срок, означенный Маститым Художником выхода его на вольные хлеба. Говорит он Гениальному Финансисту: «А что, брат, ведь когда я Главным-то Художником быть перестану, я ж тебе тогда не нужен, поди, буду? С «Пчёлкой»-то что тогда станется?
-  И думать так не моги, - тот ему в ответ. - Я жду не дождусь, когда ты с нашести слезешь и за работу всерьёз возьмёшься.
Тут Маститый Художник умилился, будто свет неземной озарил небеса.
- За городище своё радею, а не славы алчу, - молвил Маститый Художник, смахнув слезу. - И не будучи служивым человеком могу много пользы обчеству принесть.
Вот как-то накануне Сочельника гонец к Опытному Полиграфисту: давай, мол, одевайся, тугамент готов, все в сборе, тебя токмо ждут. Вздохнул Опытный Полиграфист, потому как в это время завсегда много работы, но на сходку пошёл. Правда, Гениального Финансиста там не было, видать, он заботами пуще других был отягощён. Но зато пришёл от него обещанный тугамент, каковой надобно было обсудить.
Ах, до чего проста была та бумага! Даже странички не заняла. Никакой речи в ней не шло ни об чудесном Книжном Плане, над которым трудился Маститый Художник и другие светлые умы, ни об идеях, столь любезных прежде всем соратникам. Бумагу ту можно было привязать и к маслобойне, и к пивоварне. И гласила она следующее: ежели кто один деньги дал, да потрачены они были без пользы, то другие, согласно долям, отдать должны в срок, не позднее...
А как с пользой потратить, про то ни слова сказано не было. Пригорюнились тут друзья-товарищи, больно жалко им стало Плана Книжного, а пуще того –  задумок, что в нём засветились. Да перед людьми стыдно, кому работу по душе обещали. Заскучали они по тем временам, когда за спинами стоял Кит-Богатырь, что дело мог вытащить и денег обратно не потребовал, хотя бы и крови, наверно, выпил изрядно…
(продолжение следует).

Но никакого продолжения не последовало. Небольшой шанс оставался: вдруг Гришечкин прочтёт, ему совестно станет, и он на что-нибудь денег выдаст. Хотя бы на то, что обещала нам «Нева» - выпустить девять альбомов.
Ах нет, всё не так! Нисколько не надеялась я на совесть Виталия, скорее хотела спровоцировать, чтобы показался, каков он есть. И чтобы Иван, наконец, прозрел и понял хитрые правила игры «подземного короля».
Гришечкин в очередной раз на собрание не приехал, в чём я почти не сомневалась. Прочитала «Сказу о Пчёлке», Иван ухмылялся и качал головой. По всему было видно – согласен он со мной. Но  Егор, получивший должность и руководящие полномочия, предлагал всё-таки не терять надежды и поумерить аппетиты – последнее было явно обращено ко мне. «Да кто ты такой? – весело парировал Иван, - Ты всего лишь “дилехтур” и права голоса не имеешь». На том дело и закончилось…
А через пять лет, в марте 2009 года, на Гришечкина напали двое. Пасли в торговом центре, на выходе профессионально ударили по голове. Реанимация в Военно-медицинской академии, две операции, долгое время лежал в коме. Виталий остался жив, однако напрочь утратил подвижность  и разум.
Мы жалели и Гришечкина, и себя. Всё же именно с его природным авантюризмом связана была двухлетняя история «Петербургского слитка» и наши труды, которые Иван сравнивал  с созданием большого монументального произведения: мозаики или фрески.  Удачное название «Северная пчела» Уралов использовал для своей архитектурной мастерской, которая воплотила самые трудоёмкие и ответственные архитектурные объекты Санкт-Петербурга.

Часть 4. На скорости
2003-2005 гг.
***
Навести бы порядок, ей-богу,
И все лишнее с полок убрать,
И пойти в обучение к Блоку,
Справа ручка, а слева тетрадь.

А все эти поделки, подарки
Отнести на помойку — долой!
Хороши петербургские арки
С их прохладой и тенью сквозной.

Хороша в отдаленье колонна,
Невский блеск и ускоренный шаг.
Жизнь пуста у него и бездомна.
Я ошибся: бездонна! Пусть так.
2015 г.
Александр Кушнер

14. ВЕРШИТЕЛИ СУДЬБЫ

 2003 Мой юбилей, Дольский, похищение
Мне по жизни везёт. Особенно на интересных людей. Оглядываясь назад в поисках тех поворотных точек, которые вывели меня на литературную тропу, я обнаружила, что мою творческую судьбу решили три знаменитых литератора, три Александра. В том не было ничего удивительного: это было наше, семейное имя: так звали моего отца, отчима и двух мужей. Если кто-то представлялся Александром, Сашей, то вызывал у меня особый интерес…
Писать я начала ещё в школьные годы. Поначалу стихи, которые я записывала в общую, с жёлтой коленкоровой обложкой, тетрадку, сопровождая рисунками, потом рассказы –  всегда фантастичные. Тем не менее, литературное поприще мне не светило. В семье мои писательские способности во внимание не принимались, считались детским увлечением. Но я продолжала сочинять.
После восьмого класса бабушка направила меня в техникум Лёгкой Промышленности – осваивать профессию модельера. Бабушка частенько вспоминала, что те, кто умели шить, выжили в блокаду, и сначала маму, а потом и меня определила к этому полезному ремеслу. В техникуме должны были реализоваться и мои художественные таланты – рисунок являлся одним из главных предметов.
Был там и драмкружок, куда я, конечно, сразу записалась. Тогда молодыми умами владел ТЮЗ, Театр Юного Зрителя, который в шутку и с подтекстом называли БДТ  – Бывший Детский Театр. Возглавлял его Зиновий Яковлевич Корогодский, Зяма. Руководитель драмкружка, Олег Мендельсон, был его учеником, очень талантливым. Олег меня хвалил и даже назначил помрежем. Тогда я и вручила ему свою жёлтую тетрадку. Он прочёл и предложил показать её Александру Володину, на тот момент уже маститому драматургу. Его спектакль «Пять вечеров» с аншлагом шёл в БДТ. Настоящем БДТ.
Вердикт драматурга был таков: «Стихи неплохие, но рисунки нравятся больше». Он даже попросил нарисовать для него один из сюжетов. Так Александр Володин «отговорил» меня от литературной карьеры. И я поступила в Академию Художеств на факультет книжной графики.
Вторым вершителем моей судьбы был Александр Дольский, поэт и бард, к тому же, хоть и самодеятельный, но талантливый художник. А главное, мой друг.  То, что на страницах романа он предстаёт порой в нетрезвом виде, никак не умаляет его достоинств, как и значительной роли в моей литературной судьбе. Рассматривая подаренную мной книгу «Сны Петербурга», Дольский произнёс:  «Картинки неплохие, но стихи нравятся больше. Есть просто очень хорошие». Значит, всё-таки моя настоящая судьба – литература! Надо писать. Но о чём?
Ну, хотя бы о себе!
Однажды в столовой издательства я рассказала о том, как мы отбивали у «тамбовских» купленную технику, и Таня-повариха воскликнула: «Ничего себе, в какие вы попадали переплёты! Почему бы вам не написать об этом?».  Так появился рассказ «Бандитский наезд». Для памяти я набросала список других интересных историй, чтобы впоследствии изложить их на бумаге. Но дела всё время отвлекали.   
На тот момент, чтобы не отвлекать от дел Уралова, я  решила в одиночку работать над продолжением «Петербургского слитка». И название придумала: «Петербург. Сны и реалии». Подбирая к сюжетам поэтические строки, набрела на томик стихов Александра Семёновича Кушнера и поняла: это нам подходит! Мы познакомились.  Кушнеру идея понравилась, и он разрешил использовать свои стихотворения.
Макет книги уже был готов, а денег на издание так и не нашлось. Надежда на Комитет по печати рухнула – впервые нам отказали в субсидии. Было неудобно перед Александром Семёновичем, но он всё понял правильно. Как вообще понимал жизнь и считывал житейскую правду, переливая её в светлые и мудрые строки. Я осмелела и послала Кушнеру свой рассказ с просьбой показать при случае кому-то из прозаиков. На другой день от него пришёл ответ.
«Марина, прочёл семь присланных Вами страниц. Я не считаю себя вправе судить о прозе, поскольку не пишу её и квалифицированно могу говорить только о стихах. Тем не менее, присланный Вами текст мне показался интересным и хорошо написанным. Правда, такие "бандитские" сюжеты сейчас в большом ходу, и почему-то ими увлекаются прежде всего писательницы, например, Елена Чижова, сильный прозаик, возглавляющий наш петербургский Пен-клуб. Мне кажется, Вы могли бы к ней туда зайти и  показать свой рассказ. С уважением, А. Кушнер».
В Пен-клуб я не пошла, решив, что с одним рассказом заявляться несерьёзно. И тут вспомнила о составленном списке моих опасных, смешных, а порой грустных «похождений», которых за пятнадцать лет случилось немало. Ведь из них может получиться целый роман о художнице, занявшейся бизнесом! Заголовок придумался сразу - «Похождения бизнесвумен».
Началась работа. За полгода я накатала две сотни страниц, но до превращения художника в предпринимателя так и не добралась. Почему-то события, предшествующие восхождению на деловой олимп,  казались более важными – а возможно, таковыми и были. В культуре  тогда шли крутые разломы. Андеграунд вышел на сцену. Кто был никем, тот стал всем! Происходило много необычного и знаменательного, что выпадало из канвы моей личной истории. Но как это всё совместить?
Провидение и тут не оставило меня. На углу Среднего проспекта и 13-ой линии мне встретился знакомый журналист, Александр Полищук. Оказалось, в молодости он был ещё и рок-музыкантом, а в годы перестройки вёл дневник. В результате недолгих переговоров, некоторые страницы этого дневника отлично вписались в мой роман, разбивая его живыми сценами из артистической тусовки. 
Примерно в это же время в «Русской коллекции» появился Сева Шелохонов, с которым мы работали у Виктора Резникова в «Рекорде», - музыкант, врач, а на тот момент американский продюсер. Он кропал мемуары и пришёл посоветоваться насчёт их издания. А почему бы не включить в роман и Севкины воспоминания? Шелохонов всегда был гораздо более политизирован, чем я, и его «закадровый голос» мог задать верное ощущение эпохи.
Сева с энтузиазмом принял моё предложение и разрешил брать из его рукописи всё, что подходит по теме. И уже по собственной инициативе написал пространное вступление под заголовком «Это Марина Важова», которое пришлось сократить и выкинуть оттуда все намёки на романтическую связь героини с американским кино-продюсером Майклом Муллали. Что очень огорчило Севу, поскольку он имел прямое отношение к нашему знакомству. 
Рукопись по объёму уже тянула на хороший том, а я лишь приступила к теме собственного бизнеса. Моё обычное тяготение к «сериалу»… Ладно, пока издадим и запустим в продажу первую книгу - «Крутые 80-е», я возьмусь за вторую – «Лихие 90-е». 
Вёрстку делал Юра Зубач, с которым любили работать все авторы. Покладистый характер, плюс профессионализм верстальщика и хороший вкус. За обложку  взялась Неонилла Лищинская, Неля, художник-плакатист, друг и боевой соратник ещё со времён «Рекорда». По моей почеркушке она вырезала линогравюру: с крыши Зимнего дворца вниз головой падает одна из статуй. Вернее, главная героиня летит в символическую гущу событий. 
Можно издавать книги, но как донести их до читателя? Книготорговля повсеместно подчинена нескольким издательским холдингам, независимыми остались книжная ярмарка в ДК им. Крупской, так называемая «Крупа», и «Дом Книги» на Невском. В эти торговые точки я и обратилась. В «Доме книги» устроили презентацию с афишей на входе. Года через два такое и представить уже было невозможно – туда пришло новое руководство, мечтавшее перепрофилировать крупнейший книжный магазин во что-то более доходное. 
Второй том «Похождений», «Лихие 90-е», написался быстрее. На этот раз каждая часть романа предварялась письмами моих Тобольских друзей: Валеры Дашкевича и его жены Ольги Родионовой, перебравшихся в Штаты в середине 90-х. Валера и Лёля были поэтами и журналистами, но в Америке оказались никому в этом статусе не нужны. Да и ни в каком не нужны. На фоне их неудачных попыток встроиться в американскую действительность мои «похождения» смотрелись весьма оптимистично. Тогда мне казалось, что Дашкевичи много потеряли, покинув Родину. Впрочем, мне и сейчас так кажется. 
Тираж двухтомника быстро разошёлся, пришлось делать допечатку. Отклики были разными. Одни искренне удивлялись, другие скептически  пожимали плечами, кому-то подобное было знакомо по личному опыту. Володя Михайлов, владелец и редактор небольшого издательства его же имени, для которого «Русская коллекция» разрабатывала обложки учебных пособий, с иронией воскликнул: «Это разве наезд? Никого не убили, даже не стреляли. Вот, помнится, в нашей конторе было…». Да, если бы мы такими делами занимались, и в нас бы стреляли. А наезд – он на то и наезд, чтобы потом было с кем договариваться.   
Михайлов тоже решил писать мемуары. «Это будет мужская книга, без соплей и сантиментов. Подлинный мир конкурентной борьбы, необъявленная война, хищный оскал дикого капитализма. Не для слабонервных», - добавил он и шмыгнул носом. Вообще-то Володя был добрый парень.

