Между Гамбургом и Верховажьем

Александр Соловейчик хочет добавить вас в друзья.
Сашка?! Соловей?! Из какой подводной глубины его вынесло?! Сейчас… надо прикинуть… 30 лет назад видела его в последний раз на своей защите. Тогда я уже была замужем за Веселовым. С которым Соловей, кстати, и познакомил…
А ведь был влюблён. Женщины всегда чувствуют. Тогда зачем сосватал? Ведь так и не узнала… Потом он сошёл с линии горизонта. Как фигурка теневого театра, крутанулся на каблуках и пропал за ширмой.
И вдруг… И вдруг!
Ну, чего ты радуешься, дурёха? Нет того Сашки, кудрявого и обаятельного, с разговорчивыми руками, умным и лукавым взглядом. Кем-то он в Мухе подрабатывал… подмастерьем в монументалке. Это со мной он был свободным и лохматым поэтом, у господ-монументалистов – холст натяни, подрамники укрепи, за портвейном сбегай. А между делом учился заочно на искусствоведа.
Потом женился. Год обхаживал маленькую художницу с керамики. Страшно талантливую. Для меня в тот период безымянную. Было не до них, Веселов вовсю подъезжал. И я, вздохнув, – жалко отказываться от Сашки – сделала выбор.
Всё враньё. Никакого выбора не было. Отец маленькой художницы, Герман Воснецов – через о, хотя многие путали –  был директором выставочного павильона в Гавани, и брак с его дочерью Люсей открывал Сашке… ну, перспективы всякие… Об этом мне уже потом  Веселов рассказал.
Но это ладно…  Даль несусветная… Соловей проживает в Германии и оттуда меня пальчиком манит, дружить хочет. Вспомнил всё-таки свою рыжулю…
Опять враньё. Никогда его рыжулей не была. Поцелуи не в счёт, как и расставленные поэтические силки. Не попалась! А теперь? Теперь-то что, он старик…
На себя посмотри!
Высокие женщины притягательны в любом возрасте…
Ну-ну, пусть так… 
Да и что тут думать?! Я здесь – он там, друзей у меня две с половиной тысячи – будет на одного больше…
Принять!
***
Звонок по скайпу.
- Привет из солнечного… погоди-ка, загляну в окно… ошибочка… пасмурного Гамбурга!
Соловей. Голос совсем не изменился.
Голос стареет последним.
- Сашка! Молодец, что позвонил.
- Ты как?
Попробуй-ка ответить за тридцать лет… Это ж целая жизнь!
- Я-то нормально. Как мартовский ветер. Наслаждаюсь пожизненной свободой. А ты? Женат или один?
- По-прежнему женат и, как всегда, страшно  одинок.
- Жена всё та же или?..
- Нет, та же, двое сыновей, уже взрослые: один художник, другой музыкант, довольно известный.
- И что она, всё лепит? – язык не поворачивается назвать её по имени, ведь мы так и не были представлены друг другу.
- Нет, больше рисует. Летом ездит за границу, там её лучше покупают.
За границу? Они ведь и так за границей… Ну да, ну да, чего это я…
- А сам?
- В России – пенсионер, тут получаю пособие… небольшое, есть льготы по жилью… Детей на ноги поставили – можно и отдохнуть.
- Профессия-то пригодилась?
- Здесь – нет. Пара статей в русскоязычных журналах. Критики в Германии – особая каста, хрен к ним пробьёшься. Лучше ты о себе расскажи.
Да у меня рассказов на неделю не отрываясь. Но прошлое интересно, то, далёкое, когда у нас с Сашкой были кудри…
- Слушай, солнышко, я тут визу делаю, скоро в деревню поеду, в Питере дня на три остановлюсь, давай встретимся. Очень хочу тебя увидеть.
- Здорово! Обязательно встретимся.
А сама думаю: вот не надо. Кого я встречу? Кого он встретит? Вдруг не понравимся друг другу, будет неловко.
- А ты один в деревню-то?
- Савсэм адын, Люся  опять чёсом в Венецию.
- Хорошо ей, путешествует.
Вспомнила прелестную посуду на защите Люси, вернее, Людмилы Воснецовой. Не речь её, не маленькую, литую фигурку, а сервиз тот обтекаемой формы. По тарелкам, блюдам, соусникам, супнице непрерывной лентой выстукивают пёстрые, яркие узоры. Фрагменты северной русской избы с половичками, расписными печками, вязаными подзорами, занавесками из крашеного домотканого холста с вышивкой крестом.
Это мой дом в Верховажье, сказал тогда Сашка, после чего, похоже, мы стали тихонько отъезжать в разные стороны. Его родовая домина, воплощённая в грубой керамике, в тот год их с Люськой повязала. Как оказалось – на всю жизнь.
- Я бы тоже хотела путешествовать, - выдвигаю залетевшую идею, - да хоть вас навестить, если пригласите.
Не вас, а тебя. Но сейчас пусть так: вас.
- А ты Люсеньку попроси, она может приглашение сделать. Сама с ней спишись: так и так, Люсенька, сервиз твой дипломный помню до сих пор.
Надо же, мысли читает!
- Хорошо чтобы она пригласила. И не забудь: Люсенька.
- Так мы ведь не знакомы, чего это я вдруг…
- Неважно. Это совсем неважно. Её все зовут Люсенькой.
Это уже загадка. Немолодую, практически постороннюю женщину ни с того, ни с сего вдруг назову Люсенькой. Людмила Ильинична – другое дело. Ну, Люда, на худой конец. А то: Люсенька… Дурдом. Нет уж, не буду, бог с ней, с Германией…
Они прилетели вместе. Что-то там у неё не сложилось в Италии, а, скорее всего, смертельно захотелось домой, в Верховажье. Я пыталась выдумать причину, чтобы избежать встречи с ней, но в Сашкином голосе было что-то особенное, какая-то тайна. И эта трогательная усмешка с вопросительной интонацией – только его и никого больше. Согласилась встретиться в кафе… ну, в центре где-нибудь. Не домой же приглашать иностранцев.
Оказалось – именно домой.
Зачем деньги зря тратить, мы с собой тут кое-что привезли… я такие блинчики умею делать… по набережной погуляем, белые ночи…
- У меня дела в центре, - соврала я, - давай у Гостинки в четыре, там кафешка на углу Садовой… а потом уж решим.
- Давай, раз ты хочешь, - нотка грусти, едва уловимая. Ложь распознал.

