Ассистент кафедры

               
                Предисловие

Я пишу только о реальных людях и событиях, так как не могу рассказывать истории, построенные на вымысле.  Вымысел кажется мне обманом, а врать я не могу. Мой главный герой – истина. Ради нее я не щадил ни себя,  ни друзей, ни врагов. Писать о себе правду нелегко.  Не случайно Лев Толстой признавался, что стыд не позволил ему написать откровенную книгу о себе. Стремление нравиться людям, особенно женщинам, вызывает сильное желание приукрасить себя, скрыть «компрометирующие» факты. При работе над автобиографическими произведениями я постоянно  боролся с искушением  изобразить себя мужественным, благородным героем, понимая, что если начну привирать, то грош мне цена как  автору-автобиографисту. На мой писательский метод повлияла  «Исповедь» Жан-Жака Руссо,  которую я запоем прочитал в школьные годы. 
Мои тексты написаны на основе моих писем друзьям  и дневника того времени. Фактически они писались по горячим следам произошедших  событий. При подготовке рукописи к публикации я изменил лишь расположение материала, чтобы облегчить восприятие произведения.
Все персонажи – реальные люди, но их имена и фамилии я поменял, чтобы не ставить своих знакомых в неловкое положение, ведь еще не все они покинули этот мир. Поменял я и свою фамилию. Мой псевдоним «Осколецкий» взят мною в честь речки Осколец, которая протекает в полукилометре от дома моего детства. Впрочем, ее размеры настолько  малы, что ее лучше назвать ручьем. 
Ни одна живая душа еще не читала мой опус. Прошу читателей в комментариях написать, читабельно ли мое сочинение, и указать на грамматические и стилистические ошибки,  на повторы, на путаницу с именами персонажей, чтобы я мог их устранить. Всем редакторам и критикам  буду благодарен.
На прозе.ру есть уже Осколецкий. Это я. Но я  потерял доступ к своей страничке – у меня нет ни логина, ни пароля,  ни старого электронного адреса почты. Приходится заводить новую страничку. Теперь буду фигурировать как «Николай Осколецкий-2». Нет, я хотел так фигурировать, посмотрел, оказалось, что мой псевдоним "Николай Николай Осколецкий 2".  Видимо, искусственный интеллект добавил мне второго Николая. Теперь уж точно меня не спутают ни с кем. Ужасный псевдоним. Он будет отпугивать читателей от моей странички. Но поменять его не могу. Утешаю себя тем, что главная цель публикаций - сохранение текстов, а не успех у читателей.   Ведь я уже не молод, и мне пора подумать о вечности. Рукописи не горят, если их разместить на электронном ресурсе.

Автор 
Постскриптум
 
Мало читателей. Меняю название. Может, другое название привлечет внимание читателей.
               
 
                Возвращение

Срок обучения в аспирантуре Московского государственного педагогического института  закончился.  Пришло время возвращаться назад, в родные пенаты. Я заранее  купил билет на Везельский поезд (на 21-е октября) и упаковал вещи в картонные коробки (получилось восемь коробок). Валера, невысокий, узкоплечий, юркий, как юла, аспирант лет тридцати, мариец,  мой бывший сосед по секции, согласился помочь мне отвезти на вокзал и погрузить в вагон скарб,  нажитый мною за всю мою жизнь.   
  Когда на вокзале мы  выгрузили из такси  холодильник «Морозко» и семь картонных коробок с моими вещами, к нам подскочил носильщик с тележкой и предложил свои услуги.
- А сколько это будет стоить? – спросил я.
- Пятнадцать рублей, - ответил носильщик с чувством собственного достоинства.
- Давай! – крикнул Валера взволнованным тоном, будто нам  улыбнулась удача. - Грузим!
Я заколебался: в кармане у меня оставалось всего лишь пятьдесят рублей, а на зарплату в родном институте  я мог претендовать не раньше, чем через  месяц;  кроме того,  я был уверен, что мы сами успеем перетащить вещи на платформу. Решил сэкономить.
- Нет, спасибо, не надо, -  сказал я носильщику, и тот растворился в толпе.   
До последней минуты было неизвестно, на какую платформу подадут наш поезд. Наконец, диспетчер объявил посадку. Я схватил холодильник «Морозко», Валера две коробки, и мы помчались к поезду.  Мы поставили вещи прямо в тамбуре моего вагона, подальше от прохода. До отправления поезда оставалось десять минут. У меня от волнения закрутило, защемило в животе.
Показалась проводница.
- Я до Везельска! – крикнул я ей на всякий случай, и мы побежали за новой порцией коробок.
...Когда с последними коробками мы  вернулись на платформу, поезд уже набирал скорость.  Почти все мои вещи умчались в Везельск без меня.
С потерей вещей можно было смириться (ничего ценного среди них не было), но в одной из уехавших коробок лежала моя  диссертация и все материалы (карточки, выписки) к ней.  Три года работы пошли насмарку.
- Вот тебе и сэкономил!  - сказал я Валере упавшим голосом. –  Почему я тебя не послушал!
- Не переживай. Ты их еще догонишь, - попытался утешить меня товарищ.
- Если бы вещи были в самом вагоне, на моем месте, то у меня оставался бы шанс. Но они в тамбуре!
Я поблагодарил Валеру за помощь и отпустил домой: у аспиранта каждая минута на вес золота.
Я понимал, что  утрата диссертации ставит крест на моей научной и преподавательской карьере.  Минут десять моя воля была полностью парализована, но затем взял себя в руки, нашел дежурного по вокзалу, невысокую, полную, круглолицую  женщину лет сорока пяти, в синем мундире, рассказал ей о своем несчастье.  Ждал, что она начнет меня ругать, но ее лицо осталось спокойным,  тон доброжелательным, даже сочувственным.
Мы подошли в кассе, и она позвонила на везельский поезд.
- Пассажир отстал… Шестой вагон. Вещи в тамбуре…   
Уже через час я ехал на поезде, проходящем через Везельск.
  Ночь прошла беспокойно. Я не был уверен, что  мне удастся вновь обрести свои вещи, свою диссертацию.
В поезде думал и о предстоящей встрече с Сашей, своим сыном, которому уже исполнилось  восемь лет, и с Тоней - бывшей женой.   «Если снова начнет уговаривать меня вернуться в семью,  сдамся, - решил я. -  Больше нет сил терпеть. Да, она изменила мне. Но кому не изменяли? Даже Наполеон не избежал этой  участи».
В девять часов утра поезд приехал в Везельск. С двумя коробками в руках вышел из вагона и, волнуясь, торопливо пошел к зданию вокзала.
Везельский поезд стоял на первой платформе. Шла разгрузка почтового вагона.
Подошел к своему вагону и заскочил в него. Проводница – невысокая дородная женщина лет сорока в униформе, с добрым лицом -  подметала пол.
- Здравствуйте, - сказал я. – Это я вчера отстал от поезда.
Она понимающе кивнула головой и подвела меня к своей комнатке, где возле столика стояли штабелем мои  коробки.  Меня захлестнула радость: у меня снова появился шанс стать кандидатом наук, преподавателем.