15. ЕЛЕНА КЕЛЛЕР. ИМПЕРСКИЙ ПЕТЕРБУРГ
Михайлов возглавлял издательство, выпускающее учебную и методическую литературу. На языке полиграфистов – «чернушку», поскольку внутри печать была чёрно-белая, и только обложке, несущей кроме информационной нагрузки ещё и рекламную, полагалось быть цветной и привлекательной. И мы обеспечивали ему эту привлекательность за небольшие деньги, поскольку он был не привередливый, принимал заказ с первого раза и нервы не мотал. Не то что некоторые, освоившие программу Coreldraw – на сленге профи «корявые дрова» - и воображающие себя дизайнерами.
Но однажды Михайлов принёс заказ на совершенно не свойственную его профилю книгу – «Парадный Петербург», к тому же задуманную в форме альбома, полноцветного, в твёрдом переплёте.  Мы сразу поняли – у Володи появился серьёзный клиент.  Такое бывает, заказчик порой совершенно не по рангу попадает этажом ниже – не отказывать же ему! Книгу отдали Кате Мельник, лучшему дизайнеру, а Михайлову назначили цену в два раза выше, но нисколько его этим не огорчили. Чувствовалось, что с бюджетом у него проблем нет. 
И тут пошла чехарда: что бы Катя ни сделала, - всё не подходило Володиному клиенту. Когда же мы, потеряв терпение, хотели отказаться от заказа, Михайлов взмолился: «Прошу вас, как своих друзей, заберите от меня эту привереду! У неё семь пятниц на неделе! Я не разбираюсь в таких делах, больно уж это всё тонко…  С деньгами у неё порядок, надёжный спонсор. Мне ничего не надо, только помогите, а то я третью ночь не сплю!».
Привёл знакомить. Сидим в моём кабинете вчетвером: я, Таня Худякова, повышенная в должности до исполнительного директора, Володя и элегантная дама, Елена Эрвиновна Келлер. Подходящее имечко! От него так и веет кринолинами, рединготами, лорнетами и прочими аксессуарами из прошлого. Она же и автор книги, к тому же кандидат культурологии и страстный поклонник Петербурга XVIII-XIX вв. Но только аристократического! Про остальное не знает и знать не хочет. Держится достойно, в разговоре сдержанна, с Володей приветлива, без надменности или панибратства.
Он же сидит красный, как неопытный мошенник, совершающий подлог. На его всегда добродушном круглом лице – смесь неуверенности и надежды. Короче, Володя дёргается.  И только передавая свою мучительницу с рук на руки, облегчённо выдыхает.  На все заверения – теперь уже бывшей клиентки – что они, конечно же, ещё увидятся, что ей очень приятно с ним было работать и, возможно, в будущем… на всю эту сугубо аристократическую, а значит, по сути лживую хренотень, он отвечает лишь энергичными кивками и косящим в сторону двери взглядом.
Вот так Елена Эрвиновна Келлер появилась у нас, привнеся свои порядки, доселе в «Русской коллекции» невиданные. Она не скрывала своей радости, что наконец-то нашла нужного издателя. Импозантная, весьма полная, с волнистой стрижкой волос цвета красного дерева, в чём-то мягком и лиловом, с элегантными украшениями, Елена Эрвиновна царственно прохаживалась по нашему почти дворцовому залу. Время от времени она присаживалась на офисные стулья, грациозно отставив ножку в изящном ботинке. Голосом, привыкшим говорить с аудиторией – Келлер преподавала в двух институтах – она произносила фразы, наполненные, в зависимости от ситуации, либо конкретным, однозначным смыслом, либо порхающими междометиями, которые можно было трактовать как угодно.
Статус члена Союза Художников в сочетании с безграничной властью в издательстве настроили Елену Келлер во всём мне доверять. Похоже, она полагала, что я – вследствие своего академического образования – хорошо разбираюсь в эпохе, которой она посвятила всю жизнь, и смогу донести Кате, «абсолютно неграмотной и, видимо, никогда не бравшей в руки книгу», смысл авторских пожеланий.
Сразу скажу – это был великий компромисс. Келлер во многом заблуждалась: я плохо разбиралась в её любимой эпохе, а Катя, конечно, была начитана, но тоже на другую тему. В одном Елена Эрвиновна была права: мой авторитет в «Русской коллекции» по части издания книг был непререкаем.  Всё же я закончила книжную мастерскую Академии художеств! Что касается её взглядов на то, как должна выглядеть книга, они были дилетантски наивными и подчас для дела вредными. Не вдаваясь в подробности, замечу – в результате уступок и нажима, а также благодаря качественной латвийской печати, первая наша совместная книга получилась очень даже приличной.
Уникальным вкладом Елены Эрвиновны был новый взгляд на то, как брать деньги на издание. То, что предлагала Лена – теперь уже Лена, ведь мы подружились – в корне отличалось от обычного спонсорства, когда какой-нибудь олигарх, не чуждый прекрасному, сбрасывает с барского плеча необременительную для него сумму. Такие спонсоры у нас  тоже водились, особенно в сибирском нефтегазовом регионе.
Суть её метода была такова. Она пишет историю, к примеру, праздничных торжеств в Санкт-Петербурге, разбивая её на отдельные темы: военные и морские праздники, светские увеселения, торжественные застолья и прочее. В тексте всплывают компании, которые всё это в прошлом обеспечивали.
А потом начинались переговоры с современными фирмами, которых можно было бы назвать продолжателями традиций тех компаний. Им предлагалось поместить в соответствующем месте книги разворот (или два) про их достижения и купить часть тиража для подарков клиентам и сотрудникам. То есть спонсорство заменилось изданием по подписке. Для поднятия престижа в глазах спонсоров Келлер заранее договаривалась о публикации в книге статей от крупных музеев и первых лиц города.
Даже не понимаю, почему Володя Михайлов отказался работать с Еленой Эрвиновной! Ну, посудите – автор всё делает сам: пишет, подбирает иллюстрации, добывает деньги! И обеспечивает издательству престижную серию книг по культуре дворянского быта Санкт-Петербурга!
Переговоры со спонсорами всегда вели двое: Лена Келлер и Таня Худякова. Первая, как автор, излагала замысел книги и возможное  участие в ней уважаемой компании, вторая в выгодном свете представляла наше издательство и обосновывала финансы. На пальцах это дело не продвинуть, тут нужен образец. Именно для печати таких образцов, которые я назвала «пилотниками», мы купили цифровое печатное оборудование. Он помогал уже тем, что имел законченный вид. Предполагаемый спонсор мог его полистать, показать коллегам. 
Вооружившись «пилотником», Лена с Таней шли, к примеру, в компанию «Адмиралтейские верфи», у которой вслед за Санкт-Петербургом тоже предстоял 300-летний юбилей, а, значит, намечались большие торжества. Игнорируя всяких помощников, добирались до генерального директора, а дальше уже происходил театр двух актёров для одного зрителя. Дело, как правило, заканчивалось подписанием договора.
Таким образом, решалась и проблема финансирования, и проблема сбыта. Лишь небольшая часть книг попадала в магазины, тут же становясь библиографической редкостью. Не забывались и крупные библиотеки, туда тоже с благодарностями относились экземпляры книг, ведь Лене приходилось по ходу работ пользоваться библиотечными фондами.
Моя роль во всём этом деле была, в основном, миротворческой. Как правило, между Еленой Эрвиновной и Катей Мельник. Лена продолжала изощрённо третировать  Катю, подозревая в ней примитивного дизайнера, в то время, как «её эпохе» требовался настоящий художник! Она показывала «рукодельные» гравюры Алексея Зубова, Ухтомского, каких-то французов и просила придерживаться в оформлении этого стиля. Катя, как истинная мухинка, подобные изыски применительно к дизайну книги не одобряла, резонно полагая, что вполне достаточно всего этого в иллюстрациях.
Как заправскому дипломату, мне приходилось вести беседы и с той, и с другой стороной, для чего вникать в детали, выслушивать аргументы, изобретать компромиссы. Это утомляло и отнимало время. К тому же была опасность потерять Катю, которую раздражали не столько капризы автора, сколько плохо скрываемое презрение. Что говорить – Келлер мысленно продолжала существовать в имперском Петербурге, а всё, что касалось позднейшего периода, а тем паче, современности, скидывала со счетов пальчиками, унизанными старинными кольцами. 
В конце концов, мне всё это надоело. От престижных, к тому же  надёжно финансированных изданий Келлер отказываться нельзя. От Кати Мельник – ни в коем случае: её уравновешенность, квалификация и хороший вкус соответствовали потребностям издательства.  Значит, надо найти посредника, утрясающего конфликты. Таня Худякова на эту роль не подходила – она не разбиралась в вопросах дизайна, а, главное, не имела в глазах Келлер соответствующего статуса.
Статус для Лены был решающим фактором уважения. С некоторых пор я вообще стала подозревать, что к Тане  она относится примерно так же, как к Кате, причислив к малокультурным провинциалкам-выскочкам. А посему использовала её сугубо утилитарно: возить на машине, давать в нужный момент пояснения спонсору, выплачивать гонорар.
Татьяна, как и её муж Миша, действительно, были родом из Кировской области, учились вместе со второго класса, потом поженились и уехали в стольный град Питер – осваивать престижную профессию программиста. Однако судьба их развернула в востребованную полиграфию, и они уже лет десять находились в моём окружении.
И тут мне пришла в голову гениальная идея. Вовсе не статусом выше должен быть посредник-примиритель, а, наоборот, сильно ниже. И ещё. Катя не должна верстать все страницы издания, а только обложку, титульный лист и так называемые «мастер-страницы», в которые закладываются элементы стиля: шрифты, пропорции, детали оформления. Остальные страницы – уже по утверждённому образцу будет делать лучший на свете верстальщик Юра Зубач. А утверждать буду я, директор и главный редактор «Русской коллекции». Естественно, посоветовавшись с автором, что у меня получалось довольно легко, поскольку я профессионально могла обосновать те или иные приёмы.
Дело пошло. Юра безумно понравился Лене своей покладистостью (семь раз переставить картинку с места на место – без проблем!) и невозмутимым спокойствием. Все её дилетантские  просьбы:  сделать пошире или поуже поля, заменить где-нибудь в одном месте шрифт – разбивались о его благожелательно-категоричный отказ – он просто технически не может изменить мастер-страницу (хотя при желании, конечно, мог!). Впоследствии этот метод работы дизайнера исключительно над стилевым решением книги прижился и здорово помог сократить время на издание книги. А заодно и пресечь попытки клиентов что-то резко менять на ходу.
 Надо отметить, что Елена Эрвиновна довольно быстро освоила главные законы книжной вёрстки. Она вообще легко схватывала всё полезное для дела и так же легко расставалась с «капризами», например – острым желанием вставить подходящую по теме, но плоховатую картинку. Лена не желала использовать общедоступные и заезженные сюжеты. Благодаря статусу вип-читателя, а также дружбе с директорами крупных библиотек, ей удавалось брать на дом для сканирования редкие издания из закрытых фондов.
Иногда нам приходилось покупать у музеев право съёмки.  Превратно трактуя закон об авторских правах, хранители культурных ценностей присвоили себе статус владельцев и взялись на этом зарабатывать. Но директора некоторых музеев шли навстречу Елене Эрвиновне, её имя было уже известно в среде культурологов. Рассказы о том, каких трудов и ухищрений стоила ей добыча качественных иллюстраций, могли бы стать отдельным приложением к каждой книге.
Довольно скоро  у нас с Леной сложились дружеские отношения, которые не укладывались в схему заказчик-исполнитель. Казалось, что я её знаю много лет. Мне всё импонировало: элегантная внешность при довольно полной фигуре, подвижная, образная речь, деликатность и педантичность, и особенно увлечённость предметом, который она предпочла семейной жизни. А ещё –  трогательная привычка делать небольшие подарки, изящно упакованные, всегда с особым смыслом. 
Однажды, заглянув ко мне в кабинет, Лена достала из пакета что-то завёрнутое в папиросную бумагу. Это были две колбы и реторта, такие я видела последний раз на уроке химии. «Вот, ты любишь всякие вазочки для цветов, а у меня такие сохранились, из моего химического прошлого». И тут в моей голове что-то щёлкнуло. Разрозненные факты, мелкие детали, оброненные словечки и этот вот подарок – всё сложилось в единую картину, и я выпалила: «Лена, а ты не водила экскурсии в Пушкинских горах в начале 80-х?».
Оказалось, водила! Именно в этот период! Ага! Значит, вот когда я впервые встретилась с Келлер! Я отчётливо вспомнила, как после второго курса института отправилась на летнюю практику в Пушгоры. На экскурсионном автобусе, который отходил от Думы в семь утра, можно было добраться бесплатно, там всегда были свободные места. Особенно для студентов с этюдниками. Меня даже покормили в Пскове вместе с туристами.
И вот в заурядной столовке мы разговорились с экскурсоводом, замечательно красивой девушкой, покорившей меня с первых минут путешествия рассказами о Пушкине. Она знала все места в Питере, где «светило поэзии» жил, прогуливался, выступал со стихами, посещал светские приёмы и дворянские семейства, и по ходу движения автобуса разворачивала головы своих подопечных то вправо, то влево. Я позабыла её имя, а вот профессия химика, полученная по настоянию родителей,  застряла где-то на антресолях памяти, чтобы спустя двадцать лет напомнить о той поездке, о том благословенном, беззаботном времени студенчества…
Лена тоже припомнила наш разговор и ту историю про «настоящую могилу Пушкина», которую рассказала, когда мы уже подъезжали к Пушкинским горам. Как после посещения могилы поэта у стен Святогорского монастыря местный экскурсовод  (кажется, это был Сергей Довлатов, он-то позволял себе многое!) спокойно и убедительно произносил: «Вы, конечно, понимаете, что Пушкина здесь нет. Царская охранка не могла допустить скопления народа на погребении мятежного поэта. Его похоронили тайно, в трёх верстах от монастыря».
Естественно, экскурсанты жаждали увидеть подлинное место упокоения поэта. За полтора рубля с носа водитель соглашался сделать крюк. Через пятнадцать минут все оказывались у монументального придорожного камня, на котором по понятным соображениям не было выбито имени Пушкина, да и никого другого тоже. Некоторое время все стояли, заворожённо глядя на камень, а экскурсовод с лёгким трагизмом в голосе произносил: «Вот здесь и похоронен Александр Сергеевич…», -  а затем предлагал немного помолчать.
Так, через реторты и колбочки выяснилось, что с Леной Келлер мы знакомы более двадцати лет. Это знание никак не повлияло на наши отношения, только почему-то стало грустно, что все эти годы мы провели врозь, хотя жили в одном городе, ходили по тем же улицам, в том числе и в Пушкинских горах, где я бывала каждое лето. Возможно, мы встречались на аллеях Михайловского, куда Лена непременно водила экскурсию, но не узнавали друг друга, захваченные крепкими объятиями личной судьбы…

16. СВОИ НЕ ТРАТИТЬ!
С детства приученная бабушкой-главным бухгалтером считать каждую копейку и не тратиться на баловство, я старалась финансировать  только надёжные приобретения: оборудование, недвижимость. Нам уже не хватало арендованного у КУГИ помещения, и я купила две квартиры на первом этаже, как раз под нами. В одной располагалось производство цифровой печати, в другой – Отдел оптимизации и развития, где работали над новыми проектами,  а также занимались рекламой и прочим продвижением компании. 
Выпускаемые «Русской коллекцией» подарочные и представительские альбомы всегда были заказными. Наша задача состояла в том, чтобы наполнить эти подчас специализированные  издания общепонятным смыслом. Зачем? Ну, тут действовали два побудительных мотива.  Первый, и самый важный, - сохранение имиджа и уровня издательства, работающего в области культуры и искусства. Другой стимул –  получение дополнительного дохода.
Поднимая планку качества, поневоле входишь в лишние траты. Это ваши проблемы, - хмуро говорит ещё недавно любезный и всем довольный представитель заказчика, - а у нас бюджет ограничен. Хорошо, соглашаемся мы, будем сами изыскивать возможности. Как правило, мы заранее знаем, откуда возьмём дополнительные деньги. И речь не идёт о каких-то махинациях или обмане – всё по-честному, открыто и прозрачно. В той степени, которую позволяет коммерческая тайна и закон. 
Чаще всего это получение государственной субсидии от Комитета по печати, питерского или Федерального. И тут любезный нашему сердцу Виктор Иванович Боковня являлся незаменимой фигурой в шахматной комбинации между частным бизнесом и государством. Он представлял обе стороны, и это не входило в противоречие. Если государство доверяло ему справедливое распределение отпущенных на благо культуры средств, то частный бизнес – то есть наше издательство, вернее предлагаемые нами проекты – вполне соответствовали по своему статусу и уровню высоким критериям.
К примеру, если финансируют издания в рамках целевой программы «Война 1812 года», то почему бы не предложить альбом «Оружейные реликвии Дома Романовых», который мы делаем по заказу ограниченного в средствах Артиллерийского музея? И мы (вместе с музеем) получаем эту поддержку. Что даёт возможность выбрать бумагу получше и подороже, сделать богатый переплёт, купить права на иллюстрации.
Но вдруг начались так называемые тендеры, то есть выбор подрядчика на конкурсной основе. Это касалось только бюджетных организаций, но ведь именно они составляли основной костяк наших клиентов. Теперь они не могли по своему усмотрению выбрать издательство, то есть нас, а обязаны были сотрудничать с теми, кто выиграет конкурс, даже если это была сомнительная лавочка в подворотне.
Поначалу мы приуныли – уж больно много было всякой бюрократической суеты для участия в конкурсе. К тому же ходили слухи, что побеждают те, кто даёт самую меньшую цену. Мы-то никак не могли, а главное, не хотели конкурировать на таком примитивном и порочном уровне. Можно ужаться в прибыли – до известных пределов – но не в расходах. Нам говорили – экономьте. Нет уж, пусть другие экономят, а нас увольте. И мы отступали без боя.
Но со временем тендеры приобрели такие масштабы, что игнорировать их было уже нельзя. Помогли заказчики, которые не хотели с нами расставаться. Выяснилось, что очень многое зависит от правильно составленной заявки. В ней непременно должна оказаться позиция, которую можем обеспечить только мы. Например – стохастический растр. Вот вынь и положь Эрмитажу этот диковинный растр, о котором никто и не слыхивал. Надо, мол, иначе тонкие гравюры не напечатать. И уровень цены уже не имел значения. В другом случае указывался особый переплётный материал: артикул ткани, снятой с производства и оставшейся только на складе дружественной нам латвийской типографии.  Так мы получали заказы, а вместе с ними финансирование.
«Русская коллекция» стала представителем Латвийской типографии «Прессес намс», поскольку господдержку давали только отечественным предприятиям. Это ещё больше подняло наш престиж, добавило клиентов, но и забот прибавилось. Лена Цветкова, назначенная директором представительства, отлично с этим справлялась. Правда, пришлось переплачивать за таможенных брокеров, но  результат того стоил.
В растущем потоке заказов положительные качества Цветковой проявились в полной мере. Впрочем, как и недостатки. Она вообще-то трудяга из трудяг, спокойная, ответственная, практичная. До тех пор, пока всё идёт штатно, по испытанным и отработанным путям. Но если ситуация не вписывается в знакомые схемы, Лена теряется. Раз за разом, как наткнувшаяся на стену заводная машинка, она буксует на месте, и только окончательно убедившись, что вот-вот всё рухнет, обращается за помощью.
Так случилось с одним Ямальским толстенным фолиантом. Заказ шёл от нашего постоянного контрагента Юрия Морозова. Он же являлся автором. Ну, то, что Морозов, несмотря на профессию журналиста, пишет казённым языком и не разбирается в структуре книги, мы поняли ещё десять лет назад, когда базировались в «Науке». Тем не менее, хоть какие-то тексты он всегда присылал, а редакторы дорабатывали. А тут – ничего.
Проходит год, второй, и третьему скоро конец, какой-то очередной Ямальский юбилей надвигается, а от Морозова  ни строчки. И всё это время Лена молчит. Три года молчит! Шепчется тихонько с бухгалтером Ларисой, с которой дружит по сходству характеров и судеб – обе скрытные и  бессемейные – а мне ни слова. И лишь когда чиновница из Ямальского Комитета по печати потребовала связать её с директором, размер катастрофы обрисовался в полной мере.
Со слов сердитой дамы я поняла, что выделенные нам два с половиной года назад средства на издание альбома их знаменитого автора (того самого Юрия Морозова)  придётся вернуть в бюджет, поскольку мы не предоставили ещё даже рукописи! Мало того, «Русская коллекция» автоматически попадёт в чёрный список «ненадёжных поставщиков», из которого не выбраться никогда. Пришлось клятвенно ей пообещать, что рукопись отправлю через две недели, и дама на время успокоилась.
Надо было срочно что-то предпринять. Но я никак не могла взять в толк, почему кровно в нас заинтересованный Юрий Андреевич Морозов столько времени не может разродиться текстами. Я трясла Лену, но вытащить из неё какие-то вразумительные аргументы не удавалось. Кроме того, что Морозову обещан гонорар, составляющий треть стоимости контракта! 
Вот это да! За эти деньги рукопись может создать любой хороший писатель! Какой ещё писатель? Ведь там будет фамилия Морозова, - протестовала Лена, - а вдруг он не согласится?.. А если другой хуже напишет?.. Хуже Морозова, который за два с половиной года не прислал ни строчки?!
Я была просто в ярости. Вот тебе и опытная Цветкова! Чуть не профукала солидный контракт, чуть не угробила репутацию издательства!  Всё это я выговаривала Лене, но этим только вводила её в форменный ступор. Она упорно не замечала обходных путей. Учитывая остроту момента, я взялась за дело сама. И с удивлением поняла, что люблю решать подобные задачки.
Прежде всего, договорилась с Виктором Тумановским, талантливым редактором издательства «Атлант». Мы готовили для них книги по военной тематике, 10-15 позиций в год. Витя почти поселился в «Русской коллекции», припал к столу Юры Зубача, дожидаясь, когда он что-то закончит и сможет переключиться на очередной Атлантовский заказ… Или сидел в столовой, где Танечка для него всегда оставляла обед, или заходил в кабинет, и мы беседовали на разные темы. К примеру, обсуждали мою родословную, одна ветвь которой тянулась из Кижей, любимой Витиной вотчины… Когда директора «Атланта» за какие-то прегрешения посадили на три года, Тумановский легко потащил весь репертуар издательства, в чём мы ему всемерно помогали.
В результате за треть Морозовского гонорара, вытянув из «автора» общую канву повествования, Виктор написал текст книги. Для Тумановского, как и для любого литератора, это была очень солидная сумма, и он старался. Да он всегда старался, независимо от денег – Витя любил свою работу. Через две недели мы отправили готовую рукопись в комитет и получили заверенный тремя подписями контракт, о котором любое издательство могло только мечтать.
Достаточно весомую категорию составляли частные заказчики, в основном, фотографы и художники. Больших денег тут было не заработать, но эти заказы я брала не для прибыли. Свой брат художник… И я могу ему помочь, не только увековечив его бессмертные произведения в каталоге, плакате или  буклете, но и раздобыв на это денег. Как правило, мы действовали через творческие союзы. Именно они: Союз художников, архитекторов, писателей – получали от Комитета по печати финансовую поддержку, а наше дело состояло в подготовке нужных документов. Ни Союзы, ни художники ничего в этом деле не понимали и рады были взвалить всё на нас.
Я даже создала в издательстве художественную галерею, которая помещалась в коридоре. Посетители «Русской коллекции» в обязательном порядке проходили через этот коридор и могли по ходу дела рассмотреть настенные экспонаты. Галерею так и назвали «Коридор», экспозицию меняли каждый месяц, формируя её из работ моих друзей и студентов Академии художеств.  Художники становились в очередь, ведь участие в выставках  требовалось при поступление в Союз Художников. А это была настоящая  выставка, с буклетом, открытием, прессой.
Такая насыщенная, интересная жизнь захватила меня, остальное шло как бы само собой. Я утрясала жилищные вопросы детей: Лии и Лёни. У дочери было уже двое, ждали третьего, купила им большую квартиру на проспекте Просвещения. Лёнчику тоже было пора от меня отлепиться, чтобы устроить, наконец, свою личную жизнь. Мы долго выбирали и нашли изумительную нестандартную квартирку возле Летнего сада. Сын с воодушевлением сам взялся её проектировать, покупал мебель. Он уже собрал вещи, ожидая моего возвращения из Алтуна, чтобы перелететь в своё новое гнездо. И выходил «в ночное» - работу оператора он полюбил и ничего не собирался менять после переезда.
Этот жаркий июль я буду помнить до конца жизни. Рабочие дела вынудили меня вернуться в город. В квартире была тишина. Я глянула в шкаф при входе: Лёнькины ботинки стояли под вешалкой. Значит, сын спит после ночной смены. Дверь в комнату закрыта, будить не стала. И тут с работы звонит Инна Балагаева, говорит, что хотела попросить Лёню прийти пораньше, но весь день не может дозвониться. С трубкой в руке я иду в его комнату и  чувствую сильнейшую тревогу. Открываю дверь: он лежит на одеяле рядом с кроватью, как будто спит, но я уже знаю, что это не сон. Без всякой надежды трогаю руку — холодна, как лёд.
Во сне остановилось сердце.
Лёня не жаловался, лишь когда я сетовала на перебои в сердце, пожимал плечами: что тут такого – обычное дело. Оказалось, у него были множественные микроинфаркты. 
Этот удар расколол мою жизнь надвое. Лёнечка, мой любимый, добрый, трепетный мальчик в свои двадцать три года только начинал жить по-настоящему.
Его высоченная, лёгкая фигура, отросшие до пояса, с бронзовой искрой вьющиеся волосы, отцовские зелёные глаза, длинные пальцы музыканта, его врождённая грамотность, способность усваивать любые языки, в том числе язык программирования, его начитанность, чуткость и деликатность, - всё это вдруг исчезло, перестало существовать…
Мне помог Гена, которого Лёнчик очень любил. Муж увёз меня в Алтун, где ждали кошка Мотя, Лаки, годовалая охотничья лайка, любимый сад. В город я вернулась в конце октября, чтобы уже к Новому году сорваться назад, в свой уголок спокойствия. Так и моталась между Алтуном и Питером, стараясь как можно меньше бывать в квартире, где всё напоминало о смерти сына. Из последних сил пытаясь вернуть привычную радость бытия…

Часть 5. Сады северо-запада
2006-2008 гг.
Евангелие от куста жасминового,
Дыша дождём и в сумраке белея,
Среди аллей и звона комариного
Не меньше говорит, чем от Матфея.

Так бел и мокр, так эти грозди светятся,
Так лепестки летят с дичка задетого.
Ты слеп и глух, когда тебе свидетельства
Чудес нужны ещё, помимо этого.