***
Если хотите насмешить Господа, расскажите ему о своих планах.
Никуда я не поехала: пробило спину, как обычно, на ровном месте. Теперь-то уж что… Пусть едут, заодно лекарства привезут.
- Вот видишь, как мы кстати, - Сашка явно обрадовался, даже не скрывал этого.
А мне уже всё равно. Ну, увидят меня согнутую, шипящую от боли, с всклокоченными волосами – хрен с ним. Пару часов побудут и хватит. Плевать, что еды нет, это даже лучше. Лягу и буду лежать с мученическим видом. Даже притворяться не придётся… ой-ой-ой…
Мой сценарий и на сей раз не сработал. Нет, лежание и шипение присутствовало, да и всё остальное, что касается моей внезапной болезни, это всё случилось. А вот с гостями я не угадала. Уж больно решительными они предстали в проёме входной двери, заговорили разом, будто не из Германии прибыли спустя тридцать лет, а по-соседски зашли. Со своей кровати я толком их и разглядеть не смогла – так они мелькали, доставая что-то из сумок, оживлённо перескакивая с реплик друг другу на меня.
Бутылку «Зелёной марки», вернее, маленькую, «мерзавчика», сразу водрузили на стол, а рядом со мной на тумбочке мгновенно созрел натюрморт. Но никакой не европейский, а наш: розовое сало, копчушки в картонной коробке, огурчики малосольные, ржаной хлеб. Короче, всё под эту самую «Зелёную марку».
Ну, не серьёзно, закуска здесь, выпивка там…
- Так мы к тебе сейчас подсядем, раз ты сама не можешь, - и тут же очутились рядом: Люсенька на стуле, а Сашка по-свойски бухнулся в ноги на кровать.
Вот они какие… Люся совсем не изменилась, как и раньше, выглядела чуть горбатенькой – а на самом деле вовсе даже прямоспинная, просто шея коротковата – и хламидное платье с платком на плечах всё того же фасона. Сашка, конечно, поредел волосами, но ещё прыткий кузнечик, говорун и руками достраивает сказанное.
А я – старинная рухлядь с опухшими от лежанья глазами. Хотя – пусть, пусть. Есть они, и есть я. Как неопознанный летающий объект, они пролетят над моей головой, зависнут на пару часов в поле видимости и сорвутся в свою Пояргу. А мне здесь отлёживаться, заговаривая соскочившую спину. 
Потом всё же позвонила Алику, знахарю – с  медицинским, правда, дипломом – он стянул меня на прикроватный коврик,  полчаса аккуратно ползал по спине, постукивал, тыкал больно пальцами, быстро-быстро тёр ладони и нагретыми ставил компрессы…
А Сашка с Люсенькой уж и второго «мерзавчика» уговорили, и третьего из рюкзака достают. Пили синхронно, с одинаковыми интервалами, как по рецепту. И вот что странно – ни особого оживления, а, тем более, развязности – ничего этого не наблюдалось с моего коврика. Люсенька даже будто задумчивой стала, а Сашка только лицом краснел.
И тут вдруг я поняла… что ничего не чувствую. То есть боли нет, ушла. Саня прилёг рядом на пол и довольным голосом провозгласил: ну, вот, на человека уже похожа. Алик собрал свои многочисленные телефоны – у него их обычно не менее трёх – и  заторопился к следующему клиенту, а меня усадили за кухонный стол – кормить-поить. Правда, не мой это ассортимент. Еда – закуска под водочку, питьё – всё та же «Зелёная марка».
- Мы только её пьём, - деловито поведал Саня, - нашли в Гамбурге магазин, где она всегда в наличии… У вас-то на каждом углу, надо будет закупиться, а то до Верховажья не доходит.
Сашка пошёл в прихожую за следующей.
- Почему поллитровками не покупаете, всё равно ведь маленькой не хватает? – поинтересовалась я, впрочем,  совершенно праздно. Водку не пью, даже символически.
- А это как пойдёт, - оживилась вроде бы сонная Люсенька, - только ведь початую надо добивать, мальки выгоднее.
Ишь, совсем немчурой заделались – в выпивке и то выгоду ищут.
А вот и нет! В Германии они так не пьют: дорого и не принято. Особенно Люсенька, та вообще завязывает со спиртным, а то клиентуру недолго потерять. У неё маленький художественный салон, все свои, постоянные. Саня позволяет себе, но только неделю, после получения пособия. А потом лишь вечернее пиво.
- Мы же в немецком плену, - вздыхает Сашка, обнимая за плечи, - скучаю, от скуки пишу. Я ведь туда уехал от семейно-голодного-в-животе-бурчанья. А в грёбаном Гамбурге бурчу стишками и скучаю по деревенской бане.
Люсеньку всё же сморило, она тихо и недвижно, как керамическая кошка, лежит в гостевой на тахте. Саня ещё не готов, он весь в мечтаниях и уже с полчаса рассуждает о починке крыши в далёкой деревне. А обнимается для уюта, вполне целомудренно.
Эх, товарищи милые! Никуда вы, по сути, не уехали. Хоть прошло уже 25 лет, но только телом вы расположены на немецком берегу, а души ваши, нестареющие, прежние, Рассею-матушку не покидали ни на минуту. Вернее, сунулись – и назад. Вот уже и дети-немцы выросли, один – гордость, музыкант, весь мир с гастролями объехал, другой тоже, видать, талант.
***
Проваландались они у меня два дня, а на третий я их аккуратно вытолкала в пункт назначения. Лето они оттягивались в своей деревеньке без связи с большим миром, а к холодам двинулись в цивилизованный плен. Сашок, оказывается, успел загреметь в больничку – переоценил свои силы. Да и «Зелёной марки» в Верховажье не нашлось, значит, самогонку садил.
- Полкрыши перекрыл, виршей на сборник наваял, обещали издать… Где-где, в России, где ж ещё… От немцев фиг дождёшься… Теперь до весны бы дотянуть – и назад.
После таких речей у меня стих прорезался. Как всегда в подобных случаях — будто бы сам собой. Тут же его Сашке и послала.