- Как только мы отъехали от Москвы, я попросила двух пассажиров перенести коробки ко мне, - рассказывала мне добрая фея.
- Большое вам спасибо. – Я достал из кармана десятирублевую ассигнацию и протянул ей:
- Возьмите. Это вам за спасение моего имущества.
- Нет, что вы! –  смутилась она. Ее  тон говорил, что она не играет, не отдает дань этикету.
- Ну возьмите хотя бы три рубля, - сказал я, протянув ей зеленую ассигнацию.
- Нет, нет!
Пришлось спрятать деньги в карман.
Вытащил  коробки на улицу. Мимо проезжал трактор «Беларусь». Вчерашнее происшествие отбило у меня всякое желание экономить.  Махнул рукой - трактор остановился. Через три минуты мои вещи были  на стоянке такси.  Дал трактористу рубль. Тот  был доволен.
Таксист критическим взглядом окинул  мои коробки,  холодильник, но так как других клиентов не было, за три рубля согласился довезти меня до общежития.   
Перетащив вещи в вестибюль общежития, я пошел в институт выбивать себе жилище.
На обратном пути зашел в институтский буфет, чтобы перекусить,  и за  прилавком  увидел  буфетчицу - приземистую  женщину лет  сорока восьми с огромными животом и грудью, с раздутыми щеками, с тройным подбородком и выпученными глазами. Она была так тучна, так необхватна, что утратила человеческий  облик. Вместе с тем она не была похожа ни на одно животное, существующее  на Земле. Казалось, это представитель  особого рода приматов, прилетевший с другой планеты.
Взял котлету, салат из свежей капусты и кусок хлеба.
  - Чай свежий? – спросил я буфетчицу.
   - Свежий, - ответила  она булькающим голосом.  – Сегодня заваривали.
На радостях  взял два стакана, выпил, и вскоре  меня начала мучить изжога.  Было очевидно, что  буфетчица повесила мне лапшу на уши: если судить по реакции моего желудка, чай был приготовлен  с неделю назад.
Вернувшись в общежитие, я взял у вахтерши ключ, поднялся на второй этаж и зашел в свое новое жилище – бывшую маленькую рекреацию, которую отгородили от коридора стеной из фанеры и превратили в маленькую комнатку. Ирония судьбы состояла в том, что именно в этой комнатушке я утратил невинность.  Двенадцать лет назад  здесь жила Тоня – девушка двадцати трех, невысокая, с приятным высоким голосом,  с овсяными волосами, связанными на макушке в пучок, и ее мать - комендант общежития, женщина лет пятидесяти пяти. В то время я учился на подготовительном отделении, жил    на первом этаже с тремя соседями. Готовиться к занятиям  каждый день поднимался на второй этаж, где находилась  читальная комната. Тоня, в домашнем халате,  со шваброй в руках, делая вид, что убирает комнату, несколько вечеров крутилась вокруг меня,  заговаривала со мной.  Заметив, что она «кадрится» ко мне, я про себя посмеялся. Она была старше меня на два года, училась на пятом курсе. У меня и в мыслях не было начинать с нею какие-либо отношения. Но когда она пригласила меня к себе в гости, я не смог отказаться от предложения. После серии любовных неудач я, девственник, решил приобрести опыт интимного общения с девушкой, чтобы освободиться от комплекса неполноценности, терзавшего меня тогда.
- А как к моему визиту отнесется ваша мама? – спросил я.
- Ее нет  дома, - ответила она. – Она  уехала на родину на неделю.
Я попытался сблизиться с нею в первый же вечер. 
- Прям сразу… - обиженно произнесла она и надула губки.
Но когда я хотел уйти, она меня удержала. В конце концов она позволила мне снять с нее одежду. Впервые в жизни я видел  вблизи  обнаженную женщину.  В обнаженном виде, с распущенными волосами Тоня  выглядела и моложе, и красивей. У нее была большая упругая грудь, широкие бедра, узкая талия. Она не отталкивала меня. Она хотела близости. Но от волнения у меня ничего не получилось. Я ушел домой в подавленном  состоянии. На следующий день меня снова постигла неудача. Я решил, что я импотент, и жизнь моя померкла. К счастью,  третья моя попытка, благодаря нежности, ласкам, поцелуям моей партнерши, привела меня к победе.  После удачного соединения мы пошли с нею вместе на улицу. Когда мы проходили мимо вахты, вахтерша смотрела на нас удивленными глазами, и мне было стыдно, что я «спутался» с девушкой старше себя. В это же самое время мою грудь распирал восторг от осознания того, что я стал наконец мужчиной. Я не знал тогда, что бесплатный секс бывает только в мужеловке. Когда попытался разорвать   отношения с Тоней, чтобы продолжить искать девушку своей мечты,  она вцепилась в меня мертвой хваткой. Я говорил ей, что к браку не готов, что мне надо учится, что я не смогу содержать семью, что меня не устраивает наша разница в возрасте, ее бурное прошлое, о котором мне рассказали студенты-старшекурсники и которого она не отрицала.  Она убеждала меня в том, что замуж за меня не собирается, что мы будем только друзьями. Она сделала один аборт, затем у нее произошел выкидыш. За полтора года наших отношений она, как червяк в яблоко,  влезла в мою душу, а я пристрастился к ее телу, как к наркотику. Когда она забеременела в очередной раз,  меня пронзило острое, неодолимое, невыносимое чувство жалости. Я дрогнул, заколебался. Почувствовав мою слабость, она буквально за руку затащила меня в ЗАГС, где мы оставили заявление. Перед свадьбой она клялась своим здоровьем, что будет верной женой. В глубине души я понимал, что рано или поздно она, любвеобильная, страстная, падкая на секс, изменит мне, и наша семья распадется. Но отказаться от женитьбы на ней было выше моих сил. Любовник (его звали Иваном) появился у нее  через четыре года.  Она не только открыто изменяла, но и вела себя по-хамски, грубила, хамила  мне без всякой причины. Спрашивается: за что она терзала меня? Что плохого я ей сделал? Я пожертвовал ей свои студенческие годы, упустил золотые годы для поиска девушки,  с которой мог стать счастливым,  работал сторожем, чтобы содержать семью. Я как-то напомнил ей: «Помнишь, как ты клялась здоровьем, что не будешь мне изменять». На лице ее появилась виноватая и вместе с тем лукавая улыбка, которая говорила: «Что я могу поделать. Я же влюбилась». Своему чувству она отдалась со страстью, но любовник, женатый мужчина, так и не решился развестись со своей женой и жениться на ней.  Думаю, у него никогда и не было серьезных намерений по отношению к ней.  Он, сорокатрехлетний мужчина, просто  самоутверждался, когда крутил с нею, двадцатидевятилетней женщиной, роман. Потерпев неудачу с Иваном, она пыталась меня вернуть в лоно семьи, но я стоически держался, хотя больше всего на свете хотел жить с нею и нашим сыном Сашей, которого в то время я любил больше жизни. В последние месяцы  мое терпение иссякло. Я был готов в очередной раз капитулировать перед бывшей женой.