Ты слеп и глух, и ищешь виноватого,
И сам готов кого-нибудь обидеть.
Но куст тебя заденет, бесноватого,
И ты начнёшь и говорить, и видеть.
 1975 г.
Александр Кушнер
17. ГУРУ САДОВОДСТВА
Мой сад… Ему уже пять лет. Он, как ребёнок, требует внимания, заботы и любви. Засыпает поздней осенью, просыпается с первыми проталинами и не перестаёт удивлять, восхищать. А порой огорчать внезапными болезнями. Каждый год он заполняется новыми зелёными жителями, которых весной и осенью я привожу из питомников. Только не все они переживают зиму. Бывает, год-другой вполне бодры, как красавица вейгела с ярко-розовыми цветами, которая вдруг почернела и зачахла после одной из зим. Хочется поскорее заполнить пустующее место, забыть о потере. Но не забыть лживых уверений продавца: будет у вас расти без проблем.
Таких, как я, повёрнутых на садоводстве, - громадное воинство. Зимой мы составляем захватнические списки, а с началом весны, как одержимые, осаждаем выставки-ярмарки. Это уже становится манией: покупать семена, саженцы, выращивать рассаду. Яркие картинки приводят в экстаз, глаз с трудом переключается на сам товар. Внимаем скороговоркам продавцов, но больше доверяем опыту таких же, как и мы, садоводов.
Я живу на Васильевском, и ближайшая садовая точка – павильоны Андреевского рынка. Частенько забегаю туда по пути на работу. Посетители приходят, как в клуб, советуются, делятся опытом. Порой раздаётся: «Я следую Марковскому, сею по его методике…», или «Сажайте «по-Марковскому», и проблем не будет…».
Да кто же такой, этот Марковский? Скупаю в киоске все садовые журналы и нахожу его статью с портретом. Примерно моих лет, стройный, темноволосый, с породистым умным лицом, губами, готовыми сложиться в улыбку. Статья меня пленяет. Далёкая от сухой научной дидактики, наполненная жизненно-важными подробностями. Он знает всё о них, о наших любимцах!
Оказывается, Юрий Борисович Марковский – главный агроном Питерского Ботсада. И, что самое ценное – поклонник малых дачных садов. Он считает, что за ними будущее отечественного садоводства. Вот это мне и надо! Я уже устала разбираться в рекомендациях агрономов, заточенных под совхозные поля, где нормы посева и удобрений даются на гектар, а терминологию понимаешь только со словарём. В журналах кое-что можно найти, а вот с книгами гораздо хуже. Переводные только-только стали появляться, стоят безумных денег и наполовину для нас бесполезны.
Я представила, какие бы книжки мне самой хотелось иметь. Ну, прежде всего, - для нашего северо-западного региона. Повсюду, в лучшем случае, дают рекомендации для средней полосы, но у нас-то всё немного по-другому! У нас Гольфстрим с более мягкой зимой, лето прохладнее и дождливее, чем в Подмосковье, а зимой бывают оттепели. Я пока не знаю, как это влияет на выбор растений, но то, что влияет – безусловно. Ведь гибель прекрасной вейгелы случилась как раз после затяжной оттепели.
И ещё. Книги должны быть красивыми. Раз уж речь идёт о таком восхитительном явлении, как сад – пусть даже с огородом! И непременно в сопровождении цветных, информативных фотографий. А тексты понятные без справочников по агротехнике. Чтобы владелец собственного садика читал эту книжку и на сон грядущий, и за обедом – как любовный роман.
Но таких книг в продаже нет! Так в чём же дело? Я ведь не только садовод, я – издатель! Почему бы не выпустить книгу, которую сама хочу иметь? А также ещё тысячи таких же одержимых садоводов… Сбыт обеспечен. Главное – не тянуть, другие издательства вот-вот очухаются. Но им наплевать на Северо-запад, кому охота разбираться в подробностях.
В моей голове издатель спорил с садоводом, договаривался с художником, упрашивал автора. И вот какой напрашивался вывод.
Первое – одной книгой не отделаться. Нужна серия. О том, как выбрать растения, как за ними ухаживать, лечить. К тому же, нельзя в одну кучу мешать овощи, цветы и деревья. Ещё некоторых интересует – и меня в первую очередь! - как размножать растения, как создать свой маленький питомник. Вот Генке было бы занятие и заработок! А планировка и оформление участка – не с этого ли начать?
Второе – сад у всех один. Нельзя одно и то же советовать всем подряд. Есть ведь разница, где расположен участок: на песке или на бывшем болоте, или на склоне, или в лесу… Там и планировку надо по-разному делать, и растения подбирать соответствующие. С природой надо дружить, а не воевать…
Я ходила, как заколдованная, и тихо бредила. А что… начну работать сразу над всей серией, она будет называться «Сады северо-запада», книг будет семь, и все их напишет Юрий Марковский. Только для любительского садоводства, только для северо-запада и его климатических аналогов, только личный опыт. Марковского в глаза не видела, с ним не разговаривала, но при этом нисколько не сомневалась – он согласится. Ну не глупая ли гусыня?!
Телефон Марковского нашёлся быстро. Позвонила в редакцию журнала «Вестник садовода» и тем же вечером уже договаривалась с Юрием Борисовичем о встрече в «Русской коллекции». Решила не подавлять его нашим дворянским залом, а пригласить в свою личную штаб-квартиру ниже этажом, в которой разместился «Отдел оптимизации и перспективного развития», где занимались продвижением издательства и новыми проектами.
К встрече подготовилась. Зачем объяснять на пальцах, когда в нашу практику давно вошло понятие «пилотник», напечатанный макет будущего издания? Благо свои печатники и дизайнеры под рукой. Я ведь сразу решила – книги для садоводов должны походить на альбомы по искусству, пусть будут квадратные. Обложки мягкие, с клапаном. И не менее важное – внутренняя структура. Тут припомнился театр, с его кулисами, задником, авансценой – всё то, что мы использовали с Иваном Ураловым в создании «Петербургского слитка».
Моё любимое число – семь. А посему – семь книг, в каждой – семь глав. Между главами –  «гостевые страницы» бежевого цвета: статьи садоводов-любителей, профессионалов-ландшафтников, учёных. Их личный опыт. Автор считает так, а они по-своему. Вот не помню, изначально я задумала эту «подножку» Марковскому или после беседы с ним…
Начало встречи с мэтром не предвещало ничего хорошего. Вернее, пришёл-то Юрий Борисович на позитиве, но по мере того, как я стала излагать свои гениальные идеи, его лицо принимало всё более отстранённое выражение. Он справедливо полагал, что приглашён в издательство как профессионал в садовом деле, что будет сам решать, о чём и как писать. А тут вдруг ему задают тему, подсовывают план, которого надо чётко придерживаться и, что уж совсем возмутительно, лезут в основы агротехники. Такого себе ещё никто не позволял!
Позднее мне стало понятно, что Марковский, как и я, - несостоявшийся актёр и режиссёр. По тому, как он играл голосом, бровями, взглядом. Рассказывали, что у него на лекциях аншлаг, дамы с придыханием произносят его фамилию. Однако у других лекторов, тоже весьма сведущих, ничего подобного не происходило! Значит, дело не только в опыте и знаниях. Харизма! Отсюда и обожание. И безусловное признание.
А тут вместо всего этого – наглый диктат садового нувориша!
Да, я не обладаю большим опытом, но во мне удачно сошлись издатель и садовод, он же читатель. Так вот, читатель-садовод надиктовал издателю свои пожелания. Ведь об этом можно только мечтать, не правда ли?
Глаза Марковского засветились мрачной иронией. Прежде всего, он разгромил мой слоган «Сады северо-запада», заявив, что никакой существенной разницы между нашим регионом и средней полосой не видит. Так же, как между садами на болоте, песке или в лесу. Всё равно землю для посадок придётся завозить. Для любителей кислой почвы – добавлять торфа, для любителей щелочной почвы – извести. И тогда – никаких проблем!
А на песке? – вопрошала я, - как вырастить, к примеру, розы, которым нужен чернозём? Не вижу препятствий, – подымал брови Марковский, - купить несколько самосвалов земли с совхозных полей, добавить навоз, минеральные удобрения.
Ага, подумала я, если забрать землю с полей, там останется песок и глина. К тому же земля может быть отравлена минеральными удобрениями или заражена болезнями. Да и поля скоро кончатся! Сельское хозяйство и так загублено, а мы ещё станем поощрять кражу плодородного слоя. Разве можно такое рекомендовать? Я промолчала, понимая, что к подобному диспуту не готова, но, видимо, на моём лице читалось упрямое несогласие. Ноздри Юрия Борисовича нетерпеливо подёргивались, он явно намеревался закончить визит.
И тут помог явленный на свет «пилотник». Я уже неоднократно убеждалась – он впечатляет. Есть такая поговорка: дураку полработы не показывают. Но и умному тоже! Хочешь убедить – представь результат!
Марковскому «пилотник» сразу понравился – безусловно, своей структурой и выверенной ритмичностью. Ну, и ещё тем, что напоминал книгу по искусству. Так что через пару часов мы пришли к соглашению. Финансовые условия автора устроили, тем более, что я пообещала дополнительно выплатить роялти – десять процентов от продаж.
– Ну, если хотите, пусть будут «Сады северо-запада». Региональное издание… может сработать… - милостиво разрешил мэтр, одевая в прихожей элегантное пальто из пёстренького твида, – Но имейте в виду: писать я буду то же самое, что для средней полосы.
А это мы ещё посмотрим, подумала я и принялась за составление договора. Помимо обычных позиций, он содержал два приложения: концепцию и структуру издания. В концепции было прописано всё, о чём мы говорили, и с чем Марковский по бо;льшей части не соглашался. Структура описывала как раз то, к чему у него претензий не было, включая ту самую «подножку» в виде чужих статей и советов на полях, тоже чужих. Да ещё рекламные страницы фирм-спонсоров, без которых новый проект не поднять.
В договоре были указаны семь книг, но пока основное внимание я уделила первой: «Создаём дачный сад с Юрием Марковским». Именно в ней сквозной линией проходила тема так называемых «садов на…» - на песке, на болоте, в лесу, на склоне… и так далее. Я ожидала, что Марковский начнёт оспаривать и структуру, и концепцию, но Юрий Борисович быстро пробежался глазами, легко подмахнул документ и отправился в бухгалтерию за авансом.
Так началась работа над серией книг «Сады северо-запада». По ходу дела Марковский посоветовал взять на работу – вот конкретно на этот проект – своего ученика, слушателя курсов ландшафтного дизайна, очень толкового и в садовом деле продвинутого. В тот же день его протеже позвонил – в речи неуловимый акцент – представился Дмитрием Барановым, а уже со следующей недели был принят в «Русскую коллекцию» на испытательный срок.

18. ПРОДЮСЕР
Баранов мне сразу понравился. Высокий, худощавый, с приветливым характерным лицом: широко расставленные большие глаза под размашистыми бровями, крупный, выступающий нос, рельефной лепки губы. Особенно подкупала его уважительная, спокойная манера общения. Я бы сказала, несколько западная манера. Дмитрий приехал в Питер из Белоруссии, вот откуда взялся акцент, вернее, выговор. А его мама, как сразу же выяснилось, проживала в Германии, вот откуда несколько западная манера общения.
Очень скоро стало ясно, что Марковский посоветовал нужного человека, в котором талант переговорщика счастливо сочетался с запасом фундаментальных знаний о природе – сказывался биофак Гродненского университета. Огромным плюсом была школа Марковского и те контакты, которые Дмитрий там приобрёл.
Но куда важнее – по крайней мере, для нашего проекта – было его полное приятие моих, по большому счёту интуитивных, воззрений. Мы обсуждали их до бесконечности. Ну конечно, у нас (у нас!) на северо-западе всё по-другому. У нас белые ночи, у нас кругом торфяники, а это кислота – болота бывшими не бывают, даже осушённые… ведь не все растения любят кислоту… А белые ночи нарушают жизненный цикл: карликовые хвойные начинают непомерно расти, хризантемы не успевают зацвести. Наши оттепели обманывают пришельцев с южной родословной: те почуют тепло и готовы листья распускать, а тут их – ба-бамс! – морозами и накроет.
В общем, в Диме Баранове я нашла верного адепта своих внезапных озарений. А поскольку он был учеником великого мэтра, мне уже казалось, что Марковский непременно обо всём этом напишет. Но, памятуя последнюю фразу Ю.Б. (так мы прозвали между собой Юрия Борисовича) «писать я буду то же самое, что для средней полосы», - я на всякий случай решила усилить «региональный» статус на «гостевых страницах». Ведь если учёный-климатолог подтвердит особенность нашего климата… если какой-нибудь признанный садовый оракул аргументированно поддержит… а садовод-любитель лесного или болотистого участка поделится наблюдениями и советами – тема «северо-запада» всяко не провиснет.
Надо заметить, что на тот момент я была совершенно не вхожа в круг специалистов-биологов, да и авторитетных любителей садового дела лично не знала. Зато Дима так и сыпал именами. Он проводил короткие беседы по телефону, назначал встречи – в основном в издательстве – и дело стало продвигаться. К нам приходил разный, очень интересный садовый люд. К заслуженным специалистам, как например, к профессору кафедры почвоведения Борису Фёдоровичу Апарину, Баранов ходил сам, получил от него сразу несколько статей про почвы нашего региона и про его любимых червей.
Но изданию нужны были и коммерческие партнёры, те, кто финансово, за рекламу в книге, поддержат наш проект. Но при этом обязательное условие: бизнес честный и полезный садоводам. Дима даже глазом не моргнул. Вернее, моргнул, давая понять, что с условием согласен. Вот тогда я и придумала для него должность – продюсер.
И сразу же столкнулась с тем, что на Баранова, равно как и на весь любезный моему сердцу садовый проект, менеджеры издательства смотрят косо. И что это за должность такая – продюсер? Таких должностей в издательствах не бывает! И откуда деньги брать? Я тогда  отмахнулась – всё же фирма моя, что хочу, то и ворочу… Переглянулись, вздохнули и умолкли.
Но на этом неприятности не кончились. Неожиданно позвонил Марковский и категорично велел избавиться от Баранова. Как, почему? На эти вопросы мэтр отвечать не пожелал, предупредив, что с ним работать отказывается. А мне-то как быть? Баранов уже в деле, на нём масса контактов. Но Ю.Б. упрямо повторял: я вас предупредил. И вроде даже что-то типа: или я, или он, - но это мне, видимо, просто показалось, потому что последовало: «Вы как хотите, а меня увольте». На том и порешили: с Марковским общаюсь только я. Сам Баранов не меньше меня был удивлён таким оборотом дел, но ему хватало работы с «гостевыми страницами», так что он воспринял известие без особой печали.
Впрочем, с чего это я об этом вспомнила, ведь всё кончилось хорошо! И деньги появились, и книги продавались, и новую издательскую нишу освоили… Но всё это, и хорошее, и плохое, было ещё впереди. А пока Дима с красивыми визитками и престижной должностью посещал фирмы, обслуживающие растущую, как на дрожжах, отрасль садоводства. Нашу – бедную и почти убитую, западные фирмы – богатые, рвущиеся на необъятный российский рынок.
Постепенно слух о готовящемся выпуске книг Юрия Марковского распространился в среде продвинутых садоводов, и никого уже не приходилось уговаривать в написании статей. Скорее, пришлось оправдываться, что не сможем опубликовать всё предлагаемое. И тут Диме приходилось порой несладко: ведь он уже пообещал… Вали на меня, - убеждала я, - или на мэтра.
Баранов как-то улаживал назревающие конфликты, а я ждала авторский текст. Ведь именно от него во многом зависело, что публиковать на гостевых страницах. На мои просьбы прислать хотя бы часть рукописи Ю.Б. резонно отвечал, что по договору это не предусмотрено, но беспокоиться не надо – мы всё получим в срок.
Так и вышло. Текст пришёл по электронной почте, и я с замиранием сердца открыла файл. А потом зачиталась, и мои опасения остались позади. Всё-таки Марковский – истинный маэстро! Вдохновенное начало, картинка райского сада, мощный призыв и желанное обещание. При этом доверительный тон, интонации любящего пастыря, собирающего стадо к водопою.
Голова шла кругом от вступительной части, и лёгкие уколы сознания, что ни одного из главных постулатов пока не прозвучало, заглушались эстетическим совершенством присланного текста. А что, так и надо! Сначала вдохновить на создание собственного сада, а уж потом показать все беды и напасти садоводства в нашем регионе «ограниченного земледелия». Но никакого «потом» не наступило. Мэтр продолжал вдохновлять, попутно излагая общие законы планировки и ландшафтного дизайна.
Наконец, третья глава под заголовком «Сад на болоте», и текст, начинавшийся фразой: «Только сумасшедшему придёт в голову создавать сад на болоте!» Тааак… Это чтобы отбить охоту, что ли? Но тут же автор констатирует факт, что именно такие участки и составляют большинство выделенных частникам земель. И дальше – что со всем этим делать. Уф, пока всё идёт отлично!
На высокой скорости я прочла присланный Марковским текст, убедившись, что автор хоть и осуществил свою угрозу «писать как для средней полосы», но всё же разобрал по косточкам плюсы и минусы различных по типу участков. Правда, постоянно оговаривался: мол, это всё ерунда, особого значения не имеет. Зато привёл варианты садовых композиций для этих условий, назвав их «Фантазиями».
Повторное чтение выявило несколько, на мой взгляд, вредных моментов. Попадались откровенные противоречия, связанные, в основном, с любимым у автора «нет проблем», хотя в дальнейшем описании проблемы всё же появлялись и немалые.
Но так ведь нечестно! В тех случаях, где надо потрудиться или заплатить, не стоит утверждать, что всё легко и доступно. Пусть читатель будет готов к трудностям. И незачем муссировать тему бедность-богатство, дёшево-дорого. Из рекомендаций можно оценить бюджет и для себя решить, кому что по карману.
К тому же в рукописи не хватало тех прекрасных композиций, которые мэтр проговаривал на первой встрече. Для сада на болоте не нашлось ничего, кроме «Роскошного палисадника» с георгинами, каннами и прочими не морозостойкими культурами, клубни которых придётся на зиму выкапывать и непонятно где хранить. Но ведь сам же Ю.Б. говорил, что можно не всё болото осушать, а часть оставить как есть, да ещё вывести туда дрены, вот и «Болотный садик» с влаголюбивыми растениями или естественный пруд.
Кстати, именно такой пруд был вырыт у его соседки, выглядел изумительно. И почему бы не предложить для песчаного участка «Серебристый садик»? Это же последний писк садовой моды, пока ещё прижившийся только на западе. Ю.Б. сам объяснял, что именно растения с опушёнными листьями и восковым налётом лучше противостоят сухости песчаной почвы.
Но ведь мы это всё обсуждали? Обсуждали. Мэтр соглашался? Соглашался. Да он сам почти всё предлагал. А потом забыл или передумал? Ладушки… Автор написал, и слава ему. А редакторскую правку никто не отменял. Сейчас всё добавлю, о чём мы говорили с таким восторгом. А заодно уберу шапкозакидательские слова и фразы, типа «любой», «всё что угодно», «никаких ограничений». Названия «Фантазий» сделаю более фантазийными. «Сосновый лес» – это не «Фантазия», а данность, а вот «Итальянский сад» для нашего региона - «Фантазия». И попрошу дописать «Сад на песке», больно куцый он получился, а у нас таких худосочных участков навалом.
На тот момент я уже нахваталась полезных знаний о нашем коварном для садоводства регионе. К тому же, книгу взялась редактировать Екатерина Буланина, биолог по образованию. Советуясь с ней и Димой Барановым, я прошлась по рукописи и результат отправила автору, сопроводив уважительными комментариями.
С волнением я ждала ответа. Мне представлялась ужасная картина: разгневанный Ю.Б. отказывается от издания книги и расторгает договор. И все наши гостевые страницы летят к чертям! Без Марковского проект немыслим!
Но ничего подобного не произошло. Сделав пару замечаний и ничегошеньки не переписывая и не дописывая, Марковский кратко ответил, что его всё устраивает. Много позже от московских издателей я узнала, что Юрий Борисович ставит в разговоре жёсткие ультиматумы (правда, всегда в корректной форме), чем напускает на редакцию страха, но в результате соглашается с большинством правок.
Как здорово, что я заранее решила «гостевыми страницами» поддержать флаг региона! Иначе ведь получился бы обман: серия «Сады северо-запада» - и никаких тебе особенностей. Конечно, «за державу обидно», ведь автор не какой-нибудь москвич, а наш, питерский, уж он-то прекрасно знает и про «белые ночи», и про зимние оттепели, и про коварство осушённых болот.
Когда-то у четы Марковских был прекрасный сад с песчаной почвой на Карельском перешейке. Теперь, не менее прекрасный, – на болоте, в черте города, рядом со Стрельной. Я ходила по его дорожкам, и они пружинили под ногами, а Ю.Б. рассказывал, сколько пришлось туда засыпать опилок, и сколько камазов земли было привезено для посадки растений… Слушала и восхищалась результатом его трудов, подкреплённых знаниями, безупречным вкусом и… огромным бюджетом. Но ведь не у всех такие возможности!
В конце концов, первая книга «Создаём дачный сад с Юрием Марковским» вышла. Деньгами от рекламы мы оплатили печать тиража и могли не волноваться за сбыт. Интернет-магазинов тогда ещё не было, мы обратились в три книготорговые точки: Дом Книги, ДК имени Крупской, так называемая «Крупа», и только что открытый книжный магазин «Гриф», специализирующийся на садовой литературе. Книги разбирались стремительно.
Марковский, похоже, был доволен результатом. По крайней мере, претензий не высказывал, получил обещанный гонорар, десяток авторских экземпляров и был явно удивлён, когда уже через месяц потекли ручейки «роялти». Вскоре уже печатали повтор тиража, и казалось, ничто не может омрачить наших отношений.
Презентацию книги провели дважды: в Ленэкспо, на лекциях «Дни садовода» и в Доме книги на Невском. Мне бы сразу насторожиться, когда на мою просьбу об автографе Ю.Б. хмыкнул, а потом вывел на титульном листе: «Марине Александровне, перевернувшей моё представление о красоте сада». Тогда я сочла эту фразу чуть ли не признанием личных заслуг!
В Доме Книги всё  прошло без моего участия, и тут уж Марковский не церемонился. Высказал всё, что он думает о нашем издательстве. Его ядовитое выступление поразило организаторов и обескуражило публику. Ю.Б. заявил, что он не только не читал эту книгу, но и не писал. По доброте душевной Баранов не стал посвящать меня в подробности, и про эту историческую фразу я узнала лишь после категоричного отказа мэтра продолжать серию. Он сослался на занятость, на обилие интересных предложений от других издательств, для которых одно его имя является гарантией качества рукописи. А «Русская коллекция», мол, прекрасно обойдётся без него и уже доказала это на деле.
Да, он явно решил покончить с нашим проектом. Светлана Воронина, опытный, и, что не менее важно, пишущий садовод, с радостью согласившаяся стать автором книги о многолетниках, вдруг резко ушла в отказ. Она сослалась на Ю.Б., который настойчиво не рекомендовал ей участвовать. Вот тогда я узнала, что в садовой империи существуют разные кланы со своими вождями.
С кланом Марковского я так и не познакомилась. Это была аристократия, преимущественно из мира ботанической науки, изъясняющаяся на латыни, насмешливо-снисходительная к тем, кто её не знает и предпочитает называть растения русскими именами: ромашка, а не матрикария, колокольчик, а не кампанула, ель, а не пицея. В кругу мэтра были люди немолодые, опытные, признанные, профессиональные ботаники и агрономы. А также примкнувшие к ним апологеты, преданно смотрящие в глаза.
И тут опять выручил Баранов – я бы сказала, вездесущий Баранов – который знал одно простое, неизменно работающее правило: чтобы быть вхожим, надо стать полезным. Пока создавалась первая книга, он обзавёлся знакомствами в разных кругах и начал искать авторов для следующих выпусков. Задача была не из лёгких. Попадались знатоки, но излагали сухо, не увлекательно, а прибегать к литературным обработчикам не хотелось. Тем не менее, авторский состав серии «Сады северо-запада» был укомплектован.
Правда, таких крутых специалистов, к тому же пишущих, как Ю.Б., найти не удалось. Да, честно говоря, их в Питере и не было. За исключением Андрея Ганова, на тот момент восходящей звезды садового Олимпа. Обаятельный, скромный, добрый, опытный, опять же биолог по образованию, к тому же остроумно и легко излагающий свои знания на лекциях и на бумаге. Андрей подхватил тему многолетников из разжатых рук Светы Ворониной.
Книгу о деревьях и кустарниках написала Елена Полякова, дендролог и владелица садового питомника. Про защиту растений со знанием дела и многолетним опытом поведала Людмила Щербакова, ведущий в Питере специалист по лечению деревьев. Елена Марасанова, агроном с многолетним стажем, написала книгу о создании собственного питомника растений. О водных культурах – увлекательно, легко и с юмором – написал  Сергей Чубаров, спец из Ботсада. После прочтения его рукописи даже у меня руки чесались – немедленно рыть пруд и засадить его нимфеями.
Всё это были биологи-практики.
Галину Кизиму, химика по образованию, с огородно-плодовой темой выбрали за её безумную популярность в среде шестисоточников. К тому же она носилась с близкой мне идеей, которая впоследствии вылилась в универсальную методику «Разумно-ленивый садовод и огородник».  Ботаническая аристократия отворачивалась от Кизимы и морщила носы. Зато книжные магазины брали охотно и платили сразу.
Нашим проектом заинтересовались крупные издательства: питерская «Азбука» и московский холдинг «Эксмо». Они хотели захватить набирающую популярность нишу садоводческой литературы и вложились в производство и сбыт.
«Сады северо-запада» твёрдо встали на ноги. За два года вышли все семь книг, а в придачу к ним ещё и справочник по плодовым культурам, созданный в партнёрстве с научными сотрудниками ВИРа им. Н. И. Вавилова. Потом появилась серия «Копилка садовых советов» - из  тонких книжек «на одну поездку в электричке».
«Ветер перемен дует с северо-запада», «Семикнижие Марины Важовой» - с такими заголовками выходили статьи в популярнейших московских журналах по садоводству.
А «продюсер» Дима Баранов, придав книжному проекту нужное ускорение и набрав солидный опыт и  багаж знакомств, двинулся дальше – строить свой бизнес. И сейчас уже обладает десятком регалий и ведёт десятки бизнес-проектов в той же садоводческой нише.
 