Нарисуй на апельсине
точку А и точку Б.
А — зима, ты не в России,
предоставивши судьбе
за тебя прожить полгода
без страны и без народа
и забыться, может быть,
спать, читать и водку пить.

Брызжа апельсинной коркой,
проложи заветный, горький
путь весенний к точке Б,
где в прокуренной избе
иль курной? уже не важно —
будешь молодо, отважно
всех по-прежнему любить,
спать, читать и водку пить.

— Гениально! — прилетело из Гамбурга. — Надо ведь что-то ответить? А вот…
Так началась наша переписка в стихах, похожая на дуэль и длившаяся целый год. Результатом стал уже совместный сборник, изданный, конечно, в России, где ж ещё?
При очередном десанте к «родным пенатам» с Сашкой что-то случилось, Люсенька его искала из Гамбурга, среди ночи строчила мне указания: куда звонить, в какую больницу его, вероятно, отвезли…
Сашка нашёлся к концу второго дня — едет в поезде домой… Почему вернулся раньше срока, почему молчал телефон, узнать не удалось. Лишь однажды, в ответ на мои вопросы необычно коротко отписался. Сетовал на здоровье, вернее, нездоровье, на бытовую неустроенность и лень. Никакой поэзии больше между нами не происходило, последнее вялое послание пришло в январе 22-го года.
А потом началась спецоперация, и Сашка меня забанил. Видимо, побоялся, что снимут с пособия. Они там все каялись и просили прощения за то, что русские. Но ведь Саня еврей… Неважно, хоть калмык. Прибыл из России, говорит по-русски, — значит русский. И нет ему прощения. Люсеньке пришлось закрыть салон, сыну отменили гастроли.
Об этом мне уже сама Люсенька написала, которая, как ни странно, осталась «в друзьях». Время от времени жаловалась: на Сашку, на дороговизну жизни, на саму жизнь. Целыми днями она пересматривает старые голливудские фильмы, закрывающие миражами окно сознания. Но раз в месяц непременно сообщает мне о художественных выставках, классических концертах… в Петербурге! Как будто это я живу за границей, она-то никуда не выезжала.
Ну, это ж Люсенька…