Я занялся уборкой комнатушки: вымыл пол, протер окна, застелил постель, получив у кастелянши белье. Хозяйственные хлопоты отвлекали от мрачных мыслей.
Часов в шесть вечера, в сумерки,  вышел прогуляться. Серые люди, серое небо, серое пространство, серые фонарные столбы угнетающе подействовали на мою психику. Город казался каким-то нереальным, призрачным, чужим. У меня было такое чувство, будто я не домой вернулся, а, напротив, оказался на чужбине. Меня  пронзило острое чувство одиночества.


                Кафедра

До моего отъезда в Москву кафедрой руководила доцент Марченко - восходящая звезда современной лингвистики, которая была лет на семь старше меня. Она мой добрый ангел. Ее предшественник Петрухин навесил на меня восемнадцать общественных поручений. Когда она возглавила кафедру, она сразу же освободила меня от пятнадцати. Благодаря ей, я смог реализовать направление в аспирантуру, от которого отказалась преподавательница, работавшая на другом факультете.
Она жила с матерью и сыном Антоном, которого она родила вне брака (она никогда не была замужем). У нее было симпатичное лицо, неплохая фигура, но какая-то угловатость, неуклюжесть в походке, неуверенное выражение лица,  приторно-вежливый голос, архаичность в манерах и одежде, недостаток женственности, отсутствие шарма отталкивали от нее мужчин. Незадолго до моего отъезда в Москву она пригласила меня на концерт классической музыки, предварительно купив билеты. На концерт она пришла вместе с сыном, которому было тогда лет шесть. После концерта я проводил мать и сына до дома. Я хоть и догадывался, что Надежда Константиновна пригласила меня не случайно, что она хотела развития наших отношений, но не назначил ей свидания. Я хотел быть ее другом, учеником, но не мужем.
 Пока я учился в аспирантуре, она упорно работала над докторской диссертацией. Чтобы завершить ее, она добровольно оставила должность заведующей. Ее уход меня огорчил, так как под ее началом  работать мне было легко и приятно.  Заведующей назначили Суворову, которую до поступления в аспирантуру  я практически не знал. 
На следующий день после моего драматического возвращения  я отправился на кафедру, чтобы доложить новой заведующей о своем прибытии  и узнать у нее свою нагрузку на текущий  год.
Зашел в ее кабинет, расположенный на третьем этаже,  почтительно поздоровался. Суворова, довольно массивная женщина лет сорока семи с квадратным лицом, сидела за большим  деревянным столом. Ее лицо напомнила мне морду бульдога.
Я  сообщил ей о цели своего визита.
    - В каком состоянии  диссертация? – спросила она.
Голос у нее был неприятный, фальшивый. Ее леденящий душу взгляд, как луч лазера, разрезал меня  насквозь. Я почувствовал себя не в своей тарелке. «Не нравится. Чуждый мне по духу человек», - пронеслось у меня в голове.
-  Обсудился на кафедре, - ответил я.
-   Рекомендовали к защите -  с замечаниями. Когда защита, трудно сказать: Совет закрыт, и неизвестно,  когда откроется.
- Ну что ж, приступайте к работе. С завтрашнего дня.
Она  протянула мне лист с нагрузкой. Я  бросил на него  беглый взгляд.  Нагрузка была пестрой. Мне предстояло вести разнообразные предметы -  практикум по русскому языку, лингвистический анализ текста, стилистику, историю литературного языка, морфологию.  Но, разумеется,  я не посмел перечить начальнице.
Когда вышел из кабинета, в моей душе звучала тревожная нота. «Вдруг она - по мимике, интонации, взглядам - догадалась, что не понравилась мне, - думал я о Суворовой, -  и теперь  начнет  третировать меня».   Более всего я боялся, что заведующая   провалит мою диссертацию при обсуждении на кафедре.
Зашел в кабинет русского языка, который был одновременно преподавательской аудиторией.  За  столом в сиреневом платье сидела  Света Дорожняя, бывшая студентка нашего факультета, и  заполняла кафедральный журнал. «Откуда она здесь? – подумал я с ужасом. –  Неужели ее оставили на кафедре?»
- Здравствуйте, Света, - сказал я вежливо.
- Здравствуйте, Николай Сергеевич, - процедила она сквозь зубы, повернув свою голову в мою сторону. 
Челка наполовину прикрывала ее низкий лоб, на длинной лебяжьей шее висело тонкое перламутровое ожерелье; в ушах сверкали сережки, по форме напоминающие звездочки, толстые  линзы очков сидели  на ее туповатом носу.  Глаза ее презрительно щурились. На яйцевидном сером  лице застыло выражение надменности.
-  Вы теперь работаете на кафедре? – спросил я.
- Да, Николай Сергеевич,  – ответила она   неприятным, официальным, нудным голосом.
- Я рад.
-  Спасибо,  Николай Сергеевич.
Она снова  уткнулась глазами в журнал. 
Лет пять назад во время диалектологической экспедиции, которую я возглавлял,  у меня произошел с нею конфликт. Ей было  тогда уже двадцать два года. Она была на четыре года старше своих однокурсников,  задавала тон в группе, была лидером группы – и неофициальным и официальным (старостой группы). Чтобы утвердиться в глазах товарищей и подорвать мой авторитет, она  поставила под сомнение мою компетентность в области диалектологии,  хамила, пыталась  настроить   студентов против меня. Это был бунт на корабле. Чтобы поставить ее на место, я отстранил ее от практики и потребовал, чтобы она возвращалась в город и сообщила  декану о моем решении. Она испугалась, пошла на попятный, извинилась, попросила разрешения продолжить прохождение практики.  Я пошел на компромисс. Мне не хотелось причинять ей неприятности. К тому же мне самому не нужна была огласка. Я, действительно, не был силен в диалектологии, мне не нравился этот предмет, когда-то с горем пополам я сдал зачет по нему, никогда не преподавал его,  но отказаться от руководства   диалектологической практикой не мог, так как доцент Осокова, преподававшая этот предмет на факультете, не хотела  ездить в деревню и целый месяц жить вдали от своей семьи и цивилизации.   
Прошли годы, но  Дорожняя  по-прежнему меня ненавидела.
      В кабинет зашла Марина Кулешова, бывшая студентка нашего факультета, которая тоже ездила со мной в диалектологическую экспедицию (но на год раньше Дорожней). Она тоже была намного старше своих однокурсников, лидером группы, но, в отличие от Дорожней, на мой авторитет она не покушалась.   
- Вас тоже оставили на кафедре? – спросил я.
- Да. -  Она самодовольно и  иронично  улыбнулась, обнажив жемчужные зубы.
- Очень рад, - сказал я. – Теперь будем коллегами.
Она еще раз улыбнулась. 
Я помнил, какой она была  в студенческие годы. Лицо и тогда было у нее привлекательным, но ее портила избыточная полнота, особенно толстые ноги. За четыре года она сбросила килограммов пятнадцать и из толстушки превратилась в  роскошную молодую женщину. 
В аудиторию зашла еще одна новая преподавательница, бывшая студентка факультета – Галя  Михайлова – девушка редкой славянской красоты. У нее  было милое, доброе лицо,  нежная кожа, голубые глаза,  русые волосы, скромно уложенные на голове, прелестная грудь. На ее лице отсутствовали следы косметики. К сожалению, описывать красивых людей трудно: все красивые похожи друг на друга (Намного легче описывать некрасивых: каждый  некрасивый человек некрасив по-своему).
С нею я сталкивался лет шесть назад. В то время она, студентка, жила в одной комнате со студентками-иностранками, у которых я был куратором. Я приходил в общежитие дежурить, инструктировал Галю и ее соседку, как вести себя с моими питомцами.  В домашнем халате,  теплая, скромная, с прекрасными девичьими формами,  мягким голосом, она потрясла меня своей красотой.
Тоня

Через день после приезда из Москвы пошел навестить Тоню и Сашу.  Я не исключал, что могу встретить у них дома  сожителя или нового любовника Тони, но это меня не останавливало.
Дверь открыла Тоня. Увидев меня, она вздрогнула, побледнела.
- Заходи, - сказала она.
Развернувшись, она стремительно побежала назад.
- Саша, к тебе папа пришел! – крикнула она на ходу и скрылась в спальне.
Я зашел в коридор, снял туфли. В коридоре появился  Саша –  мой девятилетний сын. У него были ясные серые глаза, умное серьезное лицо. Мы зашли с ним на кухню, сели за стол, начали разговаривать.
Я заметил, что кухня заставлена разными продуктами.
Тоня долго не появлялась. Наконец, пришла. Говорила сдержанно, холодно, как чужая. Я бросил на нее оценивающий взгляд и испытал разочарование: она постарела, располнела и самое неприятное – у нее появился живот и припухло лицо. 
Во время прошлых встреч с нею, уже после развода,  стоило мне увидеть большую грудь,  упругую попку, моя кровь начинала  кипеть. На этот раз не почувствовал ни малейшего сексуального влечения, и мне стало стыдно перед бывшей женой. Я  смущенно отвел от нее взгляд.
Мои глаза уткнулись в торт, стоявший на столе. Этот торт Тоня приготовила сама, по ее словам, он ей не удался, и они долго не могли его съесть. Я съел кусок.
    Разговор не клеился. За столом возникло  напряжение.
Тоня оставила меня на кухне наедине с сыном. Минут через пятнадцать я  хотел вымыть руки, дернул дверь в ванную, но она не открылась.
- Ванная занята? – спросил я.
- Да, - услышал я  глуховатый сдавленный голос Тони.
«Что она там делает? Плачет, что ли?»  - удивился я.
Она вышла из ванны и, пряча  глаза,  сказала, что ей надо сходить в магазин, и стремительно выскочила из дома. Вернувшись, она потребовала, чтобы я дал Саше номер телефона и заранее предупреждал его о своем приходе, «чтобы ребенок зря не ждал». Я с раздражением сказал, что собственного телефона у меня нет, а обременять своими личными делами вахтеров я не могу.
Я понимал, что требование Тони было продиктовано не заботой о душевном здоровье сына, а опасением, что я застану у нее мужчину. Я попытался ее успокоить.
- Ты ничего не бойся, я ко всему безразличен, - сказал я.
Она поняла, что я имею в виду, и покраснела от смущения.
- Я о тебе волнуюсь, - тихо сказала она.
- Обо мне волноваться не надо. Я воспринимаю все спокойно. Если нельзя будет зайти к вам домой, то я  буду ждать Сашу на улице. Когда он выйдет, мы уйдем гулять. Жизнь есть жизнь…
- Это хорошо, что ты понимаешь это…
В порыве благородства хотел сказать, что не осуждаю ее, что она права во всем, но не был уверен, что мои излияния будут уместными, поэтому сдержался.
Мы сходили с Сашей  в рощицу, притаившуюся на окраине города, полюбовались пейзажами, поговорили о его школьных делах. Шуршание листьев и хруст сухих веток под ногами успокоили  меня. Потом довел сына до дома. Когда он скрылся в подъезде, пошел  на остановку троллейбуса. Вспомнил, как суетилась Тоня, как она то исчезала, то снова появлялась. В голову мне пришла мысль, что она была не одна, что в спальне скрывался мужчина. Мне эта сценка показалась забавной. Меня долго душил смех, к которому примешивалась горечь.
У меня возникло подозрение, что продукты, которые я  видел на кухне у Тони, были заготовлены на свадебную вечеринку. Возможно, она сошлась с кем-нибудь. Это неудивительно. Женщина она видная,  решительная, рисковая, с квартирой. 
  После этого визита я вдруг осознал, что Тоня стала мне чужой. Только теперь, спустя четыре года после разрыва с нею, я почувствовал себя свободным от нее и мог начать новую жизнь.   
Меня с юношеских лет меня раздирали   два противоречивые желания. С одной стороны, мне хотелось  найти   вторую половинку, создать с нею хорошую  семью, любить ее одну  и никогда ей не изменять.  С другой стороны, я мечтал соблазнить как можно больше женщин, чтобы утвердиться в собственных глазах.  Оба желания находились в состоянии борьбы друг с другом, мешали друг другу осуществится. В результате  я ни женщину своей мечты не нашел, ни Казановой не стал.
 Утратив  иллюзию «воссоединиться» с Тоней, я  решил  сосредоточить свои усилия на поиске   женщины, с которой можно обрести  семейное счастье.