19. САДЫ В СЕТЯХ
Задавая в поисковой строке «сад на болоте», «сад на песке» или «сад в лесу», непременно наткнёшься на пару десятков публикаций под этим слоганом. И сайт «Сады северо-запада» будет в первой тройке. Это произошло не сразу, ведь чтобы достичь популярности в интернете, требуется время и серьёзные вложения. У нас не было ни того, ни другого.
А поначалу и сайта никакого не было. Я пытала на этот счёт нашего технического директора, но Дима только пожимал плечами. Не имеет значения, что он по профессии программист, делать сайты не обучен, а где водятся веб-программисты, понятия не имеет. Но я-то знала, почему он так настроен. «Эти убыточные сады», - такую фразу в моё отсутствие частенько произносила Таня Худякова, на тот момент коммерческий директор «Русской коллекции».
Да почему убыточные? – изумилась я, услышав это от кого-то из менеджеров. Оказалось, так отлажен бухгалтерский учёт. Это не важно, что денег от рекламы партнёров хватает на производство. Пока идёт издательский цикл, набегают другие затраты плюс накладные расходы. Но ведь у нас на складе много книг, они продадутся! – не унималась я. Вот когда продадутся, тогда и покроем убытки, - объяснила Татьяна.
Это неправильная схема! Я сокрушалась, больше переживая за имидж «Садов», чем за реальные доходы. Но и Татьяна была права. Я нарушала главный постулат, который сама же и установила: утром деньги, вечером стулья. Да, для заказных изданий это так, но для собственных так быть не должно! Но у нас никаких собственных изданий нет, - возражала Татьяна, - кроме твоих...
Тогда я ещё не знала, что «эти убыточные сады» станут первой вехой нашего раскола. Здоровый, отчасти наивный оптимизм предлагал мне оставить спорный вопрос в стороне, двигаться дальше. К тому же приближалось лето. Псковское поместье – с садом, мужем Геной, кошкой Мотей и собаками Лачиком и Пиратом – манило  и обещало во всём меня слушаться и любить, только приезжай поскорее…
На место Димы Баранова была взята Антонида Саркисова, с которой мы душевно близко сошлись. Она тоже сочиняла прозу, как и я, любила растения… она, как и я, недавно потеряла взрослую дочь… Последнее меня особенно с ней роднило, как роднит абсолютно чужих людей сходное горе. 
Антонида, в отличие от всей нашей компании, владела коммерческим опытом продаж. Мы были производственниками, мало что смыслили в торговле. И она оправдала наши ожидания. Реализация книг вошла в систему, договора заключались, книги отгружались, деньги своевременно поступали. И спустя год, по весне я с лёгкой душой оставила Саркисову рулить на складе, договорившись, что любые  вопросы будем решать сообща, благо в Алтуне есть телефон и электронная почта.
Вернувшись осенью, я обнаружила, что Саркисова уволилась, а перед этим купила большую партию наших книг у «Азбуки», с которой мы их вместе издавали. Не продала, а купила! Наши собственные книги! На все мои вопросы к Татьяне я получала один ответ: Саркисова сказала, что со мной согласовано. И покупка книг, и её увольнение. 
Пожалуй, это был первый случай в моей практике, когда я так сильно ошиблась. В голову лезла всякая дрянь: засланный казачок, сговор с корыстными целями. Я бы поверила в то, что Антониду обманули, - разведка доложила, что «Азбуку» кто-то перекупил, и они ликвидируют склады – но одновременное увольнение в такую версию не вписывалось. 
Впрочем, останавливаться на этом смысла не имело, до весны надо было непременно запустить садовый сайт, иначе конкуренты обставят в два счёта. И тут помог Иван Уралов. В очередной раз помог – он привёл программиста. И не какого-нибудь молодого и начинающего, а Валентину Захаркину из Универа, руководителя факультета программирования.
Хотя всё было не совсем так. Привести-то он привёл, но вовсе не для садового сайта. С подачи Ивана, Захаркина и преподаватель-программист Ирина с экзотической фамилией Мбога обратились в нашу дизайн-студию. Потому что без дизайнера сайты не делают. И тут интересы Универа и «Русской коллекции» сошлись. Катя Мельник, что называется, на ходу постигала секреты дизайна интернет-страниц. Ну, а попутно программистки приступили и к нашему садовому сайту.
До чего приятно работать с профессионалами! Наши (мои) подчас дурные и несбыточные пожелания они рассматривали на полном серьёзе и, что уж совсем удивительно, осуществляли! К примеру, показ фотографий. Почему должно быть, как в книге: сначала текст, потом иллюстрации с подписями, если интернет позволяет прикрепить картинку к тексту и экономить место?
Так никто не делает, немного удивилась Валентина, но технически возможно, надо движок написать. И вот – пожалуйста. Ткнул в слово «ель сербская» - тут же тебе фото именно ели сербской. Кликнул на слово «роза Фламментанс» – увидел фотографию этой самой розы. А ещё для каждого снимка нужна подпись автора, у нас же авторский проект, в этом фишка! Будут вам подписи, - сказали Валентина с Ириной, - и прикрепятся автоматически.
Дима Кудеров понимал язык программирования и заделался эдаким толмачом между «заказчиком» и «исполнителем». Он мог сказать: «Нет, Марина Александровна, так не получится», - и я отступала, хотя до этого долго выкручивала руки милым и воспитанным девушкам, добиваясь своего. Понятно, что Кудерыч для Захаркиной и Мбоги был главным человеком нашей команды.
Мало-помалу сайт «Сады северо-запада» - ССЗ – стал наполняться контентом, туда одна за другой переезжали книги серии. Это была трудоёмкая работа, поскольку «переезд» был связан с адаптацией под автоматическую загрузку. Пришлось взять специального редактора Свету Добрецову, знакомую как с азами программирования, так и с ботаникой. Дело пошло быстрее. Сайт раскручивался средствами интернета, и вскоре стал одним из самых популярных в кругах садоводов.
Марковскому пришлось признать наш успех, ведь все считали «Сады северо-запада» его личным детищем и называли «сайтом Марковского». Поначалу он пытался протестовать, но его со всех сторон поздравляли, к тому же рейтинг проекта рос на глазах. На этом фоне мне было легче уговорить Юрия Борисовича стать официальным экспертом и вести рубрику «Спросите Марковского». В соцсетях создали группы поддержки сайта, Света каждый день публиковала анонсы статей.
Появилась и реклама, нас поддерживали фирмы-участники книжного проекта, но этого хватало лишь на покрытие расходов. Да, мы могли сменить рекламную политику и ставить баннеры всем желающим, лишь бы деньги платили. Но тогда появлялся риск потери репутации, а вот это никак не входило в наши планы.
Как-то Юрий Борисович спросил, насколько выгодна реклама на сайте, и на мой правдивый ответ заметил, что он так и думал. Что нам, людям щепетильным, само слово «реклама» уже кажется чем-то низменным, плебейским, синонимом к слову «обман». После этого разговора Марковский легко согласился на весьма умеренную оплату за ведение рубрики, разрешил пользоваться своими фотографиями и текстами и, что не менее важно, стал ссылаться на сайт ССЗ, как на добросовестный источник информации.
Но это продолжалось недолго. Ни с того ни с сего Ю.Б. перестал отвечать на вопросы садоводов. Сказал – надоело. Зато согласились другие авторы, и рубрика стала называться «Спросите эксперта». Но на этом дело не кончилось. До меня доходили слухи, что не упускает он возможности упомянуть «невежд, воображающих себя знатоками» и вообще пыхтит за что-то на «Русскую коллекцию» и на меня лично.
Я ничего не понимала. Календарь с его садовыми композициями сделали, ему полтиража отдали, книжки его переиздаём, роялти платим. В чём дело? Примерно такими словами я пожаловалась в письме Андрею Ганову. Всё же он, хоть из другой, более демократичной тусовки, в которой знание латыни не является обязательным, но уровень популярности у них примерно одинаков.
Каково же было моё удивление, когда Ю.Б. переслал предназначенный мне ответ Ганова, по ошибке отправленный Марковскому. С такой припиской: «Забавно, не находите?». Читая послание Андрея, к которому хвостом прицепилась моя собственная жалоба на мэтра, я вслед за Марковским повторяла: «Забавно, действительно, забавно…».
Вот что писал мне Ганов: «Марина, в ситуации с Ю.Б. я вряд ли могу помочь. На мой взгляд, у него на вас устойчивый «стокгольмский синдром». Отсюда эта амплитуда настроений. Советую не обращать внимания, так скорее пройдёт». И дальше шло обсуждение статьи, которую Андрей писал для садового сайта.
Что мне было отвечать Марковскому? Извиняться? Вроде не за что. Андрей схватился за голову, узнав о возникшей коллизии. Мы хоть и посмеялись, но оба ждали репрессий. Особенно сокрушался Ганов. К тому времени он договорился с Ботинститутом о проведении субботних лекций для садоводов, и Марковский был, естественно, первым в списке выступающих. Андрей, конечно лекторам платил, но не такие уж заоблачные деньги, чтобы нельзя было отказаться.
К нашему удивлению и счастью, история продолжения не получила. Пожалуй, она даже имела положительные последствия. В ответе Марковскому я ограничилась одной фразой: «Действительно, забавно», а дальше попросила всё же отвечать на вопросы, которые садоводы присылают на сайт лично ему. И Ю.Б. согласился, предупредив, что ответы будут короткими, но и денег не возьмёт.
Всё же «стокгольмский синдром» явно имел место…
Мы, наверно, так и продолжали бы общаться изредка и только по делу, не случись в жизни Юрия Борисовича большой трагедии. Умерла его жена Марина, с которой он вместе создавал свои великолепные сады, ухаживал за ними, занимался выведением новых сортов. Когда супруги живут вместе очень долго, возникает скучная привычка, а порой отчуждение. У Марковских всё было не так, их сплотило общее дело, их любимое детище. А теперь  Марины нет. Страшный диагноз «онко», уродующий всё, на что ложится, печатью смерти.
Узнав о несчастье, я оторопела. Мне казалось, совсем недавно я приезжала посмотреть их сад, и Марина, приветливая и скромная, стоя чуть позади мужа, предлагала чаю… Весь день я принималась плакать, отчётливо сознавая причину. Мой сын Лёнечка… он стоял перед моим внутренним взором со своей открытой улыбкой, лучистыми зелёными глазами, бровями вразлёт…
Цену потери я знаю. А вот что делать, не представляю. Звонить? Нет, я не смогу. Не хватало ещё Марковскому моих рыданий. Я села за комп, и пальцы сами набрали первую строку: Дорогой Юрий Борисович, как я вас понимаю… Дальше я писала и писала. Как нашла сына мёртвым в пустой квартире – он один был, один, когда умирал! – как мы с мужем уехали сразу после похорон в Алтун, как я бросилась в сад, к своим растениям, как повезли Лачика на собачью выставку, как я там делала фотографии, и никто бы ни в жизнь не догадался, что всего десять дней назад я похоронила любимого сына…
Марковский ответил. Так началась наша переписка, спонтанное общение людей, которых постигла большая утрата. Он писал о том, что самое ужасное – мыть это прозрачное, усхудавшее тело, каждый день чувствуя, как оно тает… как под конец он уже был рад и этому: мыть, поить с ложечки, и уколы, уколы… но она ещё рядом, ещё может иногда улыбнуться…
Примерно через год до меня дошли слухи, что Юрий Борисович бодр, на удивление позитивен, даже весел! Он весь в делах, ездит по миру в качестве ботанического экскурсовода, читает лекции и у Димы Баранова в «Зелёной стреле», и у Ганова, верховодит на новогодних пирушках-маскарадах в том же Ботсаду. Короче, ведёт деятельную жизнь всем довольного, успешного человека. Марковский помолодел и стал ещё симпатичнее… 
Как мне это было знакомо! Убежать от горя и тоски, мчаться на скорости, обгоняя ветер, радостными восклицаниями перекрикивать неумолкающий голос, навечно поселившийся в голове… До самого конца… И когда пришёл этот конец, - а он наступил семь лет спустя, тоже «онко», будь оно проклято! – вдруг услышать совсем рядом родной голос и увидеть её, с застенчивой улыбкой, в любимых белых сандалиях, с зелёным платком на плечах… 
Сейчас, когда я пишу эти строки, сайт «Сады северо-запада» по-прежнему обитает на одном из серверов всемирной паутины. Хотя прошло уже пятнадцать лет, он продолжает обучать садоводов созданию своих неповторимых садов. Нет Юрия Борисовича Марковского, рано ушёл из жизни Андрей Ганов, но их мысли, опыт, их знания и энергия до сих пор передаются по невидимым сетям, не теряя новизны и актуальности.
Ведь законы природы неизменны…

Часть 6. Демоны власти
2008-2012
* * *
Двадцать первый век оказался хуже,
Чем его представляли себе в двадцатом.
Я сижу у окна, за окном снаружи
Клён мне кажется другом моим и братом.
 
Я люблю его шум, новизны в нем нету,
Он всё так же взъерошен — судите сами, —
Что при Данте, как если бы эстафету
Проносил сквозь века, что при Мандельштаме.
 
Не известна ни зависть ему, ни ревность,
Воевать не умеет, к обману тоже
Не способен, поэтому злободневность
Соблазнить его в наших стихах не может.
 
И поэтому стыдно быть человеком,
Что поэты всегда и подозревали
И земным тяготились своим ночлегом,
И в стихах у них столько земной печали.
2016 г.


