Изнутри

***
Возможно, что одно жизненное пространство занимают несколько цивилизаций.
То есть, в одной квартире могу жить я, какая-нибудь розовощекая баба, которая накручивает бигудюшки, доставая их из кипятка, и еще кто-нибудь без волос.
А им уже не надо. И вот так мы втроем пользуемся одним пространством, не видя друг друга.
Но я чувствую. Чувствую, что они тоже не высыпаются. Что у них закончилось молоко. Что им также как мне хочется выпить.
Что у них послезавтра наступит Весна.


***
Слова «никогда» было страшным. После смены в пионерском лагере, после огромного полыхающего костра мы писали имена друг друга на пионерских галстуках.
Мы плакали. Мы говорили, что на следующий год обязательно сюда вернемся. Что мы теперь навсегда будем вместе.
Мы не знали тогда, что никогда друг друга не увидим.


***
Я люблю две клавиши. Первую.  И последнюю. Первая называется «ля» субконтроктавы, а последняя «до» пятой октавы.
«Ля» самая низкая.  Звук тяжелый, грубый, грозный, не то труба, не то гром.  Я представляла, что это голос большого двухметрового человека.
Последняя «до» очень высокая.  Звук тонкий, несмелый, немогущий. То ли капля, падающая откуда-то сверху, то ли дрожь где-то внутри травы.
Робость, не могущая преодолеть саму себя. Глупая, слабая, наивная  беззащитность, которая не понимает, что на свете есть зло.


***
Помню трубочку. Она была волшебной. Надо было смотреть в нее и крутить.
Невероятно! 
С каждым поворотом кристаллики меняли свое положение, и узор вновь и вновь становился другим.
Это волшебно.
Я крутила эту трубочку и не могла поверить. Каждый раз эти стеклышки, зеленые, розовые, синие, красные, небесно-голубые перемещались и о, чудо! Появлялся новый узор!
Я не могла остановиться. Как же красиво! Кто-то же придумал такое. Специально для меня. Для меня.
Это для меня!
Кто-то знал меня. Кто-то знал, что я буду вот так стоять и, прижимая правый глаз к стеклу, крутить и смотреть. Крутить и смотреть.
И каждый раз удивляться.
Каждый раз видеть чудо.


***
Мое детство полно драматизма. Я помню свиную голову. Просто одна голова.
Мне казалось, что ее рыжие реснички вздрагивают. Обреченность, вот что я тогда поняла.
Но я не знала что такое смерть. Никто не умирал. Бабушка сломала руку, вот и все. Мы лепили пельмени, и она катала тесто одной рукой.  Мне было лет восемь. Я тогда сказала, что надо было ломать левую руку.
Мы не знали, как это не жить. Мы думали, что жить будем всегда. Я до сих пор так думаю.
Первая смерть случилась, когда мне было 13.
Умер дедушка. Так было написано в телеграмме. Мама плакала и в тот же вечер уехала на поезде в Краснокаменск.
Первые мои похороны были, когда я училась в десятом классе.
Погиб мальчик. Повесился. Его родные считали, что это было убийство. Мы с ребятами пришли к дому, где он жил. Вынесли гроб, началась музыка, и мы все пошли по улице.…
Впереди шла его мама. Она плакала.… Нет. Это не было плачем.
В те времена хоронили из дома, поэтому родные могли сидеть у гроба и эти последние часы, минуты давали им почувствовать, что родной человек рядом…
Потом я хоронила отца. Он не жил с нами.  И тогда я тоже не понимала. Гроб был закрыт, потому что его нашли мертвым.
Тогда я написала:
Я пошла за тобой. Я стояла.
Я смотрела на землю в цветах.
Я как будто бы птицу качала
В деревянных больших руках.
Я вернулась домой. Я смотрела
На твой черный, немой портрет.
Я не верила. Я не хотела
Верить в то, что тебя больше нет.