                Депрессия

      В Москве мне жилось хорошо, особенно последние месяцы. У меня было сразу две женщины –Таня и Ксюша. С Таней я  был в близких отношениях полтора года.  Таня – единственная в моей жизни женщина, у которой я был первым мужчиной и которая любила меня по-настоящему, глубоко и страстно.  С Ксюшей я встречался еще до моего романа с Таней,  но порвал с нею отношения, так как  она не подходила мне ни в сексуальном, ни эстетическом отношении.  Когда же Таня уехала на четыре месяца в командировку для сбора материала для диссертации (а на самом деле, чтобы забыть меня), я возобновил отношения с Ксюшей.  Однако, когда вернулась Таня, оказалось, что она не смогла меня забыть. Она бросилась в мои объятия. Я не мог ее оттолкнуть. Не мог я и второй раз порвать с Ксюшей. Так у и получилось, что у меня было сразу две женщины.  С обеими я говорил о политике, о демократизации. Обе покорно слушали мои рассуждения.
  Ксюша знала о Тане, ревновала и мучилась, а Таня догадывалась о Ксюше и тоже страдала.  Обе, прощаясь со мной, плакали. К сожалению, я не любил ни ту, ни другую. Теперь же мне не хватало их обеих. 
  Оказавшись в Везельске,  я  почувствовал себя   растением, вырванным с корнями из почвы. За три года, пока меня здесь не было, в институте поменялось все начальство: был другой ректор, другая заведующая, которые сразу мне не понравились. 
Коллеги встретили меня равнодушно. Большая часть из них  относилась к другой  возрастной категории. Одни были  старше меня, другие – моложе - и те и другие не принимали меня в свой круг.   
У меня не было  женщины, с которой я мог бы найти утешение, не было друзей, которым я мог бы излить свою душу.  Более того, в моем окружении не было ни одного  собеседника, с которым бы я, захваченный процессами демократизации общества, мог поговорить о   развитии политической ситуации в стране, обсудить  ту или иную газетную или журнальную публикацию. 
Люди, с которыми я общался, не были глупы.  Житейского ума, хитрости   у них было даже больше, чем у меня. Их бытовые суждения были не лишены здравого смысла.  Но если речь заходила об отвлеченных предметах, например о социализме, демократии,  они начинали нести ахинею. Они ничего не читали. Их не интересовала ни политика, ни история, ни философия, ни литература.
У меня не было денег, чтобы купить приличную одежду.  Старое потертое серое пальто и облезлая черная  кроличья шапка придавали мне вид бомжа.   
Моя самооценка, которая, как известно, в значительной степени определяется тем, как тебя воспринимают другие, резко понизилась, и я ощутил себя полным ничтожеством.   
  Я пришел к мысли, что до банкротства меня довели собственные ошибки, и стал посыпать голову пеплом.
Я искренне жалел, что когда-то развелся с Тоней. «Надо было любить и беречь свою жену, - думал я. – Ведь лучше ее все равно не найду. Кто, кроме нее, сможет прижать мою голову к груди? Кто приласкает? Да, она изменила мне, но измена – явление естественное.  По природе своей люди полигамны».
Я ругал себя за то, что отказался от знакомства с  двадцатисемилетней москвичкой, преподавательницей вуза,  которое хотела организовать Ольга Николаевна, жена моего научного руководителя. «Вдруг бы мы подошли друг к другу, - думал я. - Почему я не использовал шанс? Жил бы сейчас в Москве».
  Мне было горько оттого, что я проворонил двух красавиц –   Наташу-аспирантку и студентку из соседнего общежития, проявлявших ко мне интерес, что не обменялся адресами с Машей – милой и хозяйственной.  Из нее получилась бы отличная жена, - думал я. -  Какое мне дело до того, как бы отнеслись знакомые  к моей женитьбе на хромой девушке. Лишь бы мне было хорошо».
  Мою жизнь особенно сильно отравляла мысль о незавершенности диссертации.  Незадолго до отъезда из Москвы ее обсудили на кафедре, рекомендовали к защите с учетом доработок. Но смогу ли я когда-нибудь  защитить ее и буду ли вообще ее  защищать – я не знал. Мне самому диссертация казалась слабой.  «Не своим делом я занимаюсь, Господи», - думал я. Действительно, меня никогда не интересовал язык, а особенно язык 18 века как объект изучения, как объект научного анализа.  На филологический факультет я поступал ради литературы, но волей судьбы я вынужден  был работать на кафедре русского языка и писать диссертацию по языку.

У меня был подавленный вид, который бросался в глаза окружающим. Как-то в вестибюле института я встретил Борю Кирьянова, выпускника литфака нашего института – мужчину высокого роста, голубоглазого, с усами, который теперь работал актером в кукольном театре.   
- А у тебя чего настроение плохое? – спросил он, крепко пожав мне руку. 
- А что, видно? – спросил я огорченно. 
- Да.
- Вроде обычное.
Мрачный вид, несомненно,  не добавлял мне шарма и обаяния и отпугивал от меня людей, особенно женщин.   
В  мою жизнь  ворвалась черная, похожая на смерть депрессия, и вонзила в мою душу свои острые когти.
Каждый вечер мне хотелось лечь спать и больше никогда не проснуться. Нередко я, материалист, мысленно обращался к богу: «Господи! Пошли мне легкую безболезненную смерть».
Когда мои страдания стали нестерпимыми, я  вспомнил, что три года назад, когда  я выпивал таблетку тазепама, который  мне прописали при лечении гастродуоденита, я становился спокойным, «как пульс покойника». В середине ноября, когда я  жил в санатории-профилактории нашего института, я пришел на прием к врачу-терапевту. Неудобно было говорить о личной, интимной проблеме, но настроение было такое подавленное, что я решился.
    - У меня депрессия. Пропишите мне какой-нибудь антидепрессант, - попросил я врача.
Она наотрез отказалась.
- Плохое настроение бывает у всех. Нельзя каждый раз прибегать к психотропным средствам. К ним можно привыкнуть,  - сказала она строгим тоном. - Надо самому поднимать жизненный тонус.
- А как его повышать? – спросил я с грустью в голосе.
 -  Общайтесь с друзьями,  читайте книги, смотрите фильмы, путешествуйте. Это лучше, чем антидепрессанты.
«Спасение утопающих — дело рук самих утопающих», - подумал я, покинув кабинет врача.
Когда чувство тоски и одиночества стали невыносимым, написал письмо Макарову, с которым порвал отношения два года назад из-за его невыносимого желчного характера, из-за его постоянной злобной критики моих недостатков, из-за его постоянных обвинений меня в разных грехах. «Ты, наверное, обижаешься. А зря, - писал я. - Человек раздражительный, я наговорил тебе тогда много чепухи относительно твоего поведения, но я по-прежнему ценю твои таланты.  Да чего там! Я считаю тебя самым интересным, самым оригинальным человеком из всех, кого встречал на своем жизненном пути.  Давай прервем молчание. Прими мои извинения».



                Кожин

Ко мне в общежитие  зашел  Кожин -  доцент кафедры литературы, невысокий полный мужчина сорока трех лет, оптимист,  весельчак, который когда-то читал у на нашем курсе зарубежную литературу. За последние три года  он мало изменился:  широкое  полное лицо, широкие короткие усы,  нос картошкой,   двойной подбородок,   веселые серые глаза, приятный густой баритон,  добродушное выражение лица. 
Он попросил меня помочь ему перевезти две кровати из мебельного магазина в квартиру его родителей. Я охотно согласился, так как общение с Андреем Валерьевичем всегда доставляло мне удовольствие. Когда работа была закончена, Кожин предложил мне пойти к нему домой, чтобы отметить покупку. После женитьбы он жил в трехкомнатной квартире жены – Марины Ройтман.
  Марина встретила нас приветливо. Мы прошли на кухню. За столом сидела  хрупкая девушка приятной наружности. В ее серых глазах светился ум и доброта. Наши взгляды встретились. Она вдруг засуетилась, стала собираться домой и вскоре ушла. Почему она так спешно покинула наше общество? Может, ее испугала заинтересованность в моем взгляде?
Мы втроем сели за стол. Выпили, закусили.
- Когда защита? – спросила Марина.
- Пока не известно, - сказал я. – Ученый Совет закрыли на неопределенный срок.
Поговорили об аспирантуре, о Москве.
У Марины были красивые карие глаза, стройная фигура, длинные ноги, но я никогда не смог бы в нее влюбиться: меня отталкивали ее нос лепешкой, грубоватая кожа  и редкие зубы.
Марина и Кожин совершенно не подходили друг другу. Марина была на пятнадцать лет моложе мужа. Но дело даже не в разнице в возрасте. Марина была крепкая, сильная,   сексуальная. Ей нужен был настоящий самец. Андрей Валерьевич же  был невысокого роста, дряблый и  рыхлый. 
Ни для кого не было секретом, что Марина вышла замуж за Кожина по расчету: он был доцентом и получал приличную по тому времени зарплату, обладал бесценной коллекцией марок,  богатейшей библиотекой, за которую ему предлагали новые «Жигули». (Он отказался от выгодной сделки, так как больше всего на свете любил книги). 
  Во время разговора оба супруга  были доброжелательны ко мне. Марина обещала меня познакомить со студенткой Таней, своей приятельницей.
Я надеялся, что стану частым гостем этой семьи, но мне больше ни разу не довелось у них побывать.
Мне надолго запала в душу сероглазая хрупкая девушка, которую я видел у них за столом.
В декабре между мной и Андреем Валерьевичем пробежала черная (точнее серая) кошка.  В разговоре со мной с его уст сорвалась злобная филиппика в адрес  своей начальницы Еременко, с которой он находился в состоянии войны. Я в то время вырабатывал в себе незлобивое, христианское отношение к людям,  поэтому  посоветовал ему простить ее.
- Пусть ее черти в аду прощают! - раздраженно сказал он и отскочил от меня как ошпаренный.
После этого разговора он посуровел ко мне, перестал со мной разговаривать.  Но я не хотел терять его. Моя незлобивость распространилась и на него.
   