20. КАБИНЕТ
Жизнь, по сути своей, циклична. Биологи, астрономы и политики это отлично знают. Остальные догадываются, периодически попадая в очередное дежавю и судорожно решая, где и в какой валюте хранить накопления.
Экономический кризис десятилетней давности хоть и потрепал нам нервы, но в целом прошёл по касательной. Даже придал ускорение, вернее, не ослабил его. Мы получили новое оборудование, создали вторую компанию, укрепились на рынке представительских изданий. Трёхсотлетие Санкт-Петербурга ещё больше упрочило наши позиции, а последующие юбилеи старейших питерских компаний создавали иллюзию бесконечного праздника. Может быть, поэтому к нынешнему кризису мы не были готовы.
Для меня же он совпал с семейным кризисом: муж в очередной раз ушёл в запой, страшный по причине долгого «светлого периода», который теперь,  сквозь стекло гранёного стакана, казался ему ужасной мукой. Семь лет трезвой жизни он считал пропащими, создавая воспалённым от водки воображением картины страданий, что так безотказно действовало на одиноких сельских дам.
Глупо конечно, но меня терзала обида. Я-то считала, что спасла Генке жизнь – все его пьющие сверстники к тому моменту уже покоились «под высокими соснами» на Алтунском кладбище, где некогда покоились и графские останки семьи Львовых. Цыганская водка – разбавленный метиловый спирт – и 96-градусный «Рояль» повыбили мужиков. Теперь, приезжая в Алтун, я наблюдала, как муж, с многодневной щетиной на невозмутимом похмельном лице, проезжает мимо окон на нашем зелёном Уазике, а рядом с ним…
Да, ревность – паршивая штука, абсолютно бесполезная, а в сочетании с обидой – разрушительная… Как там у Евтушенко? «Та, у которой я украден, в отместку тоже станет красть…». Но я не украла, нет, не украла… Ничего не получилось и не могло получиться… Я – начальница, он – женат… Это была моя последняя любовь – такая вот реакция на измену.
Я любила не тебя,
а того, с печальным взглядом,
оказавшегося рядом
на Голгофе бытия.

Я любила не тебя,
а лекарство против боли,
раскусив по доброй воле
сильнодействующий яд.

Я любила не тебя,
ты всё знал, а я не знала
и струну пережимала
затухающего дня…
Я вновь начала писать стихи, а «деревенская драма» и «служебный роман» по законам сублимации обратились в повесть «Он меня больше не любит», стали его топливом. Впервые я на собственной шкуре испытала материальность слова, его первичность – финал повести был сначала написан и лишь потом произошёл в действительности.
Пожалуй, финансовый кризис в тот момент пришёлся мне весьма кстати. На подъёме чувств и обострённого сознания я ощутила его нарастающую мощь, тряхнула головой, выдохнула и поняла, что руководство компанией надо срочно брать на себя. Тут я нужна, а там уже нет. В любую минуту могут возникнуть осложнения, и мне, как владельцу компании, необходимо держать руку на пульсе.
Тут надо кое-что уточнить. Последние года, занимаясь проектом «Сады северо-запада», я передала свои  полномочия – вместе с кабинетом и «дворянским» залом – Татьяне Худяковой, коммерческому и исполнительному директору. Сама же перебралась этажом ниже, в «Отдел оптимизации и развития» – там удобнее создавать что-то новое, не отвлекаясь на производственную текучку.
Да, и ещё один важный штрих. До сих пор Худякова была летним директором, а я – зимним. При этом наши стили руководства, да и мера компетентности в издательском деле, сильно рознились. Зима у нас долгая, лето короткое. Наверно, эти «качели» были Татьяне не по душе. Только что ей смотрели в рот, выполняли распоряжения, как вдруг появляюсь я – и всё меняется. Теперь все взгляды обращены на меня, а она попадает в подчинение наряду с остальными менеджерами. Но в отличие от них, руководить ей некем. Правда, у неё есть Лена Келлер, да и то лишь на стадии переговоров со спонсорами. Есть несколько личных заказчиков, которых подбрасывает ей из «Русского проекта» муж Михаил.
Впрочем, «Русский проект» - тоже моя компания. Пару лет назад я договорилась с Мишей и его другом Андреем, очень талантливым фотографом, что покупаю квартиру в центре, и мы сообща развиваем там рекламный бизнес. По традиции слово «русский» вошло в название новой фирмы. Дохода она мне не приносила, но и убытков тоже. Зато поддерживались дружеские отношения, что всегда дороже денег.
Но если же я беру в свои руки штурвал, то никаких летних и зимних директоров быть не может, особенно в условиях кризиса. Я должна лично во всё вникать, а для этого видеть и слышать, что происходит в отделах издательства. И предпринимать решительные шаги. А значит, мне нужно вернуться в свой кабинет! 
Раньше, приезжая осенью из Алтуна и принимая от Тани бразды правления, кабинет я оставляла за ней. Чувствовала, что это для неё важнее, чем статус руководителя. Таня продолжала сидеть за директорским столом, то есть внешне ничего не менялось. А теперь должно измениться.
Моё решение вызвало у Худяковой тихую панику, впрочем, вполне ожидаемую. Пусть только летом, но Таня была первым лицом компании. Это я могла отправиться вниз, поскольку сама себя отправляла, раз мне это нужно было для дела. А её отправляют, и это бьёт по самолюбию. Я заняла Кабинет, тем самым лишив её власти, унизив перед сотрудниками.
Все мои уверения, что это отличное место для старта собственного бизнеса, Татьяну не вдохновляли. И неважно, что ей куплен автомобиль, дана беспроцентная ссуда на квартиру, что прибылью делюсь пополам. Это всё не убеждает Таню в моей полной лояльности.
И не заменяет Кабинета…
Спустя полгода Миша пришёл поговорить о Тане. Он обеспокоен её здоровьем. Жена на глазах худеет, плохо спит. Что между вами произошло?
Что произошло? Кабинет! Всё дело в Кабинете. Именно так, с большой буквы. Кабинет –  как символ власти. Но ведь ей предоставлен прекрасный офис, в котором два года я работала сама. Там тоже есть кабинет и две комнаты – всё оснащено на высшем уровне. Теперь это – сердце издательства, редакционный отдел, Таня – его руководитель, она работает с авторами, с редакторами, ведёт все выпускаемые «Русской коллекцией» издания.
Миша не поверил, он считал, что мы поссорились, что я на Таню за что-то сержусь и отправила её вниз, в «ссылку». Да нет же! Я даю ей возможность личностного роста! У неё есть опыт руководства, пусть вникает во все тонкости издательского дела, я во всём помогу. Я же подняла там большой садовый проект, и она сможет!
А сама думаю: нет, не сможет. Точнее, не захочет.
Миша ушёл с хмурым лицом, видимо, не такого ожидал результата.
Как это сейчас некстати! И Генкин фортель – мы разводимся, решено – и этот треклятый мировой кризис – вот хотели капитализм, получите капитализм! – а тут ещё и второй человек на фирме, моя правая рука, Танечка Худякова, впала в депрессию из-за какой-то ерунды. Другая бы только обрадовалась: никто не отвлекает, указаний не даёт, не контролирует – сиди и работай, строй своё будущее!
Но это другая… Я, например. А Таня – не я.
Через неделю звонок Миши.
- Я заберу Таню, не могу больше смотреть, как она мучается.
Заберу. Типа: муж решает. Как он сказал, так и будет. Это чтобы я Таню не трогала.
 Ну а что…  Если ей здесь плохо, пускай идёт под крыло мужа,  в «Русский проект». Там нет издательства – вот пусть она его создаёт. Начнёт с нуля, как я когда-то начинала… Хотя с какого нуля? Она придёт на всё готовое. Миша опять же присмотрит, поддержит заказами.
- Как раз хотела то же самое предложить. Отличный вариант!
Смотрю, и Татьяна повеселела, уже спокойно обсуждаем с ней финансы: что ей осталось заплатить по ссуде, сколько и каких книг она может забрать.  Ведь всё фифти-фифти – как договаривались. Книги ей – типа приданого: пусть пока лежат на складе, хлеба не просят, а при умелой организации – дополнительный доход. Это же не книги – книжищи! Библиографические редкости на корню.
Мы расстаёмся мирно, всё поделив по справедливости. Таня и тортик принесла, как водится.
- Ну, увидимся, звони, если что, - говорю напоследок.
Но звонить пришлось мне самой. И приглашать на весьма неприятный разговор.
Была одна тема, которую мы с ней не обсудили: клиенты «Русской коллекции». Я этот вопрос не поднимала, полагая, как само собой разумеющееся, что клиенты «Русской коллекции» - это клиенты «Русской коллекции». За исключением тех единичных, которых Татьяна сама добыла или получила от Миши.
Оказалось, совсем не так. 
Подозревала я, что Елена Келлер, скорее всего, последует вслед за Худяковой, у них сложился рабочий тандем. Конечно, мне было жаль расставаться с Леной и терять интересную тему дворянского Петербурга с проработанным финансированием. «Русская коллекция» уже выпустила семь альбомов Елены Келлер, и выпускали бы ещё…
- Ну, ты ведь не будешь со мной ездить по спонсорам? – грустно полувопрошала-полуутверждала Лена. И добавляла: «Таня за рулём, это так удобно». Ага, за рулём машины, купленной на мои деньги, - про себя вредничала я, но понимающе кивала. Комфорт – как бытовой, так и душевный – имел в жизни Лены Келлер большое значение.
Я даже не очень огорчилась, узнав, что фотограф Владимир Антощенков, участник проекта «Петербургский слиток», для которого мы уже издали два альбома «Дворы Петербурга» и «Жизнь скульптуры в городе», тоже перешёл в «Русский проект».  В конце концов, это ведь тоже моя компания! 
Но когда мне позвонил возмущённый Юрий Иванович Трефилов, журналист, с которым мы издавали книгу к юбилею губернатора Санкт-Петербурга Валентины Матвиенко, я сильно разозлилась. И сразу  вспомнила, как в один из моих летних приездов заметила Трефилова в коридоре издательства и попросила Таню нас познакомить. «Ой, зачем тебе этот зануда? Он так тебя заговорит, сама не рада будешь».
Тогда я всё же настояла. По тому, как Юрий Иванович обрадовался, поняла, что он тоже пытался «быть представленным первому лицу», но безуспешно. Интересно, что ему Татьяна обо мне наговорила? Что я переехала жить в деревню и совсем не занимаюсь издательством? Вполне возможно, тем более, что доля правды в этом есть.
Никакого занудства у Трефилова я тогда не обнаружила, а склонность поболтать – да, присутствовала. Как у всех журналистов. Он обрисовал заманчивые перспективы, давая понять, что держит руку на пульсе. О сборнике статей с заголовком «Возрождая Россию» по заказу какого-то строительного треста я уже знала, и договор был готов. Но про дальнейшую работу с питерскими фирмами-юбилярами слушала вполуха, чтобы не обольщать себя надеждами.
Трефилов, специальный корреспондент газеты «Санкт-Петербургские ведомости», был журналистом старой школы, с советским стилем изложения и несколько отсталым пониманием, как должны выглядеть представительские книги. Зато он обладал обширными связями и был вхож в высокие круги. Скорее всего, наше издательство ему порекомендовал Иван Уралов, работавший тогда под руководством Валентины Матвиенко.
Название книги о нашем губернаторе было несколько странное: «Солнце не выключишь». На титульном листе красовалась надпись «Пятилетним губернаторским деяниям Валентины Ивановны Матвиенко и её команды посвящается». Но ей-то самой книга понравилась! Значит, Юрий Иванович умеет понять вкус заказчика. А это уже полдела.
  И вот, значит, звонит возмущённый Трефилов, в руках у него коммерческое предложение от какого-то «Русского проекта» на его новую книгу «Возрождая Россию», переданное ему заказчиком. И сумма в том предложении на триста тысяч рэ меньше, чем наша, а, главное, оно тоже подписано Худяковой. Да к тому же послано не ему, как это было раньше, а напрямую клиенту.
В ходе разговора выяснилось, что это вовсе не сборник статей, как меня уверяла Татьяна, а пафосный альбом о реконструкции самых значимых зданий Петербурга. И заказчиком выступает не мелкая контора, а «Дирекция по строительству при Управлении делами Президента РФ».
- У вас там что, эта Худякова на два фронта работает? – кипятится Юрий Иванович.
Нет, почему на два… на свой, новый фронт необъявленной мне войны… Этого я, конечно, Трефилову не говорю. Да, она недавно уволилась, перешла в другую компанию. Так можно и людей верных подослать, чтобы не заигралась, негодует Юрий Иванович, но я обещаю разобраться по мирному.

21. КАК ВОЗВРАЩАТЬ ДОЛГИ
Приглашаю Татьяну на встречу в кафе, что рядом с домом, у Библиотеки Академии Наук. Домой не стоит, не та ситуация. Втайне рассчитываю: Таня признает, что была не права, извинится, и всё дело можно будет спустить на тормозах.
Но ничего похожего не произошло. Она ведь ещё в «Русской коллекции» начала работать над книгой, рассчитала стоимость, провела переговоры, ну, и решила продолжать. Трефилов –  её заказчик.   
Ах, вот оно как… Так почему для начала у него не спросила, хочет ли он с тобой дальше работать? – вопрошаю я. Ну… она предложила, он отказался. Но ведь заказчик не Трефилов, а Дирекция. Да, ей пришлось уменьшить стоимость… это чистый бизнес, ничего личного…
Выходит, Юрий Иванович всё же знал про её уход… Просто не ожидал, что она может так поступить. Эх, советское воспитание – подлости не приемлет. А я уже давно рассталась с иллюзиями. Хотя нет, не рассталась. Иначе бы повела дело по-другому. Добилась бы от Худяковой письменного обязательства не трогать наших клиентов. И в мой «Русский проект» бы её не пустила. Хочет увольняться – да пожалуйста! И никаких фифти-фифти при разделе финансов и книжного склада – всё по КЗОТу. Мало ли, о чём решали меж собой! Расчёт получила – и до свидания! Чистый бизнес, ничего личного!
Но это была бы уже не я…
Ни о чём с Татьяной мы тогда не договорились. Она стояла на своём – поступила, мол, честно. Пусть заказчик сам выбирает, с кем ему работать. Не автор выбирает, а тот, кто платит. А она надежды не теряет. Но, видимо, Трефилов всё же, действительно, держал бразды правления в своих руках. Правда, цену нам тоже пришлось снизить – этим дело и закончилось. Вернее, начался один из тех проектов, за которым, как за паровозом, тащится целый эшелон других, порой более значительных.
«Дирекция по строительству при Управлении делами Президента РФ» занималась, не много не мало, распределением бюджетного финансирования между подрядчиками и, что особо важно, в дальнейшем контролировала процесс строительства. А также реконструкцию зданий, в чём был главный козырь, поскольку позволял держать контроль не только над строителями и проектировщиками, но и над всей разрешительной системой, управляющей «объектами культурного наследия», и в первую очередь, КГИОПом .
Мы с воодушевлением взялись за дело. Первые эскизы Катя Мельник и Лена Цветкова отнесли в Дирекцию и показали Пётру Васильевичу Погребняку, руководителю строительной компании «Логос». Получили множество замечаний и приуныли. Брезжила догадка: тут не обошлось без «помощи» Худяковой. Я уже была в курсе, что всем нашим старым клиентам, с кем она была знакома (а знакома была со многими!) Татьяна предлагала услуги «Русского проекта», неизменно добавляя, что в «Русской коллекции» после её ухода специалистов не осталось.
И хотя руководство Дирекции прислушалось к Трефилову, тем не менее, находилось в тревожном состоянии: а ну, как правда, ушли специалисты вслед за руководителем? Погребняк, видимо, имел полномочия придираться, несколько замечаний мы учли: сменили цветовую гамму, увеличили фотографии первых лиц. По совету Трефилова Катя сделала два эскиза обложки: одна «богатая» – кожаный переплёт с золотым тиснением, другая – специально для Погребняка – строгая, синего цвета, с фотографией здания Сената – его коронного объекта.
Можно лишь догадываться, каким путём реконструкция известнейшего памятника архитектуры была доверена небольшой и малоизвестной компании «Логос». В дальнейшем туда из Москвы должен был переехать Конституционный суд России – акция, скорее, политическая, чем хозяйственная. Неужели Санкт-Петербургу захотели вернуть столичные функции? Или, наоборот, таким шагом Москва накладывала свою лапу на имущество нашего города?
Забегая вперёд, скажу: книга «Возрождая Россию» ушла в печать  с двумя обложками: основная партия с дорогим переплётом –  для «Дирекции», другая, со зданием Сената – для «Логоса» с Погребняком. Расчёт Трефилова оказался верным.
Показывать новые эскизы я решила сама, прихватив Катю и Лену, поскольку им предстояло дальше с этим работать. Из беседы с Петром Васильевичем стало ясно, что он – главный инвестор издания, а посему и самое заинтересованное лицо. Скидка в триста тысяч явно настроила его на дальнейшую торговлю, как это принято в строительном бизнесе. Но я показала смету печати в Латвии, договор о нашем представительстве этой типографии в Петербурге и цены на печать в России, которые в полтора раза превышали латвийские. Погребняк этим удовлетворился, и беседа перешла в рабочее русло.
Выяснилось, что некоторые тексты они уже переписали заново, появились новые фотографии, придётся добавить главы, а кое-что выкинуть. Короче, начать всё заново. Мы давно привыкли к такому положению дел, и те триста тысяч компенсировали бы бесчисленные переделки без дополнительных счетов, которых так не любят бюджетники. Худякова об этом, безусловно, знала.
Интересно, на что она рассчитывала? Ведь у неё никого не было: ни надёжного редактора, ни проверенного дизайнера, ни опытного книжного верстальщика. Не было печатной машины для «пилотников», да и скидки в латвийской типографии тоже не было. Именно у неё не было, а не у нас! Думала ввязаться, а дальше – как получится? Потренироваться на серьёзном клиенте? 
Нам повезло, что Юрий Иванович оказался не только деловым, но и порядочным человеком. К тому же дальновидным. Вот сдадим Дирекции  «Возрождая Россию», - уверял Трефилов, - и у нас будет очередь на подобные книги. Ну, очередь не очередь, но заказы на подарочные издания пошли один за другим. Питерские монополисты: Метрострой, Водоканал, Дамбастрой, Сбербанк, ну и конечно, та же «Дирекция» – доверили нам свои юбилейные книги.
Но это случилось потом, а пока «Русской коллекции» предстояло заработать репутацию ответственного, профессионального и сильного партнёра. Последнее не менее важно, чем всё остальное. Иначе – уважать не станут. Люди при власти рассматривают тех, кто на них работает и от них зависит, как обслуживающий персонал. И переломить этот стереотип можно лишь с позиции силы. Или равенства. А значит, нужно выработать стратегию.
Первое: переговоры и согласования вести самой. Погребняк воспринимает Катю и Лену как публику и устраивает представление на тему «Я начальник – ты дурак!». Он уже назначил следующую встречу в каком-то боулинге, чтобы сменить декорации пьесы. Второе: учитывая, что бюджет нам срезали, переделки надо минимизировать. А значит… значит, устранить «испорченный телефон». Познакомиться с  директорами строительных компаний, понять их интересы, услышать пожелания. С ними же утрясать вёрстку страниц, ведь они лучше знают, что важнее, и вкладывают свои деньги. Так пусть сначала они увидят и одобрят, а потом уже Погребняк. 
Подробное изучение структуры книги привело к ещё одному решению: окончательный макет должен быть согласован наверху. На самом верху. Потому что тут тебе и приветствие Патриарха, и указы Президента, их портреты на всю страницу. Трефилов обнадёжил: с этим проблем не будет, он связан напрямую с Дмитрием Песковым .
И третье, что пришло мне в голову, –  поручу-ка я Ларисе, как главному бухгалтеру, следить за выполнением графика оплаты. Пока у нас с поступлениями не густо. Для строителей отсрочки платежей – дело привычное, а нам-то заграничная Елгава печатать не станет, пока аванс не внесём. Можно, конечно, свои  заплатить, но времена такие зыбкие: сегодня клиент у руля, а завтра – банкрот и тебя за собой тащит.
Тут надо чуть подробнее рассказать про Ларису Аржаник. Её карьера – пример длительного продвижения по служебной лестнице. Лариса пришла в издательство одной из первых и за двадцать лет прошла по всем ступеням. Начала с секретарши, потом работала менеджером, пару лет возглавляла филиал «Русской коллекции» на типографии «Моби Дик», а когда филиал закрыли, стала помощницей Худяковой.  Теперь заняла её место главбуха.
Никто и не подозревает, что всё это время я пыталась найти для Ларисы такое дело, где бы раскрылись её таланты. Вовсе не за «хорошую учёбу и примерное поведение» я поднимала её статус – на самом деле она толком не справлялась ни с секретарскими обязанностями, ни с руководством филиалом. Татьяна тоже на неё сердилась за  ошибки, медлительность и забывчивость. Лариса как будто жила в полусне, то и дело подтормаживая.
Но мне рассказывали, что много лет назад, ещё работая в Гидрологическом институте, она была заводилой-общественницей, занималась альпинизмом, а, значит, ей были присущи инициативность, бесстрашие, тяга к риску, взвешенность решений. А главное – стремление ввысь, ввысь… Может быть, я что-то не так поняла, поскольку ни одно из этих качеств Лариса так и не проявила.
Когда все возможности кадровой ротации были исчерпаны, я решила, что всё дело в её семейной неустроенности. Живёт с родителями и замужней сестрой в хрущёвке-распашонке. Ни гостей принять, ни с кандидатом в женихи встретиться. А годы идут… сороковник разменян. Надо помочь.
Выдала ей беспроцентную ссуду на десять лет, чтобы купила квартиру, мебель и машину. Я полагала, что убью сразу всех зайцев: уютная квартира поможет созданию семьи, машина повысит социальный статус, а необходимость отдавать долг – деловую активность.  В результате машину и квартиру с обстановкой она отдала сестре, а сама так и продолжала привычное существование.
Строгое поручение контролировать график оплаты скандального заказа легло на Ларису неподъёмным грузом. Ведь контроль – это не просто отслеживание, это звонки неплательщикам, напоминания, а в крайних случаях и  приостановка работ. К тому же, тесно сойдясь с Леной Цветковой, она переняла её манеру замалчивать проблемы. И вот теперь, когда надо передавать книгу в типографию, я совершенно случайно узнаю, что какое-то проектное бюро так и не оплатило счёт на полтора миллиона.
Если отдадим в печать – денег уж точно не получим. Мы и так триста тысяч уступили, теперь ещё полтора миллиона? С Погребняком разговаривать бесполезно. Ведь тогда, на встрече в боулинге, я воспользовалась присутствием директоров компаний, которые мигом утвердили дизайн своих страниц, лишив Петра Васильевича возможности над нами покуражиться.
Но и тянуть с оплатой в Латвию нельзя, уверяет Лена Цветкова, как и с передачей файлов в типографию: для нас зарезервирована печатная машина. Поэтому проблему с долгом этого проектным бюро придётся решать самой и немедленно. Кто там у них руководит? Эх, жаль, ни с кем лично не знакома, свой макет они утвердили по электронной почте… 
Поехала. Благо они недалеко, у Приморской. Звонить заранее не стала. Кого застану, с тем и буду решать. В руках собранный «макет», на титульном листе – надпись: «Согласовано» и округлая, пружинистая подпись Дмитрия Пескова.  Других аргументов у меня нет.
Оказалось – есть.
В громадном здании еле отыскала это бюро. И как такие мелкие конторы выигрывают тендеры и отхватывают престижные и лакомые куски? Ну, что спрашивать, знаю ведь всё. Так же, как небольшое издательство «Русская коллекция» получает заказы на альбомы Эрмитажа, Ломоносовского фарфорового завода… Правильные документы плюс знакомства в нужных кругах. А дальше – труд, ответственность, профессионализм. Иначе – потеря репутации и попадание в «чёрный список». И тогда уже никакие знакомства и правильные документы не помогут.
Проектное бюро держится на плаву много лет. Значит, трудяги-работяги.
Трое мужчин за столами, один сразу поднялся навстречу со словами: «Здравствуйте, Марина! Вы к Игорю Львовичу? А его нет, будет только через час».
Так, этот меня знает… и я его, кажется, знаю. Но откуда? И тут он спросил: «Как там Иван Григорьевич поживает? Давно не виделись». Ну конечно! На презентации «Петербургского слитка» в ресторане «Эрмитаж»… это он подходил к Уралову, поздравлял. А Ваня нас познакомил. Как же его имя? Вспомнила: Сергей!
-  А, Сергей, добрый день! Вы тут, значит, трудитесь?
- Я везде. Сейчас заканчиваем срочный проект, шеф умчался в КУГИ. А вы к нам с чем пожаловали?
- Да вот, решила макет книги показать вам перед печатью – вдруг какие-то будут возражения.
Остальные двое сразу подошли и немедленно уткнулись в подпись Пескова – какие уж тут возражения… Принялись листать макет, а там в самом начале такой иконостас… Так-то, мужики, проникайтесь благоговением, что рядом оказались с сильными мира сего.
Дошли до страниц своей конторы. Тот, что помоложе, в сером свитере с растянутым воротом, придирчиво так: «А это фото зачем поставили, ведь у нас есть гораздо лучше?». Ну да, лестница Константиновского дворца… действительно, ракурс мало выигрышный. Обращается он, вроде, к своим, но с укоризной смотрит на меня. Понятно… этот думает, что за всё заплачено с лихвой, пусть-ка  издательство ответит. Третий, седобородый, - явно в курсе финансовых дел – решительно перебивает коллегу: «По-моему, нормальное фото! - и уже ко мне: - Отличная получится книга, спасибо вам большое!».   
Сергей усадил меня в единственное кресло, а бородатый стал звонить шефу, озабоченно вполголоса вещая: …давай поскорее… беседуем… нормально… Но ещё полчаса мы с Сергеем обсуждали общих знакомых: он заканчивал Академию Художеств на год раньше меня, – прежде чем явился директор бюро, Игорь Львович.
С ходу, пожимая руку и не дожидаясь вопросов, он заверил меня, что дал указание провести оплату, сегодня-завтра всё получим. Потом мельком просмотрел макет и, ткнув в подпись на титульном листе, с восхищением в голосе поинтересовался, как нам это удалось.  Я только брови подняла – тайна фирмы.
А когда вернулась в издательство, Лариса сообщила, что деньги уже пришли. Без всякого восхищения.

22. ИВАН УРАЛОВ. ДОМ С МАСТЕРСКИМИ
Интересная ситуация: двадцать лет наше производство было в авангарде технологий и, соответственно, оборудования. Теперь же, когда все крупные типографии избавились от  плёнок  и даже от печатных форм, перейдя на «цифру», мы решили притормозить. У нас тоже была цифровая машина, но кое-что ей было не под силу. К примеру, печатать металлическими красками или на картоне. А именно этого требовали наши мелкие, но постоянные клиенты: производители упаковки и этикеток.
Растущий кризис больно ударил по крупным типографиям, купившим западное оборудование в рассрочку, в том числе и дорогущее СиТиПи , позволяющее отказаться от плёнок. А мелкие конторы: мини-типографии и мастерские флексо- и шелкографии со старой техникой – держались на плаву. Именно благодаря им производство в «Русской коллекции» работало в три смены: по ночам гнали цветоделённые плёнки – всегда срочно.
Из самого передового наше производство превратилось в востребованное «ретро», то есть статус уникальности сохранился. Но отвечать мы могли только за себя. За долги банки увозили из типографий печатные машины, и те немногие, что ещё держали качество, в одночасье остались без техники. Поэтому Елгавская типография в Латвии, представителями которой мы являлись, в тот период оказалась для нас и наших клиентов единственным надёжным партнёром.
К чему я всё это так подробно описываю? Наверно, чтобы стало понятнее и зримее, в какой обстановке нам приходилось работать над серьёзными и крайне важными изданиями. В том числе, и для друзей-художников.
Примерно за год до описываемых событий Иван Уралов изложил мне концепцию своего нового альбома. Как обычно, мы попивали в кабинете кофеёк и не спеша беседовали. Иван задумал показать их с Валентиной семейный и творческий путь через дом в Сестрорецке, куда они уже давненько перебрались и где меня принимали как друга. С ночёвками, разговорами под уютным абажуром или в волшебном саду, созданном их усилиями среди песков залива. Там же они и работали, что обеспечивало неразрывность творческого и семейного начала. Этот дом – мечта художника – стал мне очень дорог, как и его хозяева, включая пса Бинго, милого, умного любимца семьи. 
Будущая книга уже имела название – «Дом с мастерскими».
Иван партиями приносил фотографии, присылал по почте куски текстов, и вскоре стал почти ежедневно забегать в перерывах своих преподавательских дел. Он возглавлял Институт Искусств, созданный под сенью универовского филфака, и одновременно продолжал вести живопись в Академии художеств.  Всё это было рядом с нами. Танечка-повариха теперь поджидала Ивана Григорьевича, и этими обедами я хотя бы частично могла ответить на Сестрорецкое гостеприимство.
Чаще всего, не заходя в кабинет, Иван направлялся прямиком либо к Люде Силантьевой со слайдами, либо к Юре Зубачу – посмотреть вёрстку. И сидел возле них, пока у него не заканчивался перерыв. Никто из наших клиентов так не поступал: обычно для работы с оператором назначалось время, весьма ограниченное. Но Иван Григорьевич Уралов был для «Русской коллекции» не обычным клиентом, а известным питерским художником и даже целых десять лет – главным художником, к тому же моим старинным другом. В конце концов, он был обаятельным, великодушным, тактичным… Впрочем, почему был? Он и сейчас такой, и, скорее всего, перед публикацией я покажу ему текст этой главы…
Скорее всего, покажу… 
Где-то я об этом писала: издавать для здравствующих художников по вполне понятным причинам гораздо труднее, чем для почивших. Люда уже не раз мне жаловалась, что Иван Григорьевич то и дело меняет требования, что у неё пропали ориентиры… он говорит, что слайды старые, неправильно отображают, что ей надо поехать на станцию метро «Озерки», посмотреть его мозаики на стенах… а когда ей ездить, слайдов под сотню, и все, оказывается, не такие по цвету…
Я безуспешно пыталась объяснить Ивану, что невозможно ловить нюансы, главное – чтобы картинка была убедительной. Сама ездила на станцию метро «Озерки», и, в конце концов, мы как-то утрясали цветовую гамму. Времени это занимало столько, что вся «Русская коллекция» тихо стонала, а Люда уже не улыбалась и не радовалась приходу Ивана Григорьевича.
Только я собралась серьёзно с ним поговорить, как он сам позвонил и сообщил, что вынужден временно прервать работу над альбомом: болен, и очень тяжело, их любимец Бинго.  Бедный пёс страдал эпилепсией. Бывали светлые периоды, без приступов, под тяжёлыми лекарствами. Потом начиналась чёрная полоса, и Валя рыдала, глядя на мучения собаки. С Бинго нянчились, как с ребёнком, ветеринары настаивали на усыплении, но хозяева считали это предательством: всё равно, что убить друга…
Приступы шли один за другим, и Бинго ужасно страдал. В конце концов, всеобщие мучения достигли невыносимой остроты, и тогда Иван решился. Но как только вызвали ветслужбу, Бинго вдруг стал совершенно здоров. Он бегал с довольной мордой, ласкался, играл своим любимым резиновым мячиком, а когда прибыли медики – завыл, завыл… Всё понял умный пёс. Очередные терзания Вани и Вали, уговоры прибывших ветеринаров – и через десять минут всё было кончено.
А потом похороны на стихийном кладбище для домашних животных в Комарово, установка памятника, долгий период траура, поиск другого Бинго, точно такой породы и окраса, его доставка из Германии… Прошло ещё три месяца, прежде чем они уверились: нет, Бинго-два совсем не такой, совсем…
Всё это рассказал Иван, когда спустя год вновь появился в моём кабинете. Речь шла о продолжении работы над книгой. По причине сильной занятости Иван уже не мог проводить у нас столько времени, что положительно сказалось на результатах, и через пару месяцев книга была свёрстана и готовилась к печати.
Но проблема состояла в том, что, будучи художником и опираясь лишь на свой устоявшийся вкус, Иван выбрал для книги совершенно невыгодные параметры, грозившие различными неприятностями, а главное, существенным удорожанием. Формат – почти квадратный, бумаги на это уходит в полтора раза больше. Тираж по нынешним временам – великоват. Зачем ему понадобилась тысяча экземпляров, ума не приложу! Да и саму бумагу подобрал толстую, к тому же офсетную, как будто забыл, что даже в Италии еле-еле удалось напечатать наш «Петербургский слиток» на такой бумаге. Ну и обложку затребовал непременно мягкую, с клапаном. Слишком ненадёжную при толщине блока в триста двадцать страниц! От твёрдого переплёта Иван решительно отказывался – старомодно. 
Это всё были эстетские причуды, принятые в художественной среде, подражающей европейским образцам. Но мы-то не на Западе! Попытка объяснить Ивану, что за прошедший год ситуация с российскими типографиями резко ухудшилась, успеха не имела. Где-нибудь в Берлине, на худой конец, в Прибалтике, этот номер бы прошёл, только не у нас.  Однако от печати в Латвии Уралов тоже отказался, поскольку собирался лично контролировать процесс, а временем на поездку не располагал. Мои настойчивые уговоры и обещания самой проследить – мягко пресёк.
Мы стали выискивать в Питере тех, кто хотя бы теоретически мог напечатать этот альбом, но таковых уже не осталось.  Наконец, Лена обнаружила одну типографию, с которой мы раньше никогда не сотрудничали. Вроде по классу оборудования она подходила: новенькие Гейдельберги, - вот только обложку с клапаном сделать не смогут и просят поскорее начать… печатные машины тоже в лизинге. Нашли москвичей, согласившихся собрать, и обложку нужную пообещали сделать, но это всё время и деньги на перевозку. Короче, сплошные препоны и рогатки.
Дальнейшее вспоминается как страшный сон. Перенос сроков печати из-за Ваниной вечной занятости стал привычным. Уралов хотел сам следить за печатью и никаких доводов не принимал. Он будто выпал из реальности, все резоны решительно отвергал. Таким упрямым и несговорчивым я его раньше не знала. 
Не знала, но догадывалась… Ещё тогда, в самолёте, летящем в Италию, размышляла: как жаль, что лечу без Ивана… как хорошо, что его нет… Печать сложная, необходимо единоначалие, а Уралов привык руководить, и это может выйти боком, когда человек не в теме…  В тот раз, в Италии, я справилась, потому что была одна. Даже благодарность получила от типографии. Теперь же не ждала ничего хорошего.
Не заводи общий бизнес с мужем: потеряешь либо мужа, либо бизнес.
Не имей друга в заказчиках: потеряешь либо друга, либо…
Ну вот, опять! Всё ведь закончилось хорошо. Друга не потеряла, заказ выполнила…
Но лучше рассказать по порядку.
О переносе сроков печати я упомянула – фактор, кстати, усугубляющий. Не будь его, возможно, всё бы и обошлось. Хотя, скорее всего, нет. Ведь кроме ожидаемого домоклова меча судебных исполнителей, которые в любой момент могли забрать печатную машину за долги, нас поджидали и технические сюрпризы.
Тут надо кое-что пояснить. Офсетные Гейделберги нового поколения отличались огромной продуктивностью. Сначала печатник прилаживается – тоже не медленно, бумага так и летит со свистом – и лишь после того, как совмещение красок, давление  и цветопередача отрегулированы, и заказчик подписывает «сигнал», - машина запускается на крейсерскую скорость: тысяча листов  за пятнадцать минут. 
Для печатника процесс приладки в присутствии клиента – фактор стресса. Опытный мастер, да ещё на новой машине прилаживается «по цифре», то есть выставляет стандартные параметры, а потом просто гонит тираж. Но если за спиной сопит заказчик, а ещё с каким-нибудь «знатоком», печать может длиться часами. Обычно до этого не доходит, машинное время дорого, да и расход бумаги не позволяет пробовать так и эдак. Но тут – исключение. Заказчик не кто-нибудь, а Главный художник города, хоть и бывший. Поэтому не торопят. И бумагу не жалеют. Это же не их бумага, чего её жалеть!
Мы обречённо смотрели, как наша бумага превращается в макулатуру, пока печатник не сообщил, что она вот-вот закончится. А ещё и половины листов не напечатано! Купить по-быстрому точно такую – никак, доставка минимум неделя. Другая, чуть похожая, не подходит: в готовой книге будет видна разница между страницами. Пока решали, что делать, пока нашли в Москве точно такую же бумагу, пока доставили… Гейдельберга уже не было – его увезли за долги. То, что успели напечатать, вместе с прибывшей бумагой пришлось переправить обратно в Москву. А там – ценник заоблачный. Печатные машины в одном месте, сборка в другом. А это время и деньги, время и деньги!
Наконец, книга готова, и пока фура везёт из Москвы тираж, мы получаем несколько экземпляров курьерской доставкой. Альбомы тяжёлые, ещё не отлежались, их мягкая обложка слегка «волнит».  Иван подозрительно спокоен. Листает книгу и непонятно – доволен он или нет. Наконец, поднимает на нас глаза – холодные, в цвет серой обложки – и спокойно произносит: «Я ещё могу смириться с тем, что внутри, но мягкая обложка никуда не годится. Здесь нужен твёрдый переплёт». Я пытаюсь объяснить, что переделка практически невозможна, напоминаю, что он сам настоял на мягкой обложке. А вы должны были меня отговорить, я в этом не обязан разбираться, вы же профессионалы…
Эх, да мы только тем и занимались, что отговаривали, уговаривали, вроде бы на время убеждали... И всё это происходило в обстановке постоянной смены декораций в типографии… в стране... Как на съёмках фильма, где в одном павильоне снимается эпизод «дружеский ужин», а в другом «коварное убийство»… Только после окончания съёмок «убитый» встанет и пойдёт домой, а у нас, похоже, концовка не будет такой благостной…
Следующий кадр – Уралов, с белыми от бешенства глазами… нет, не кричит, но каждую фразу произносит особым ораторским голосом, как будто в трубу мегафона: «Вы что о себе возомнили? Это ведь не шутки. Я вложил свои деньги, и не малые. Воображаете, что вам сойдёт с рук?» И уже стоя в приёмной, где своды нашего «дворянского зала» придают звукам возвышенную мощь: «Да от вашей «Русской коллекции» камня на камне не останется! Вы пожалеете, что родились на свет! Каждый из вас, каждый!». И наткнувшись на мою дурацкую, нервическую улыбку, завершает: «Ты напрасно улыбаешься, Марина, думаешь, я прощу тебе по дружбе? Ошибаешься».
Шаги Уралова: по коридору, по ступеням лестницы, - звучат отчётливо, ритмично. Потом хлопок парадной двери… и тишина. Пару минут эта ватная тишина висит в холле приёмной, пока шепотки, а следом звонки, приветствия посетителей, деловые реплики менеджеров, - не прошивают её залечивающими строчками…
Отчётливо помню своё спокойствие в тот момент. Холодное, без эмоций. Как будто, наконец, прорвался нарыв, и стало легче. А ведь, пожалуй, так и было. Этот нарыв начал зреть с того момента, как мы увидели, что в цеху, кроме «нашей», не осталось ни одной печатной машины. А Иван, будто ничего не замечая, продолжал выставлять печатнику бессмысленные требования: добавить умбру в песочно-жёлтый фон…  Какая умбра?! Печатники вообще таких слов не знают… Именно тогда я окончательно уверилась, что дальше будет только хуже и хуже. Что все попытки исправить, подстраховать, все переброски из типографии в типографию, и под конец – этот приступ холодной ярости, не мыслимый ранее, – всего лишь разные стадии нарыва. 
А, значит, всё плохое позади…
Дальнейшее происходило без моего участия. Время от времени Лена Цветкова заходила в кабинет  с какими-то бумагами от Уралова, вроде бы собравшегося судиться. Но какой может быть суд, если всё по дружбе, без договоров, смет, приходных чеков – то есть обычных в бизнесе документов? О чём Ивана, видимо, и просветил юрист, поскольку и договор со сметой были задним числом затребованы, но, понятное дело, оставлены без внимания.
В конце концов, Лена нашла типографию, которая взялась снять с половины книг мягкую обложку и одеть в твёрдый переплёт. Вроде бы Иван за это заплатил, но тут я могу ошибаться, поскольку перестала следить за происходящим, и, если замечала Ивана Григорьевича в офисе, то с вежливой улыбкой кивала ему, как обычному клиенту…   
Года через три мы с ним случайно встретились на пешеходной линии – Уралов направлялся в свой институт, я шла с работы домой. Иван обрадовался мне, из чего я поняла, что дикую сцену в издательстве он не помнит. К нему подошёл кто-то из знакомых, Уралов немедленно спросил, дарил ли он свою новую книгу и, получив отрицательный ответ, тут же вынул из портфеля тот самый увесистый том в мягкой обложке. Знакомец пролистал, цокая языком и одобрительно качая головой, поблагодарил, прощаясь. А мы с Иваном, перекинувшись несколькими фразами, расстались – он пребывал в своём обычном цейтноте.