Сережа Митич

    В коридоре  института я встретил  Сережу Митича, бывшего однокурсника,  высокого стройного  красивого мужчину двадцати девяти лет. Железная натренированная длань Сережи сдавила мою небольшую  кисть в смертельном рукопожатии. Меня пронзила боль, но я улыбнулся, изображая радость встречи. Продемонстрировав свое физическое превосходство, Сережа  спросил, как я устроился.
-  Никак не могу забыть Москву, - признался я. –  Здесь я как в вакууме.
Я стал жаловаться на жизнь, на скуку, на одиночество.
Тонкий запах дезодоранта, исходивший от него, щекотал ноздри. 
- Приходи ко мне в гости, - предложил он  неожиданно. – Посидим, попьем чая.
В его голосе звучал металл. 
- Когда? – живо заинтересовался я.
- Можно сегодня. Часов в семь. Я живу на втором этаже, крайняя комната в коридоре.
Когда в назначенное время я зашел в его комнату, я испытал легкое потрясение. Это был настоящий оазис в пустыне.  Всюду идеальный порядок и чистота. Ковер и оленьи рога на стене, аквариум с золотистыми рыбками на столе, люстра, подвешенная к потолку, оригинальный подсвечник, стоявший на журнальном столике слева, круглое зеркало у входа создавали иллюзию роскоши. В комнате не было ни одного окна, здесь постоянно горел свет, но это лишь усиливало экзотичность интерьера.
Меня заинтересовали книги, стоявшие на полке, прибитой к стене с правой стороны. Я бросил на них жадный взгляд: их было немного, десятка два, и, к сожалению, это были, в основном вузовские учебники.   
В гостях у него была Тоня Филиппова – женщина стройная, среднего роста, чем-то похожая на цыганку. В ней было ярко выражено женское начало: красивая  грудь, широкие бедра,  красные чувственные губы,  мягкий бархатный голос. По внешнему виду трудно было определить ее возраст. Ей можно было дать и двадцать пять и тридцать пять. У нее была чересчур нежная кожа, и тонкая сеточка морщинок, накинутая на ее милое лицо, несколько старила ее.   
Она работала преподавателем философии в нашем институте, жила в общежитии и одна воспитывала сына, рожденного вне брака.
Меня встретили приветливо, усадили за стол.
Сережа сидел, как падишах, и поглощал пищу. Тоня бегала вокруг него и удовлетворяла каждую его прихоть. Он говорил ей резкости, она терпела, называла его Сереженькой.
  - Ты же знаешь, я практик, - заявил он ей надменным голосом, когда разговор зашел об интимных отношениях между мужчинами и женщинами.
- Ладно, ты, практик, возьми лучше соус, - проговорила она ему смущенным, раболепным  и одновременно укоризненным тоном и подложила ему в тарелку ложечку соуса.
Ее красивые черные глаза лучились, когда она смотрела на Сережу.
  Я сидел как обалделый. У меня щемило в  груди. Мне тоже хотелось тепла, уюта,  духовной и близости с женщиной.
     После этого визита мы с Митичем стали довольно часто встречаться, хотя были с ним чуждыми по духу  людьми. Видимо, на  сближение  со мной он пошел из благодарности за то, что, когда он приезжал в Москву прикрепляться к кафедре, я несколько раз находил ему место для ночлега в аспирантском общежитии и познакомил его с аспирантками, которых он  всех загипнотизировал. Кроме того, я уже прошел путь, который ему предстояло пройти, и у меня был опыт, которым он мог воспользоваться. Наши отношения этого периода, длившегося около года,  можно вполне  назвать приятельскими.

   




Непрошеная гостья

В одиннадцать часов утра в дверь моей комнаты громко  постучали, и когда я крикнул: «Заходите», на меня как снег на голову свалились Сережа Митич  и Люба Козлова, аспирантка МГПИ,  которая училась на одной кафедре с моей подругой Таней. На  полном лице Любы застыла смущенная улыбка.
Когда-то я познакомил Сережу с нею и ее соседками по комнате, к которым по вечерам я ходил пить чай и общаться. «Какая-то фантасмагория, - подумал я. -  Как она оказалась в Везельске? Почему они вместе?»
- Пусть у тебя Люба побудет. Сейчас у меня срочные дела, я вынужден уйти. Освобожусь часа через три, - сказал Сережа металлическим голосом.  Его холодные светло-голубые  глаза  смотрели  спокойно, уверенно. 
Сережа исчез. Мы с Любой остались в комнате одни.
Ей было лет тридцать. Она была симпатична, но  опухшие глаза и наметившийся двойной подбородок  немного портили  ее внешность. 
Я  сходил в буфет, принес котлеты, сочники. Мы пили чай, разговаривали.
Она призналась, что она приехала к Сереже, так как во время московских встреч он произвел на нее сильное впечатление. Я был крайне удивлен, когда узнал, что она заранее не предупредила его о своем приезде.  «Как можно? – думал я. -  У человека своя жизнь. Другая  женщина.  Вдруг Тоня узнает о  визите. Будет скандал. Да и  польститься  ли на нее супермен Митич?»
После продолжительного чаепития я усадил ее на кровать, а сам остался сидеть на стуле.  Мы говорили об аспирантуре, о Москве, об общих знакомых. Она с похвалой отозвалась о Тане, намекнув мне, что я не прогадаю, если женюсь на ней. 
Прошло три, четыре часа.  Разговор с Любой утомил меня, но Митич не появлялся.  У меня возникло подозрение, что он просто сплавил мне непрошеную гостью. Когда стало окончательно ясно, что он не придет, Люба страшно смутилась, покраснела, но попыталась сохранить лицо. 
- А я и не рассчитывала на серьезные отношения … Мне просто  хотелось развеяться,  - сказала она. – Я могла бы и с тобой, если хочешь...
Хотя у меня не было  женщины и меня угнетало половое воздержание, я сделал вид, что не понял ее прозрачный  намек. Я не забывал о своем обете не вступать в интимную близость с женщинами, на которых не собирался жениться. Конечно, можно было сделать исключение: Люба не представляла угрозы моей свободе.  Но меня останавливали и другие соображения. «Митич  побрезговал ею. А я что,  существо второго сорта, что ли?  Нет, не буду  играть роль жалкого утешителя.  К тому же она не станет держать язык за зубами, и  о нашей  связи узнает Таня. Стыдно будет перед нею», - думал я. 
Вечером я посадил Любу на московский поезд, и она, отвергнутая,  униженная, навсегда покинула наш город. 
Вернувшись в пустую комнату, я почувствовал себя бесконечно одиноким и пожалел, что проявил снобизм. «У Любы полноватое лицо, но ведь фигура у нее вполне сносная, грудь красивая. Стоило обнажить ее тело,  она бы сразу преобразилась», - думал я с горечью. Но уже ничего невозможно было исправить.   

               