Часть 7. Взлёты и падения
2010-2015 гг.
 ***
Не было б места ни страху, ни злобе,
Все б нам простились грехи,
Если бы там, за границей, в Европе,
Русские знали стихи.
 
Если б прочесть их по-русски сумели,
То говорили бы так:
Лермонтов снился в походной шинели
Мне, а потом — Пастернак!
 
Знаете, танки, подводные лодки,
Авианосцы не в счёт.
Фет мимо рощи проехал в пролётке,
Блок постоял у ворот.
 
Май в самом деле бывает жестоким,
Гибельной белая ночь.
Разумом не остудить эти строки,
Временем не превозмочь.
2014 г.
Александр Кушнер



23. АНГЕЛЫ СМЕРТИ
Вот так оно и происходит. Яхта несётся на всех парусах, попутный ветер, впереди – необозримый простор, рядом – верный товарищ, и ничто не предвещает беды.
И вдруг… Откуда-то набегают низкие тучи, ветер резко меняет направление, и вот уже первые хлёсткие капли ударяют по палубе, сменяясь рухнувшей стеной ливня. Близкая, ослепительная молния прокалывает небо и толщу вздыбленных волн – тут же следует оглушительный удар грома. Это ангел смерти обратил свой восторженный и ужасный лик к беспечным путешественникам – угрожая и предупреждая одновременно.
Но они уже во власти стихии…
Как и предсказывал Трефилов, наше издательство надёжно вписалось в реестр добросовестных подрядчиков. И клиентами были совершенно разные компании. Не проходило недели, чтобы на пороге не возник молодой человек, хорошо одетый, модно подстриженный и распространяющий запах одеколона  Gucci. Это мог быть менеджер отдела маркетинга «Водоканала» или региональный представитель чайно-кофейной компании «Орими Трейд». Первые готовились к 50-летнему юбилею, вторые – к 10-летнему, но и те, и другие считали своим долгом увековечить свою фирму в солидном издании.
 Сам Пётр Погребняк заказал нам книгу о реконструкции «Дома ветеранов сцены», что на Петровском острове, - престижного объекта, мягко отбитого «Логосом» у московской корпорации «Система». Мы предложили разбавить производственную тематику воспоминаниями самих ветеранов: актёров, гримёров, осветителей. На тот момент там проживал 80-летний Игорь Наволошников, певец Мариинского театра, актриса театра и кино Нина Мазаева. Им было что рассказать о своей творческой судьбе и о жизни в «Убежище для престарелых артистов» - так изначально назывался «Дом ветеранов сцены». 
Идею предложил Андрей Павлович Панков, которого в издательстве звали просто Палычем.   Меня это по-хорошему удивило, поскольку он руководил студией цифровой печати, и все привыкли к тому, что Палыч в издательских делах инициативы не проявляет.  А тут вдруг – с такими заявками. Предложение заказчиком было принято, и Палыч – по принципу «инициатива наказуема исполнением» - оказался ведущим менеджером.
По ходу дела выяснилось, что Андрей Панков по профессии филолог и журналист, а значит, сможет взять интервью у престарелых служителей Мельпомены и литературно их обработать. Всплыло ещё одно обстоятельство: отец его, Павел Панков, некогда был довольно известным актёром театра БДТ, снимался в кино. Так что актёрская тема сопровождала Палыча с детства. 
И вдруг – ещё одно, на сей раз загадочное открытие, взволновавшее всех сотрудников «Русской коллекции». Оказывается, над семьёй Панковых тяготеет наследственный рок. Все мужчины – и только мужчины! – скоропостижно умирали в возрасте 56 лет от тромбоэмболии лёгочной артерии. В том числе и отец Андрея. Об этом мне рассказал наш редактор, которому в руки попала рукопись об актёрах БДТ. Мы, конечно, Палычу виду не подали, что знаем эту тайну, но в 2010-ом году, когда – по предсказанию – ожидалось страшное событие, все очень волновались. К счастью, опасность миновала, и Панков сам поведал о семейном предании, облегчённо подшучивая над суевериями.
Перевалив за опасную черту, Палыч стал бодрым, вдохновенным, пропадал в Комарово, на даче Союза театральных деятелей, где временно, на период реконструкции, поселили ветеранов. Во многом благодаря Андрею, книга получилась необычной, а интервью со знаменитыми жителями «Приюта» были проникнуты позитивом и по-детски наивной верой в творческое бессмертие. Палыч сиял от похвал и  готов был к новым свершениям.
Но эйфория длилась недолго. Через два года роковое предсказание всё же настигло семью Панковых. Его жертвой стал младший брат Палыча, Иван, страдавший  эмфиземой лёгких. Всё, как предсказано: умер в 56 лет от тромбоэмболии лёгочной артерии.
Не представляю, каково это – сознавать, что рулетка судьбы, проскочив мимо тебя, забрала младшего брата… Палыча надо было вытаскивать из навалившейся апатии. 
«Только работа нас спасёт» - такой лозунг висел в мастерской Ивана Уралова и его друзей-монументалистов. И тут позвонила Таня Ласка, ученица и верная сподвижница Ивана Григорьевича ещё по Институту Искусств, который он возглавлял.
Про этот институт хочется рассказать подробнее, поскольку его история является типичной для времён постсоветского периода. В начале двухтысячных на базе высших учебных заведений создавали новые структуры с либеральными порядками и направлениями. Их надо было вписать в уже существующую систему. И первое, что было сделано для освобождения ступеньки в иерархии, - все институты переименовали в Университеты и Академии, а институтами стали называться вновь созданные структуры.
Некогда единственный в Питере Университет – или, как его между собой называли «Универ», - перестал быть уникальным и престижным, затерявшись в десятках других «университетов» и конкурируя с ними за привлечение студентов.
Сейчас, двадцать лет спустя, уже понятно, что целью таких преобразований было ослабление, а в дальнейшем уничтожение классического советского образования, ещё недавно стоящего на прочном фундаменте доказательной аналитики. Дипломы СССР не котировались в Европе вовсе не из-за слабости знаний выпускников, а вследствие отличной от запада системы обучения и применения полученных знаний. Наше классическое образование подвигало студентов выявлять причинно-следственные связи событий и явлений, а не заучивать готовые выводы в урезанном объёме, как это практиковалось на Западе.
Одним из показателей конкурентоспособности университетов являлся широкий спектр учебных дисциплин. Поэтому при факультетах «Универа» были созданы дочерние институты, более-менее широкого профиля. Вот тогда на базе филологического факультета возник Институт Искусств, который, благодаря стараниям Уралова, пополнился новыми  кафедрами: мастерство художников кино и телевидения, театрального искусства, дизайна среды, живописи и прочее.
А потом начались бесконечные пертурбации.  Филфак переименовали в факультет филологии и искусств, потом – разделили на два, передав факультет искусств  – творцам, а Филфак вернув филологам. Но это был уже совсем другой Филфак…
Так вот, появляется Таня Ласка, ссылается на рекомендацию Уралова и располагает к себе уже одной своей фамилией. А приятной внешностью,  мягкой манерой общения настраивает на желание во всём ей помогать. К тому же, после того скандального происшествия с изданием Ураловского альбома «Дом с мастерскими», Татьяна возникла – в моём воображении – как вестник окончательного примирения и возобновления отношений. Она была в курсе случившегося и посоветовала «не брать в голову, такое с Иваном Григорьевичем случается, чрезмерно гневлив бывает, но отходчив».  Ну да, вспомнила я, в нём же течёт грузинская кровь, сам говорил.   
Татьяна пришла с интересным и сложным заказом: «Каталог музейных проектов» международного Историко-культурного Форума», который планировался в Великом Новгороде в 2014 году, то есть через полтора года. Времени на его подготовку хватало, и мы с Таней Ласка, которая по совместительству являлась сотрудницей Новгородского музея, принялись за работу.
Тема сохранения культурного наследия сразу настроила на отрыв от стандарта унылых каталогов, выпускаемых для подобных мероприятий. Мы решили придать изданию представительский альбомный вид, что принципиально выделит его среди общего однообразия.  Так и назвать: «Альбом музейных проектов». При этом использовать структуру иллюстрированной энциклопедии: от классических до самых инновационных проектов. То есть, по виду – художественный альбом, по структуре – справочник с удобной системой поиска.
Заказчиком выступал фонд «Русский мир», с которым мы общались через Таню Ласка, контактов с ним не имели, в глаза никого не видели. Такая практика, в конце концов, чуть не привела к провалу. Сроки – камень преткновения, разорванные связи – причина их срывов.
Но – по порядку.
Доверив сложный заказ Палычу, я преследовала несколько целей: переключить его с траурного настроения на деловое, использовать знание иностранных языков – каталог-то международный – и снять с себя часть нагрузки. Работа предстояла чрезвычайно сложная, а у нас параллельно шло несколько супер-ответственных изданий.
Но главной причиной был Алтун, где в уютном домике с видом на арочные окна каретного двора меня с весны поджидал вернувшийся Гена. Похудевший, больной, жалкий. По-прежнему любимый. Я стремилась передать все дела Кудерычу, назначив его Исполнительным директором.
Но отделаться от Музейного Форума мне не удалось.
В разгар работы над каталогом Таня Ласка неожиданно исчезла. Никто не знал, где она, телефон выдавал неизменное «абонент временно недоступен», а кроме этого номера у нас не было ни единой зацепки. Таня пропадала и раньше, особенно в Новгородских поездках, но не более чем на сутки. А тут проходит неделя – и тишина.
Когда наше беспокойство достигло предела, Ласка внезапно появилась, причём на пороге моей квартиры: с корзинкой свежей малины, цветами и немецким шоколадом. Улыбаясь, тут же выложила всю подноготную. Ездила в Германию на лечение,  а предупреждать не стала, надеясь вести дела дистанционно. Но обстоятельства резко и непредвиденно изменились… 
Всё понятно: платочек на голове… химия… И никому ни слова… Пыталась справиться в одиночку... И чуть не завалила дело.
Но с этим покончено. Пора брать его в свои руки... А для этого – получить контакты. Прежде всего – познакомиться с заказчиком – тем самым фондом «Русский мир», держателем акций Новгородского Форума. От него идут деньги, от него, в случае чего, - будут и неприятности. 
Как же не хотелось Татьяне выдавать «имена и явки»! Возможно, она опасалась, что мы не потянем. Держала всё на личном контроле. От своего шефа, Уралова, переняла.  Или просто не хотела нас грузить, надеясь сама разрулить возникающие трудности? А они, конечно, появлялись, и, чем ближе к концу, тем их становилось больше, и выбираться из них становилось всё сложнее. В своём архиве я насчитала восемь договоров и четыре дополнительных соглашения с Фондом. И все они касались денег и сроков. Напрямую связанные понятия. Но это приходилось каждый раз доказывать.
Сам Фонд «Русский мир» находился в Москве, договор с «Русской коллекцией» подписал Исполнительный директор Владимир Кочин, который, кстати, и поныне занимает эту должность. Но непосредственно делами Форума управлял его зам, Сергей Игоревич Богданов, декан филологического факультета нашего «универа». Обаятельный, умный и деликатный. При этом взваливший на себя громаду дел.
Нам всё же удалось связать  концы с концами, получить контакты всех участников Форума, которые Палыч завёл в таблицу. График проводимых работ был прочно связан с поступлением материалов и денег. Но этот факт почти не влиял на ход событий – материалы и оплата задерживались. Зато согласованный график давал нам легальный повод останавливать работу или просить доплату за срочность. Этим мы больше пугали, но дело не прекращали, поскольку «время Ч» - дату открытия Форума, передвинуть было невозможно.
Когда основная часть вёрстки была готова, неожиданно выяснилось, что макеты страниц нужно согласовать с авторами экспозиций. А этих авторов больше сотни! Причём проживают они не только в разных городах России, но и в разных странах!
Опять эти пресловутые авторские права, тормозящие, а порой делающие невозможным коллективное издание! Знала бы заранее – ни за что бы не ввязалась в это дело!.. К тому же Татьяна опять в Германии, а «Русский мир» разводит руками – ничего они в этом не смыслят.  Но почему мы-то узнаём обо всём последними?
Только Палыч невозмутим. Знай, строчит и рассылает послания на разных языках, прикладывая нужный макет. А между делом табличку раскрашивает: жёлтым – послано, зелёным – согласовано, красным – есть замечания. Смотрит в эту табличку и радуется. Ну, как ребёнок, честное слово! И справился ведь со всем! Спокойно, без паники, методично прохаживаясь по своей разноцветной таблице, пока она не превратилась в сплошь зелёную.
Мы успели. Издание получилось таким, как задумали: по виду художественный альбом, по структуре – каталог с удобной системой поиска. Параллельно ещё делали сайт форума, разную сувенирную мелочёвку, без которой не обходится ни одно мероприятие.
А Палыч уже вёл следующее издание, редактировал тексты, формально являясь руководителем студии цифровой печати. Он был самым старшим из нас, его уважали и любили. Так и вижу чуть наклонённую на бок коротко стриженую голову, доброжелательную, без заискивания,  улыбку, какой-то внутренний свет глаз… Порода и воспитание…
Гораздо позже я узнала, что после окончания Университета Андрей Панков долгое время работал в службе госбезопасности, приглядывал за интуристами, и на этом поприще подорвал здоровье постоянными банкетами и возлияниями. А после развала Союза бросил это дело, сменил несколько частных фирм, связанных с полиграфией, пока не очутился в «Русской коллекции».
Таня Ласка выздоровела и многие годы вела художественные программы для больных онкологией детей. Защитила диссертацию – почему-то в области экономики – и  возглавила Университет им. Герцена.
Ангелы смерти, задев крылом, полетели дальше, оставив после себя навечную метку страха и счастливого избавления. Именно такую, двухстороннюю.

24. АНГЕЛЫ СМЕРТИ. ОЛИМПИАДА
А тем временем небесная канцелярия продолжала отсчитывать дни… часы… минуты… теперь уже моего бытия.
Яблочный Спас 19 августа 2013 года. Алтун, я сижу в саду за деревянным, серым от времени столом и вяжу лук. Здесь все так вяжут – косами. Изнурительно палит солнце, но мысли о скорой осени примиряют с жарой. К тому же подсела соседка поболтать – деревня со своими правилами и обычаями…
Наконец, лук прочно и красиво связан, соседка заспешила в магазин, а я, чувствуя сильный голод – в дом. Прохлада избы, остатки жареных патиссонов на тарелке, малюсенькая рюмочка-юбочка коньяка перед обедом и… Вдруг всё вокруг завертелось, как в детстве на карусели, дверь опрокинулась, вставший на дыбы пол ушёл из-под ног, отбросив меня на диван. 
Дальнейшее помню урывками. Рвотные спазмы, горячая горечь, горячее по ногам, тошнота небывалая, полуобморочная… в сжатой руке телефон… нажимаю кнопку вызова последнего номера… это Гена… «Я умираю…» - хриплю, а может просто ною: а-а-а-а…
Вот и Генка… потом врач «скорой»… Инсульт… Не хочу в больницу, не хочу… Пройдёт само… Лежать могу лишь повернув голову направо. Иначе – опять карусель и спазмы… Сколько времени прошло? Час? День? Всё же Гена везёт меня в Остров, там сосудистый центр для таких, ударенных пыльным мешком по голове…
Реанимация: уколы, капельницы, чьи-то холодные пальцы то на запястье, то на лбу. Подо мной судно, на груди тарелка с манной кашей.  Сестричка: «Есть будете? Писать будете? А то катетер поставим…». Не надо катетер, сама… И две ложки каши проглотила.
Не умру. Уже не умру. Чувствую.
Везут в палату. Если не шевелить головой, так и вообще нормально. Зрение… вроде в порядке, говорю и слышу хорошо… Вот только с головой беда. Чуть шевельну – едет, едет карусель… Закрыть глаза и представить, что всё позади, скоро встану и вернусь домой. Только не сегодня, не сейчас... Спать… спать…
Врач – молодой, по виду таджик, внимательный. Сестрички и нянечки – как в прежние времена – особенно нянечки: и судно, и покормить, и помыть – всё с добрым словом.
В палате нас четверо. И у каждой своя история, как всё случилось, как сюда попали. И ещё много других историй, из жизни, семейных… Ночью не спалось, и до шести утра, когда с градусниками будят, все эти истории складывались в кем-то проговариваемый текст. Где-то рядом с кроватью, ни на секунду не затихая, звучал голос. Жаль, что нельзя прямо из мозга запись делать, подумалось в сумеречном сознании.
А через пару дней возникло беспокойство – как там дела в издательстве? Генка уже сообщил, что я в больнице. Так какого беса беспокоюсь? Ведь лежу с головой, свёрнутой на бок, и туда же – звонить. Лена Цветкова берёт трубку и сходу заводит разговор о премии. Хочу, говорит, настоящую премию, что мне эти проценты! Прямо ошеломила меня своей фразой. Настойчиво, с темы не слезая, требует «настоящую премию». Хорошо-хорошо… будет тебе белка, будет и свисток… Приеду – обсудим, обещаю. Только – как это понимать? Боится, что не доживу? Или пытается надавить, пока я без сил?
Этот нелепый разговор стал точкой отсчёта. Пружина закручена, механизм установлен, время пошло… Впереди ещё два года, но таймер тикает… Об этом я тогда, лёжа на больничной койке, ничего не знала и наезд Лены воспринимала лишь как сигнал тревоги. У них явно что-то произошло… Неизвестно, сколько я тут пролежу, а там…
Там ведь вот-вот начнётся интересный и очень ответственный проект Юрия Трефилова: двухтомник о зимней Олимпиаде-2014. И  Лена с этим не справится. А что если… Ну да, ведь в моём окружении есть надёжный, опытный руководитель, к тому же художник, вполне способный меня заменить, - Виктор Боковня. Госконтракт с «Авророй» у него кончился, и он в поисках работы. Предложу-ка ему должность главного редактора.
Не откладывая в долгий ящик, набираю номер. Мой звонок застаёт Виктора Ивановича в аэропорту: он едет с женой отдыхать в Крым. Обещает подумать. А на следующий день уже звонит. Согласен. Как только вернётся, готов приступать.
Через три недели меня выписывают, едем с Геной в Питер. Хожу ещё не очень уверенно, но карусели больше нет, только улица с несущимися машинами заставляет сильнее биться сердце. Как будто смотришь с обрыва вниз: страшно и в то же время тянет сделать шаг. Это уже не пройдёт никогда, ходить по городским улицам станет мучением. Так и не надо по городским, – говорит Гена, - живи в Алтуне. Нет, страшно, на сотню километров – ни одного невролога. И уже знаю: Алтуна мне больше не видать. Всё, закончилась эта эпоха. Инсульт уложил, надоумил, отрезвил.
Ангел смерти коснулся крылом, оставив навечно метку страха и счастливого избавления.
В «Русской коллекции» меня ждёт Трефилов. Возникли некоторые проблемы со второй книгой «Вперёд, Россия!», уже непосредственно про Олимпиаду. С первой, «По лезвию хребта» – о возведении Олимпийской деревни – всё хорошо, технология работы со строительными фирмами отлажена, Палыч справляется.  Тогда какие проблемы?
Юрий Иванович в замешательстве, он только-только оттуда – кивает на потолок – есть новое условие. Вторая книга должна быть готова и доставлена в Сочи 23 февраля, в день окончания Олимпиады, а точнее – до 18.00. Её будут вручать Путину после завершения его речи на церемонии закрытия.
Трефилов ещё что-то объясняет: о большой политике в спорте, о Метрострое, который субсидирует оба издания, из чего я понимаю, что именно директор Метростроя и собирается вручать нашу книгу.  А почему в день закрытия и почему до 18.00? Потому что раньше никак не получится, объясняет Трефилов. В книге нужно отразить все победы наших спортсменов на Олимпиаде, а их заранее не предскажешь. Но ему удалось добыть программу Олимпийских игр, и более-менее ясно, на что претендует наша команда. В последние три дня, судя по дисциплинам, вряд ли у них будут медали… вот за эти три дня надо отпечатать последний лист и хотя бы парочку книг доставить в Сочи...
Но это немыслимо! Была бы газета или буклет, их можно за день сверстать, напечатать. А тут полноцветный альбом, который ещё и везти надо за тридевять земель. Но Трефилов гнёт свою линию. Придётся ночами поработать… Зато какая будет книга! Ни у кого такой и быть не может. Это же первая Олимпиада, проводимая в России… Президенту, прямо в руки… свежие события… в солидном цветном издании! 
Ко всему прочему, Трефилов задумал прямо на страницах книги вести дневник Олимпиады. Такого ещё не было? Будет! Он же корреспондент газеты, ему обещали немедленно передавать результаты и фотографии – минуя всех, прямиком в издательство… Кто обещал? Так всё тот же – Дмитрий Песков!
Ох уж эти мне корреспонденты! Душный народ. Одно твердит: мы вместе, мы – одна команда… Только «Русская коллекция» способна сделать такое… Вот увидишь – мы успеем!.. И всё в таком роде.
Ну, что ж, вместе с Палычем, пожалуй, это реально. Да и Боковня появился очень кстати. Правда, Лена Цветкова ему совсем не обрадовалась. Не понимаю, зачем он нам, ворчала она, есть Палыч, есть вы, только лишние траты… Как зачем? Виктор Иванович взял на себя другие проекты, – мы с Палычем под руководством Трефилова можем  сосредоточиться на Олимпиаде, а у тебя полные руки тиражей! 
Заработал чёткий конвейер. Палыч принимал посылаемые Трефиловым тексты, моментально редактировал, я отбирала фотографии и отдавала их на сканирование, всё это поступало Юре Зубачу в вёрстку, Палыч тут же проверял, Юра вносил правки, готовые страницы отправлялись на согласование Трефилову, от него – Пескову. И так по кругу.
Поначалу, пока шли исторические сюжеты, мы позволяли себе лёгкий отдых, но как только началась Олимпиада, а с ней тот самый, задуманный Трефиловым дневник, «Русская коллекция» превратилась в корпункт газеты – счёт шёл на часы, потом на минуты. Экстренные два экземпляра книг печатались и собирались  ночью накануне закрытия. А это более трёхсот страниц, твёрдый переплёт… Курьеры ждали под парами… И в Питере, и в Сочи.
И вдруг наступила тишина. Я успокоилась, когда услышала в трубке голос Трефилова: всё прошло отлично, Главный доволен.
«Мы успели… В гости к Богу не бывает опозданий…»
Основной тираж печатался, как всегда, в Латвии, тоже экстренно, за пять дней, но для меня уже всё закончилось…
Но, как оказалось, ничего ещё не закончилось, и прав был Трефилов: спорт и политика – связаны напрямую.
Пока весь мир изумлялся великолепию Сочинской Олимпиады и проходящими в то же время Параолимпийскими играми, пока наши спортсмены считали медали: 13 золотых, 11 серебряных и 9 бронзовых, - больше всех! - пока спортсмены и болельщики негодовали из-за обвинения россиян в допинге и лишении ещё пары золота, - в это время готовилось главное событие.
18 марта  2014 года, после молниеносного проведения референдума, Крым снова вошёл в состав России. Спокойно, по-деловому, на глазах у потрясённого мирового сообщества мы вернули исконно русские земли. Это событие положило начало освобождению нашей страны от почти тридцатилетнего внешнего управления.
Но тогда мы ничего этого не понимали. Просто ликование по случаю командной победы наших олимпийцев и удачного завершения сложнейшего и – не побоюсь этого слова – уникальнейшего издания о первых в постсоветской России Олимпийских играх, это ликование органично вылилось в лозунг «Крым наш!». Что-то тревожное происходило на Донбассе, а мы всё никак не могли опомниться от радости по случаю этих трёх вроде бы не связанных событий. Как разведчики, услышав пароль «Чей Крым?», гордо и счастливо кидали отзыв: «Крым наш!»…
А через два года скоропостижно,  в возрасте 62 лет умер Палыч – от предсказанной тромбоэмболии лёгочной артерии. Может, судьба специально продлила ему жизнь, чтобы он смог заняться своей любимой профессией журналиста, редактора? Дала ему на это шесть премиальных лет…
Но пророчество всё же исполнила.