Гомоэректус

Раздался стук в дверь моей комнаты, и на пороге появился  мужчина в синем спортивном костюме.
- Я сосед по этажу, моя комната рядом,  - сказал он.   
Мы познакомились. Мужчину звали Федей. Он был  высокого роста, широкоплечий, русоволосый, голубоглазый.  В нем чувствовалась большая физическая сила и ловкость.
Он сразу стал обращаться ко мне на «ты».  Я охотно последовал его примеру, так как мне импонирует демократическая манера общения.   
-   Ты  в ней один живешь? – спросил я.
- Нет. Есть сосед.
- А он кто?
- Слесарь.
Между нами завязался ознакомительный разговор.
Феде было двадцать восемь лет. Родом он был из Полтавской  области. Лет до двадцати трех жил у себя на родине, в деревне, потом женился на нашей землячке и переехал в Старый Дол, районный центр.  У него родился сын. Через два года он  развелся с женой, женился на везельчанке, переехал в Везельск и устроился работать шофером в наш в институт. Правда, с везельчанкой жизнь не сложилась. Последовал новый развод. Во время отпуска он ездил в Старый Дол к сыну и бывшей жене, которая полностью простила его. «Ты хоть и женился на ней (она имела в виду вторую жену Феди),  но ты же все равно приезжал ко мне, ты же все равно спал со мной», - объяснила она свой поступок.   
Мой новый знакомый не интересовался ни политикой, ни экономикой, ни философией, ни  литературой, ни публицистикой  (у меня сложилось впечатление, что за всю  свою жизнь он не прочитал ни одной книги), но ему удалось поразить мое воображение: его донжуанский список включал, по его словам, пять тысяч женщин.  Безусловно, он преувеличивал число своих побед, но даже если он покорил женщин в десять раз меньше, чем он сказал, все равно его достижения впечатляли. Во мне шевельнулась зависть. Я никогда не завидую богатству людей, успешной карьере, таланту своих знакомых, но их победы над  женщинами заставляют меня страдать,  так как девушки и женщины редко баловали меня своим сладостным вниманием.
С этого дня он стал заходить ко мне  чуть ли не каждый вечер и рассказывать о своих  приключениях.  Во мне он нашел заинтересованного слушателя.
На меня произвел впечатление экзотический случай, который произошел еще в родной деревне Феди. 
Выходила замуж его знакомая.  Когда  невесту «украли» и спрятали в сарае, Федя уже поджидал ее там. Он овладел ею за несколько минут. Только невеста привела себя в порядок, как в сарай ворвались ее «спасители».
Как-то он сказал, что «перепортил» половину студенток общежития, что каждый день у него новая.
- Ну как тебе удается? – сказал я с нескрываемой завистью. - Приведи хоть один пример.
Он привел:
- Идет по коридору студентка с физмата. Несет из кухни  горячий чайник. Я говорю: «Тань, зайди на минуту. Поговорить нужно». Она заходит. Я говорю ей: «Поставь чайник на стол». Она ставит. Я заваливаю ее на кровать...  Через десять минут она с  чайником идет дальше.
- Ты не боишься, что тебя обвинят в изнасиловании? Ведь можно срок получить, - сказал я.
Хитрая, нагловатая  улыбка, блуждавшая на его лице, говорила о том, что он не боялся последствий. Я ломал в голову,  почему ему всегда сходило с рук столь дерзкое поведение, почему студентки никогда не жаловались на него. Я нашел только одну причину, способную объяснить этот феномен.  По всей вероятности, он покушался не на всех студенток подряд, а только на тех, кто проявил к нему интерес. Он заранее примечал девушек, которым нравился, и силой брал  только их. 
Как-то он заметил, что одна студентка положила на него глаз. Он проводил  ее до дома, в котором девушка с подругами снимала однокомнатную квартиру. Она стала прощаться с ним, но он увязался за нею в  жилище. Оказалось, что дома никого нет: ее соседки уехали на выходные к родителям. Федя провозился с девушкой почти всю ночь. Она упрямилась, не хотела отдаваться. Тогда он пообещал в ближайшее время жениться  на ней. Девушка не выдержала его натиска и перестала сопротивляться. Она оказалась девственницей. Овладев ею, он признался, что у него есть жена и ребенок. «Зачем же ты меня обманул!» - крикнула обиженная и оскорбленная девушка. Федя только посмеялся. «Да тебя хотелось трахнуть!» - сказал он ей.
- Сразу отстала от меня! - закончил он историю.
- Ну а преподавательницы у тебя бывают? – поинтересовался. 
Оказалось, что на его счету десятки преподавательниц.
- С вашего факультета была одна.  Кандидат наук. Русский язык преподавала. Недавно  уехала в Волгоград, - рассказывал он с хитрой улыбкой, -  Есть одна на биофаке. У нее с мужем отношения плохие.
Меня обожгла то ли ревность, то ли зависть.   
- И где ты с ними сближаешься? – спросил я у Феди.
- Где придется.  С химичкой  - у нее в лаборатории. Она закрывает дверь на ключ, держится руками за шкаф. Я подхожу сзади… Она вся трясется и повизгивает. Говорит: «Федя, приходи в любое время!»
У меня возникло подозрение, что его визгливая любовница – это Людмила, жена моего приятеля Паши Травкина – химика, который на год раньше меня закончил аспирантуру в Ленинграде. 
- Кто она? – спросил я. – Признайся. Я никому не скажу.
Федя уклонился от ответа. 
Я решил хитростью выведать у него имя преподавательницы с химического факультета.
- Никаких достоверных фактов ты не приводишь, - сказал я разочарованно. -  Может, все, что ты рассказываешь, всего лишь твои фантазии. 
Я заметил, что моя скептическая фраза задела его самолюбие, и хотя в тот момент он  не назвал имя своей визгливой  любовницы,  вскоре он подтвердил мое предположение.   
Дело было так. Он предложил познакомить меня с женщиной тридцати лет, которая работала  на бензоколонке.  Вечером мы вдвоем отправились с ним к месту встречи  - к Дворцу культуры «Строитель».
На улице горели фонари с изогнутыми «гусиными» шеями. Мы подошли к перекрестку. Я увидел, как навстречу нам, в очках, с короткой бородкой и с усами,  идет мой товарищ Паша Травкин - сутулый интеллигентный мужчина среднего роста.  Его освещенное  «дневным» светом лицо показалось мне изможденным, измученным. Увидев Пашу, Федя резко отвернулся и  шарахнулся в сторону, изображая испуг.
У Феди не было никаких оснований бояться интеллигентного Паши и спасаться от него бегством. Его выходка имела другую цель – дать мне понять, с чьей женой он занимается любовью. 
Я давно  знал Людмилу: она была  миловидной женщиной, подающим надежды молодым ученым (впоследствии она стала доктором наук). У меня в голове не укладывалось, как она могла отдаваться недалекому, циничному мужлану.  Осознание того, что    благородный, порядочный человек,  страстный защитник природы стал рогоносцем,  заставило меня страдать.
Я заподозрил, что преподавательницей нашей кафедры, якобы уехавшей в Волгоград, была Марина Кулешова. Правда, она не уехала в Волгоград, но она была родом из Волгограда, иногда ездила в родной город к родителям. Я выяснил, что во время моей учебы в Москве, на нашей кафедре не работала преподавательница, переехавшая в Волгоград. Видимо, Федя пытался намекнуть мне на Марину и одновременно не дать повода обвинить его в болтливости и подлости.
Досадно было, что женщина, которой я  восхищался платонически, отдавалась примитивному  институтскому  шоферу. Правда,  на ее счет у меня оставались сомнения. Может, это была и не она.
Как-то Федя предложил мне быть свидетелем его разговора по телефону с одной из своих любовниц, замужней женщиной, работницей канцелярии Надеждой Ивановной – женщиной лет тридцати пяти, невысокого роста, с изумительной  грудью, с тонкой талией,  с приятным лицом. По его словам, он занимался с нею сексом у нее дома, когда муж уходил на работу.
- И как она не боится? - недоумевал я. – Ведь муж случайно может вернуться. И тогда развода не избежать.
Федя ничего не ответил. На его лице  блуждала сальная улыбка.   
Надежда Ивановна мне нравилась, и, конечно же, я не мог удержаться от искушения послушать телефонный разговор  Феди с этой привлекательной, сексапильной женщиной. 
Чтобы осуществить наши планы, рано утром мы с Федей пришли в институт и направились в кабинет, в котором был телефон и от которого у Феди был ключ. В вестибюле не было ни души, но в коридоре, длинном, похожем на туннель, уборщица – довольно привлекательная женщина лет  тридцати пяти - мыла пол. Федя направился к ней. У него были мягкая, как у кота, и косолапая, как у медведя, походка,  и  хитрый, нагловатый, сальный  взгляд. Он молча  обнял ее и начал тискать ее роскошное тело. Несколько секунд она была неподвижна. Затем стала отбиваться от него, пытаясь освободиться  из его объятий. Но Федя не обращал внимания на ее сопротивление. Его длинные сильные руки крепко сжимали ее тело. 
- Да отойди ты, кобелина! – крикнула женщина возмущенно, но беззлобно, бросив на меня стыдливый взгляд.