25. РЕЙДЕРСКИЙ ЗАХВАТ
Скажу честно: политика меня никогда не интересовала. Приходилось по долгу службы вникать в происходящее, но ровно настолько, чтобы предусмотреть возможные неприятности, связанные с финансами или высочайшими запретами.
Я недоверчиво улыбалась, когда внучка Маша, на тот момент студентка исторического факультета Универа, говорила: «Бабушка, разве вы не видите, что мы давно живём на оккупированной территории?» И следом перечисляла признаки этой самой  оккупации. Вроде всё логично, только… ну как-то странно… столько кругом свободы, даже слишком, пожалуй…
Если занят интересным  и важным делом, посторонние мысли не задерживаются в голове. Пролетают насквозь или мимо. Но когда это дело закончено: подписаны документы, упакованы вещи, сказаны прощальные слова, - внезапно наступает период пустоты. И вот тогда, в эту пустоту, проникает доселе не замечаемое. Окружающая действительность из однородно-нейтральной превращается в дробную, подозрительно-приветливую или подозрительно-угрожающую.
Так случилось и после завершения работы над Олимпийским двухтомником. И хотя вовсю шли другие, тоже значительные проекты, но все они, как и сами заказчики, были из числа стандартных, а значит, предсказуемых. Такие издания, таких заказчиков мы просто обожали: одно удовольствие и никаких подстав. Но лично меня они не интересовали.
Приглашая Виктора Ивановича Боковню на должность главного редактора, я вообще не собиралась возвращаться в издательство. Лёжа на больничной койке с вывернутой головой, уже тогда замыслила побег: из бизнеса, из Алтуна, от Гены. И тут вдруг выясняется, что голова на месте, и вроде можно остановиться, оглядеться и, как ни в чём не бывало, продолжить чуть было не утраченную жизнь.
Но всё же мир вокруг изменился, какие-то связи пресеклись. Работа кипела, все были при деле, и только я ходила по «дворянскому залу», чувствуя себя лишней.  В кабинете три дня в неделю царствовал Боковня, так что я старалась в это время не появляться. А когда приходила, то кожей чувствовала, что он со мной не так откровенен, как это было раньше.
Приближалось лето, но поездка в Алтун меня больше не радовала – там было всё закончено. Я вдруг почувствовала себя никому не нужной. Как в песне Новеллы Матвеевой «Страна Дельфиния» - пальмы без меня не сохнут \ рощи без меня не глохнут \ птицы без меня не молкнут \ как же это, без меня?
Объявление о продаже своего Алтунского поместья я дала скорее для пробы. А ну-ка, сколько может стоить в Псковской области обычный деревенский дом с русской печкой? Правда, земли много – 60 соток, и лучший в округе сад… Да и место историческое: бывшее поместье графа Львова, с двумя парками, озером, лесами и полями, к тому же рядом с заповедником Пушкинские горы!
Деловые питерские ребята купили  Алтунские красоты вместе с барскими постройками под туристический бизнес. И вокруг моего дома уже шло преображение: строилась гостиница, в каменном амбаре планировали ресторан, чистили пруд, что выкопан был когда-то в форме Северной и Южной Америки… 
Вот, кстати, ещё один повод отсюда валить: туризм и спокойная жизнь несовместимы. Какую же назначить цену? А вот поставлю три миллиона. Сумма ни с чем не сообразная, дома в округе продаются за триста-пятьсот тысяч. Правда, у тех земли меньше и нет такого красивого сада, и такого вида из окна на каретный двор, и трёхсотлетних дубов на участке тоже нет… А и ладно! Купят – прощай Алтун. Не купят… ещё поживу.
Когда мне позвонили, я гостила в Выборге у сестры. Мужчина с приятным голосом: хотел бы посмотреть дом. Это можно. Даю телефон Гены. Буквально через пару дней звонит опять. Посмотрел, место хорошее, дом так себе… Цену бы напополам… Ещё чего! А он всё настаивал, аргументы приводил. Так ступайте, ищите… чао! Через неделю – снова звонит: приезжайте сделку оформлять.
Так решилась моя судьба. И будто кто заранее всё просчитал – денег как раз хватило на покупку половины бывшего финского дома в Выборге, в тихом месте, недалеко от парка Монрепо – вот не могу я без парков! Городские удобства,  маленький садик. А мне теперь большой и не нужен…
И вот, занимаюсь я этими продажами-покупками,  вдруг вечером звонок. Оля Румянцева, зам нашего главбуха Ларисы. Звонит, несмотря на позднее время, с работы. Голос тревожно-нерешительный. Вы в курсе, спрашивает, о переводе довольно больших сумм на карты членов совета директоров? Уже оформлено, ей велели отправить… всем, кроме вас и Балагаевой. 
Та-а-ак… понятно… «Настоящую премию» решили взять сами… Обмануть хотели, как и раньше, наверно, обманывали…
Не надо так думать, фактов нет. А этот?
Ну, этот – да. Хорошо, что не догадались Ольге премией рот заткнуть, им бы тогда сошло с рук.
Нет-нет,  она бы не согласилась, официально именно Румянцева –главный бухгалтер, не Лариса… Подставить девочку решили…
А Оля как узнала, что платёж без моего ведома, в трубку зарыдала, повторяя: они меня уволят, уволят…
Да кто тебя может уволить?
Лариса с Леной, они тут теперь хозяева.
Ну да, и с ними, конечно, Кудерыч…
Через полчаса я уже была в издательстве. Кроме Ольги и охранника – никого. Только вот в бухгалтерский компьютер не попасть, пароль не подходит. Звоню Кудерычу – он пароли устанавливает. Ничуть не смущён. Да, они сменили пароль. Общим решением Совета Директоров. И кто же решил? Инна Балагаева тоже? Смутился: нет, она не в курсе. Диктуй, говорю, новый пароль. Не могу, они меня уволят… Вот дела! Оказывается, все боятся этих двух старых дев… этих тихушниц…
А что? В тихом омуте черти водятся…
Если сию минуту не скажешь, говорю Диме, уж я тебя точно уволю, причём по статье, можешь не сомневаться! Прямо сейчас и уволю!
Кудерыч дал задний ход… В результате новый пароль получен, и Ольга удаляет нелегальные переводы. Заодно я назначаю другие премии: тем, кого заговорщики обошли. Тем, кто честно работал, не подозревая о кознях. И в первую очередь Ольге – за раскрытие заговора. Она вновь принимается плакать, плачет и на следующее утро, когда мы вместе приходим в банк, чтобы из списка доверенных лиц удалить тех, кому больше нет доверия.
Вернувшись, подошла к Ларисе: как ты могла решиться на такое? Ничего подобного не было, возражает она… это всего лишь черновик… как раз хотели с тобой обсудить за кофе… Ага… и на всякий случай сменили пароль… Ну, мы просто решили подстраховаться, вдруг что не так пойдёт. 
Прекрасно понимали, что пойдёт не так. 
А ведь я с ними больше работать не смогу. Я вообще не хочу их видеть.
Так, а что тогда делать? Самой уйти? Так это же моя фирма…
Но ведь ты рассталась с Алтуном, с Геной? Имение продала, и Гена там теперь работает садовником. Вот и продай «Русскую коллекцию» в хорошие руки, пусть команда продолжает трудиться, а ты…
Да, я начну новую жизнь. В уютном доме, в потрясающе-красивом месте, рядом с любимой сестрёнкой.  Это будет моё убежище. От чего? От ответственности за других, от власти, от необходимости жёстких решений, от неискренних разговоров. От предательства, зависти, недоверия. Буду растить сад, гулять в парке Монрепо – кстати, единственном в России скальном парке – буду писать, ведь столько сюжетов ожидают воплощения!
Я наконец-то получу свободу – от всего и от всех!
Размещаю объявление о продаже фирмы, цену ставлю ту же, что за Алтунское поместье – три миллиона. Как тогда – «от фонаря», так и сейчас. Скорее всего, фирма стоит намного дороже. Двадцать пять безупречных лет, солидное портфолио, большая клиентская база, «дворянский зал» со льготой по аренде, печатная и компьютерная техника, опытные специалисты. Но сейчас это не имеет значения. Главное, поскорее, и чтобы купили люди достойные и продолжили дело. Желательно издатели.
Покупатель объявился на следующий же день. Как заказывали – издательство «Каро», вотчина режиссёра Карена Шахназарова. Выпускает учебники и методическую литературу, осваивает госбюджет. Престижная дислокация в центре, рядом с Русским музеем. Меня встретили  два директора – бойкие, молодые симпатяги, то и дело беззлобно друг друга подкалывающие и обсуждающие свои загранпоездки.
Показали хозяйство: узкие коридоры, тесные комнатки, безликая офисная мебель, образцы продукции на полках – тоже безликие. Но зато объёмы впечатляют. О них не говорят, но этого и не требуется – вот же они, школьные учебники шеренгами. Возможно, для всей страны…
Но зачем вам тогда моя «Русская коллекция»? Не скрывают: очень понравился сайт – круто представлено. По-богатому. Хотят, чтобы всё это было у них. Как одно из направлений. Да, сайт я сама придумала – клиентов убеждать. Вот и убедила. Они уже и фирму нашу проверили по своим каналам, шефу доложили, тот даёт добро. Готовы хоть сегодня сделку провернуть. Но сначала – вживую посмотреть помещение и документики...
Едем на Васильевский. Мужики умные – виду не подают, зачем пришли, а я вроде как гостям наши хоромы показываю – обычное дело. Всё облазили, бумаги посмотрели – берут! Но с двумя условиями. Я должна ещё полгода исполнять обязанности директора и за это время переоформить льготный договор аренды.
Такая перспектива меня совсем не устраивает. Перед новыми хозяевами делать вид, что всё в порядке… И этот пресловутый договор аренды – им всегда Лариса занималась, теперь скажет – не моё дело.  А главное – ещё полгода терпеть эту  троицу!
Надо подумать, говорю, это в мои планы не входило.
Ребята ушли, а «Совет директоров» переглядывается. Оказалось, они  уже в курсе – видели моё объявление. Кудерыч отследил. Да и пусть! Мне нечего скрывать, не чужое продаю. И предателем себя не чувствую. Чего вы боитесь, говорю, – их главное условие: чтобы «Русская коллекция» продолжала работать, как работала. Зато какие перспективы – сам Шахназаров будет вашим шефом! 
Но им, похоже, никаких шефов на свою голову не надо. Смена главного бухгалтера, потеря контроля над финансами… С Боковнёй совещаются, как с опытным старшим товарищем. Тот, по всему, их поддерживает. А меня холодно так спрашивает: почему его сразу в курс дела не ввела? Да не хотела сор из избы выносить.
Нет, себе хоть не ври. Доверие кончилось, когда он стал в наших телефонных разговорах громкую связь включать – демонстрируя «коллегам», что не имеет от них секретов. А от меня, значит, имеет…
Пару дней идут совещания. Без меня. С решением приходит та же троица: Лена, Лариса, Дима. Спрашивают, почему сначала им не предложила купить издательство? А вы действительно хотите купить? Да, отвечают, и деньги готовы сразу выложить. Кроме Димы, тот будет брать ссуду в банке. Это понятно… доступа к финансам не имел.
А что – отличный вариант! Никаких тебе полгода отработки, никакой маеты с арендой, а деньги те же.
Хорошо, покупайте, говорю, я договор ещё не подписала.
«Кареновцы» как услышали об этом, разволновались. Может, кто-то больше предложил? Может, вас шантажируют? Конечно, шантажируют, наехали… обманули… и предали… Потому и продаю успешную, работающую фирму, а вовсе не из-за здоровья и возраста. Ничего этого я им, понятно, не сказала. Да и зачем посторонним знать правду? Пусть будет так – сама виновата, по закону должна была сначала предложить своим…
От нотариуса вышла с лёгкой душой. Всё, этот длительный марафон позади.
Смотрю на своих ребят: на Ларису, Лену, Диму, - их лица раскраснелись, в азарте и предвкушении настоящей жизни. Дима серьёзен и величественен – он теперь генеральный директор. И так красавиц-герой, а тут ещё гордость и уверенность во взгляде появились. Ну вот и хорошо, мои дорогие, мои бывшие партнёры. Работайте, держите марку, поживите моей жизнью – поймёте меня, не сомневаюсь.
Постояла на 13-ой линии, последний раз взглянула на громадные, в белых ламбрекенах, окна нашего «дворянского зала», с праздничной люстрой на арочном потолке, с цветочным садом на подоконниках. И поняла: я больше никогда сюда не вернусь. Закрываю и эту страницу своей жизни, как закрыла другие.
За поворотом меня ждёт и манит пристань, от который вот-вот отойдёт мой последний, а потому самый дорогой сердцу корабль…

ВЗГЛЯД С ДРУГОГО БЕРЕГА
Послесловие
 
Я сижу в уютном кабинете, на втором этаже своего нового дома. Балкон открыт, видна даль залива, а внизу шелестит и благоухает – садик мой чудесный…
Теперь я живу в Выборге, и в Питер наезжаю редко – на концерты, в музеи, по докторам. Отвыкла от его суеты, шлейфа выхлопных газов, уличного лязга и грохота. Всего час с небольшим, и «Ласточка» доставит меня в самую сердцевину города, я нырну в метро и вскоре окажусь в камерном зале Шереметьевского дворца, чтобы послушать Шопена. Или брожу по арт-пространству музея «Эрарта».
А поздно вечером возвращусь в свой, теперь уже навсегда любимый, средневековый городок, проеду на такси мимо рыночной площади, башни Олафа, Анненских равелинов, чтобы, отперев  кованую калитку, оказаться в скрытом от посторонних глаз саду.
Поворот ключа – и я дома.
Уже восемь лет наслаждаюсь я милым сердцу одиночеством. Особенно начинаешь его ценить после полувековой гонки: ежеминутной ответственности за успех дела и благополучие тех, кто в тебя поверил, после шести замужеств, кратковременных ликований и невосполнимых потерь.
Всё это позади! Ночные звонки, бандитские наезды, презентации и натянутые улыбки, поездки, совещания, решение чужих проблем, не искреннее общение… Но и бесспорные удачи, прибавляющие сил, и судьбоносные встречи с гениями, и собственные дерзкие поступки – вопреки здравому смыслу, зато от души…
Это всё тоже прошло, но по странному свойству памяти осталось рядом со мной.
Хорошее не уходит.
Где-то прочла: в молодости надо делать то, что хочется, а в старости – не делать того, чего не хочется. Мне эта формула понравилось, и я возвела её в жизненный принцип. Конечно, бывает всякое, и тогда я стараюсь побыстрее разделаться с тем, к чему не лежит сердце. А то спрошу себя с пристрастием: мне это действительно необходимо? И в большинстве случаев с приятным удивлением сама же отвечу: нет, могу обойтись.
Человеку немного надо.
Оказалось, что можно обойтись без множества вещей, прежде занимавших время, мысли и силы. Вот бы кто из моих прежних соратников увидел меня в том же пальто, купленном двадцать лет назад! Ну да, с вещами у меня всегда были долгосрочные отношения, и лишь аксиома «по одёжке встречают» побуждала делать покупки. Зато теперь ничего этого не нужно – радость-то какая!
Прошлая жизнь – мой крепчайший фундамент. Он сложился из арматуры характера и сложной смеси воспитания, полученных навыков, достижений, множества случайных встреч.
И только теперь на этом фундаменте строится… нет, возводится здание – храм души.
Только теперь началась моя настоящая жизнь, о которой могу сказать лишь одно: она прекрасна!