Сально, хитровато улыбаясь, Федя разжал кольцо своих рук. Женщина, беззлобно ругаясь, вернулась к своим профессиональным обязанностям, а мы зашли в кабинет. 
Федя набрал номер. Трубку взяли. Он поздоровался.   
- Ну что, приходить сегодня? – спросил он.
Ему что-то ответили. До меня донесся из  трубки женский голос.
Федя  начал фантазировать вслух. Их разговор напомнил мне секс по телефону.
Когда он положил трубку, я спросил:
- Ну и как? Пойдешь к ней сегодня?
- Нет, муж дома. Когда мы разговаривали, он был в соседней комнате.
- Ну и женщины! Ничего не боятся! Ведь он же мог услышать, догадаться, - говорил я с болью в сердце.
Мужья-рогоносцы вызывали у меня сочувствие.  Я по собственному опыту знал, как больно бывает мужчине, когда ему изменяет жена.
Федя только нагловато и хитро улыбался. Репутация женщины, ее семейное благополучие, наконец, честь ее мужа его совершенно не волновали.   
  Его сосед по комнате Виктор был невысоким, смуглым парнем лет двадцати семи. Он был красив, но мрачноватое выражение лица сводило на нет его внешнюю привлекательность. 
Я был в гостях у Феди, когда Виктор привел в гости девушку по имени Лариса.     Она училась на заочном отделении кооперативного института. Недавно развелась с мужем. У нее была неплохая фигура, но меня отталкивало нагловатое выражение ее лица. 
Из деликатности  я покинул их комнату. 
На следующий день Федя рассказал, как  развивались события после моего ухода.
Взгляды Феди и Ларисы встретились, и Федя сразу понял, что она хочет, чтобы он ее взял. Оставалось как-то удалить из комнаты Виктора. Федя предложил ему сходить в магазин за вином. Виктор отказался. На помощь Феде пришла Лариса. Они стали уговаривать его вдвоем. Виктор сдался. Только он вышел из комнаты, щелкнул шпингалет, и Федя бросился к Ларисе. Мгновение, и одежда слетела с нее. Секс был еще  в  разгаре, когда вернулся Виктор. Они попросили его подождать за дверью.  Виктор пришел в ярость и стал  кулаком барабанить в дверь (я сам слышал этот стук). «Влюбленные» не обращали на него внимания, продолжая заниматься своим делом.  Когда они насладились друг другом, они открыли дверь.
- Ты не обижайся, - сказала Лариса Виктору. – Федя мне больше подходит. Он мне больше нравится.
Вскоре я встретил Виктора в бане и завел разговор о происшествии с Ларисой и Федей. Виктор помрачнел. Ему  неприятно было вспоминать о своем поражении. Он попытался реабилитироваться.
- Все-таки я получил свое, - сказал он. – Я сказал ей: «Пока тебя не трахну, сумку не получишь». Она поломалась немного, но потом дала. Я трахнул ее прямо в мастерской.
- Такую вертихвостку лучше не приводить в комнату, где Федя обитает, - сказал я.
После этого случая я перестал сомневаться в правдивости рассказов Феди.
Как-то он рассказал, как участвовал в групповом сексе с лаборанткой с биофака:
-  Нас было двое, она – одна. Мне удалось ее уговорить.
Он подробно рассказал, как происходило сближение.
Как-то он незаметно показал мне эту лаборантку. Ее звали Зоей.  Она была невысокого роста, худенькая, с прямым носом, с короткими светло-русыми волосами, симпатичная. Ее тело не имело каких-то особых ярко выраженных сексуальных признаков: она не обладала  ни большой грудью, ни широкими бедрами, ни чувственными губами. Но от нее несло сексом.  Она вызывала желание.
Как-то я подсел к ней  в столовой. Мне хотелось узнать о ней побольше.
- Вы давно в институте работаете? – спросил я.
- Уже десять лет. Пришла сразу после школы, - ответила она.
«Значит, сейчас ей 27 лет», - вычислил я.
- Поступить в институт не пробовали?
- Я учусь на заочном отделении.
- На каком факультете?
- На биофаке.
- Там же, где и работаете?
- Да.
- Трудно совмещать работу и учебу?
- Трудно. Тем  более, мы сейчас квартиру ремонтируем.
- Вы замужем?
- Да.
- Давно?
- Нет, два месяца, - улыбнулась она. 
Чуть позже я видел, как она идет под ручку с мужем: это был простой симпатичный парень, работавший, как и Федя, в нашем институте  шофером.
Когда в очередной раз  я был в гостях у Феди, он дал мне фотоальбом, чтобы я посмотрел фотографию его жены. 
Его жена  была  ничем не примечательной  хрупкой девушкой, но, чтобы оправдать ожидания Феди, я выразил восторг ее внешностью. Он сально улыбался и при следующих моих визитах предлагал посмотреть фотографии жены, полагая, что я получаю от зрелища эротическое наслаждение.
Листая альбом, я наткнулся на фотографию, на которой были изображены молодые люди в милицейской форме. Во втором ряду стоял и сам Федя. Я глазам своим не поверил.
- Так ты в милиции служил? – удивился я.
Когда он рассказывал о себе, этот факт он  скрыл.  Меня подмывало посмеяться над ним.   
- Служил, - признался он. – Эта фотка после окончания школы милиции сделана. На память.
- Ну и долго ты проработал в органах?
- Год. Я с собакой работал. У меня хорошо получалось. Бежишь с нею по следу…
- Почему ушел?
- Следователей не хватало - меня стали грузить делами. Я не люблю писанину. Я поругался с начальством и ушел.
Трудно было представить Федю в роли следователя. Такая работа была ему не по зубам, а лучше сказать, не по уму.  Расследования, допросы выходили за рамки его интеллектуальных возможностей. Его стихия –  бегать за преступниками с собакой. 
- У тебя так много связей с разными женщинами, - сказал я ему как-то. – Ты не боишься заразиться? Неужели ты ни разу не заразился чем-нибудь?
- Было два раза, - признался он. - Гонорею подхватил.
- Трудно было вылечиться? - поинтересовался я.
- Да нет. Несколько уколов. И все. У меня знакомый фельдшер есть.
- У тебя огромный успех у женщин, - сказал я. - Я одного не пойму: зачем ты женился во второй раз? Неужели ты не мог просто так заниматься с нею сексом?
Он не дал мне вразумительного ответа на этот вопрос.  Вряд ли на женитьбу его толкнула любовь. Скорее всего, он хотел перебраться из районного города в областной.
Мне любопытно  было узнать, о чем он говорит с женщинами, чем ему удается их заинтересовать. Я стал прислушиваться к его разговорам в обществе женщин и сделал потрясающее открытие: он ни о чем не говорил  с ними. Он не терял время на пустые разговоры, а сразу брал быка за рога. Он тискал женщин, говорил скабрезности. Казалось бы, двусмысленные сальные фразы  должны были оскорбить, возмутить женщин, заставить их показать ему на дверь. Но этого не происходило.  Женщины попадали в его сексуальную ауру и легко шли на сексуальный контакт с ним.  Его примитивная тактика сделала его одним из самых успешных соблазнителей нашего  времени.  «Так стоит ли распускать павлиний хвост перед женщинами, пытаясь их завоевать? - думал я с горечью. -  Стоит ли метать перед ними бисер острот, шуток?»
Когда узнаешь, что так много женщин изменяют своим мужьям, перестаешь верить в возможность семейного счастья. Над каждым женатым мужчиной  висит домоклов меч измены его жены. Если жена хранит мужу верность, то это не значит, что она добродетельна, порядочна, это значит, что она еще не встретила еще своего соблазнителя. Возможно, никогда и не встретит. Но жизнь долгая. У нее есть шанс встретить его в любом возрасте.
Наблюдения над Сережей Митичем и Федей-шофером привели меня к мысли, что существует два типа суперменов, донжуанов. Первый тип – денди, своего рода аристократ. Он изысканно одевается, поддерживает себя в спортивной форме, пользуется духами, ведет с женщинами продолжительные разговоры на личные темы, применяет психологические приемы в общении с женщинами (так называемые качели). Его цель – проникнуть в душу женщины, девушки, влюбить ее в себя, мучить ее. Второй тип – простой мужлан. Он не заботится о своей одежде. Работает с женщинами грубо, примитивно, нагло.  Сразу дает женщине понять, что хочет овладеть ею. Тискает ее, пристает к ней. Женщина некоторое время борется с искушением, но потом, как правило, сдается ему.  Если  супермена первого типа женщина долго не может забыть, страдает от любви к нему, то супермена второго типа женщина быстро забывает. Порой ей даже стыдно, что она отдалась ему. Что общего между ними? Отсутствие эмпатии, сочувствия, сострадания к жертве,  уверенность в себе, отсутствие колебаний, сомнений. 
Я завидовал товарищам, которые соблазнили много  женщин, но сам всегда уклонялся от близости с девчонками, которые были в меня влюблены, но к которым  был равнодушен. Я не мог причинить им боль.
Постепенно общение с Федей начало меня тяготить. Его рассказы с однообразным сюжетом надоели. Ограниченность его кругозора и примитивизм мышления раздражали (он мог говорить только о сексе  в его примитивных формах).  Кроме того, он отвлекал меня от работы.  Я стал избегать общения с ним. Когда вечером он приходил ко мне, я извинялся и говорил, что мне нужно   готовиться  к  занятиям.   
Постепенно наше общение пошло на убыль, а когда меня переселили в другое общежитие, вообще сошло на нет.


Кочалин

В институте я познакомился с   Кочалиным - новым преподавателем кафедры литературы, высоким, изящным, красивым мужчиной лет сорока, похожим на аристократа (хотя, как я узнал позднее,  он был родом из деревни). Он пригласил меня в гости. В воскресенье я отправился  к нему в соседнее общежитие. 
В комнате я увидел его жену – хрупкую женщину с миловидным лицом, с короткой стрижкой, соломенными волосами и с печатью интеллекта на лице. Ее звали Сашей. Она приветливо улыбнулась мне и поспешила на кухню.
Мы с Вадимом Петровичем пили чай с сахаром, который в то время был в дефиците. От варенья я из деликатности отказался.  Разговор шел о высоких материях. Саша лишь изредка появлялась в комнате и затем  уходила на кухню,  что меня немного огорчало (мне хотелось побыть в обществе милой женщины). 
Мы обменялись с ним информацией друг о друге.  Я узнал, что в Везельск он приехал из Днепропетровска, где преподавал  литературу в университете, и что специализируется он в области фольклора и теории литературы.
В стопке книг, лежавших на стуле, я обнаружил «Теорию литературы» Уоррена. Эту книгу я давно хотел почитать, но ее не было в везельских библиотеках. Я попросил его дать мне ее на несколько дней.  Он отказал, правда,  под благовидным предлогом.
- Она сейчас нужна мне самому, - сказал он. – Я разрабатываю лекции.
По-человечески его отказ можно было понять. Многие люди не возвращают книг. Мне самому не вернули c десяток ценных книг. Например, я до сих пор жалею о «Словаре поэтических терминов» Квятковского, который присвоил себе мой бывший одноклассник Витька Чекрыгин, ставший впоследствии  генералом. Когда у меня просят  почитать книгу, я сам всегда решаю мучительную дилемму: дать или не дать.  Дашь – есть шанс потерять книгу. Откажешь – потеряешь потенциального друга, товарища, сторонника.
Но понять – это не значит не придать значения. Отказ Кочалина оставил в моей душе неприятный осадок и определил характер наших отношений. 
  В комнате мельтешили два малыша. Старшему было годика три,  младшему – год и семь месяцев.   
С удивлением узнал, что они вчетвером живут в одной комнате.  Вадим Петрович был кандидатом наук, и я полагал, что им должны были дать по меньшей мере две комнаты.
Трудно было насладиться беседой в таких условиях. Я несколько раз спрашивал, не мешаю ли я.
- Нет, нет, не мешаешь, - говорили родители. – Нет, нет, еще не укладываем. Еще рано.
Через полчаса я все-таки решил уйти.
- Приходите лучше вы ко мне, - сказал я Вадиму Петровичу на прощанье. – У меня поспокойней. Поговорим обстоятельней.

Позднее я узнал от Вадима Петровича историю его отношений с Сашей. Они познакомились  в Днепропетровском университете, где оба работали. Оба состояли в браках, у обоих были дети, но семейные обстоятельства не помешали им страстно полюбить друг друга.  Бурный роман привел  к разводу с прежними супругами и новому браку. Старший  сын у Саши был от первого мужа, а второй – от Вадима Петровича.

В воскресенье меня одолела скука. Чтобы немного развлечься, я пошел в диетическую  столовую. На улице было пасмурно, сыро. В такую погоду хотелось волком выть.   
На улице Тургенева я догнал Вадима Петровича, гулявшего с младшим сынишкой Виталиком.
- Куда идешь? – спросил меня Вадим Петрович.
- В столовую. В центр.
- А что, поближе нету?
- Есть. Но я прогуливаюсь заодно.
- Правильно. На женщин посмотришь.
Заметив по выражению его лица, что он не расположен к общению, я ускорил шаг, оставив позади отца и сына. 


 Тоня 

В начале ноября  я узнал от одной  знакомой, что Тоня вышла замуж. Таким образом, подтвердилась моя догадка, что продукты, которыми во время моего последнего визита  была заставлена кухня, были приготовлены для свадьбы.
Вскоре я получил от бывшей жены письмо.  «Коля, - писала она, - с алиментами я, конечно, подожду, сколько тебе будет нужно. А не писала я тебе потому, что не знала, как тебе сказать, что я выхожу замуж, все ждала, что тебе об этом скажет кто-нибудь другой. Судя по тому, что ты «рад за меня», тебе это стало известно. Я бы хотела, чтобы ты на самом деле был рад. Еще больше я бы хотела, чтоб ты женился и чтоб тебе повезло. Не будь слишком разборчивым, женись на той, которая тебя полюбит, но только потом люби ее и ты за это. В общем, учись на прошлых ошибках.
В воскресенье, 6-го числа, можешь прийти часам к 12-ти, погулять с ним, но давай подумаем о нем: не слишком ли и ему будет тяжело разрываться между нами и тобой. Тут столько событий для него, все вновь, он и так стал плохо спать: засыпает в час ночи, хотя ложится в 10 – 10. 30. Ведь он уже большой, все понимает, и его душа болит. Коля, я прошу тебя, хотя бы пока месяца два-три, пусть он привыкнет к нему (хотя они знакомы 3 года). Ты не думай, я без всякого умысла против тебя это говорю, я просто представляю себя на месте Саши. Мне и то тяжело, особенно тяжело стало, когда ты приехал в Везельск. А ему (Саше) это будет вообще не под силу».
Далее следовали ее рассуждения о правильном воспитании сына. Она просила меня не баловать его ненужными подарками, чтобы он ради них не заигрывал со мной.
Заканчивалось письмо словами: «А вообще подумай над моим предложением на счет того, чтобы пока вам не встречаться (эта мысль, кстати, пришла мне после того, как я написала «приходи к 12-ти часам» - так что не думай, что это какой-то хитрый ход с моей стороны). Делай, как хочешь, я полностью полагаюсь на твой разум, думаю, что его покой (душевный) тебе так же дорог, как и мне.  Тоня»
Еще недавно, когда я думал о ней, меня терзали приступы ревности и злобы. Теперь же она не вызывала у меня ни  малейшего раздражения. Мне хотелось, чтобы ее жизнь была радостной и счастливой.

Сын
Мы встретились с ним возле  универмага «Маяк». Шерстяная шапочка-петушок, надетая на его голову,  придавала ему трогательный вид.  Он принес мне последнюю конфету:
- Ешь. – Он посмотрел на меня своими ясными глазами.
- А ты?
- Я не хочу.
Мы погуляли по городу. Зашли в парк. Покатались на аттракционах. Вращение на каруселях в первые в жизни вызвали у меня  сильную тошноту и головокружение, которые не проходили у меня до конца дня. Саша же чувствовал себя хорошо. «Видно, стареть начал», - подумал я о себе.
Я стал расспрашивать о его жизни.
- Без отца плохо как-то. Как-то плохо, - сказал он.
Мое сердце сжалось от жалости. Мы обсудили замужество Тони.
- Это вполне естественно, - сказал я. – Нельзя же маме всю жизнь жить одной. Если хочешь, называй отчима папой. Я не возражаю. Но фамилию не меняй!
Для меня было важно, чтобы он носил мою фамилию. Мне казалось, что если он поменяет мою фамилию на фамилию отчима, то я потеряю сына. 
В сумерки проводил его на остановку. Перед тем, как  он сел в троллейбус, я сунул ему в карман десятку – красную помятую ассигнацию.
Когда троллейбус поехал, мне стало нестерпимо жаль сына, жаль себя. Я почувствовал себя бесконечно одиноким. Где-то там были свет, уют, Тоня, ее роскошное тело в домашнем халате. А я был один. Комок подступил к горлу. Слеза потекла по щеке.  Мне кажется, никогда в жизни я не переживал такого состояния ненужности, бесприютности и такой жалости к себе. 

Переселение

      В конце ноября  комендант общежития поставила меня в известность, что администрация института приняла решение  подселить меня к Митичу, жившему в соседнем общежитии.  Эта новость вызвала у меня шок. После моего возвращения в Везельск   у нас с Митичем   установились приятельские отношения, но я не сомневался, что как только мы окажемся в одной комнате, сразу даст о себе знать наша психологическая и культурная несовместимость. У меня уже был негативный опыт проживания с ним в одной комнате.   
Первый конфликт между нами произошел, когда мы учились на втором курсе. Нас четверых – Митича, Володьку Гасилова,  Колю Гудкова и меня - поселили  в одну комнату общежития.  В первые дни моей жизни на новом месте проявилась  неприятная черта Митича: он любил засыпать и просыпаться при работающем радио, которое в то время  отключалось  в двенадцать ночи, а начинало работать в шесть утра. Мне же, напротив, включенное радио не давало спать. ьВ то время я работал сторожем на шиферном заводе, дежурил через две ночи на третью.  Дома за шесть часов, пока молчало радио,  я не успевал выспаться.  От постоянного недосыпания  мои нервы постоянно были накалены, я был  рассеян, не мог читать, не мог готовиться к занятиям. Я пытался дипломатическим способом решить проблему, но Митич отвергал мои просьбы и доводы.
-  А мне до фени, - говорил он. – Это общежитие, - говорил он. - Снимай квартиру, если тебе мешает... Ты не один здесь.
- Существует общий порядок, общий режим: с одиннадцати вечера до семи утра в общежитии должна соблюдаться тишина, - пытался я его урезонить.
  - Решает большинство. Только тебе одному мешает!
Нашим соседям, действительно, было безразлично, работает радио или нет. Лишь моя чувствительная психика реагировала  на него болезненно. Иногда между мной и Митичем  завязывалась борьба: я выключал радио, он снова включал, я снова выключал, он включал.  Ноздри его раздувались от гнева. Он ни разу не уступил. Победа всегда оставалась за ним.

    Каждое утро  меня  будил гимн, я молча лежал в постели,  в груди клокотала злоба. Я не знал, что делать. Жаловаться в деканат позорно. Я думал, что если  напишу жалобу в деканат, то потеряю уважение товарищей, однокурсников. Нормы юношеской этики предписывали самим решать проблему. Но как решать?  Драться? На первом-втором  курсе я не уступал ему в силе. Он был выше меня ростом, но я  был опытнее. В бытность нашу в Журавках, куда нас, первокурсников, отправили на уборку свеклы,  мы  шутя боролись с ним в поле. Один прием помог мне повалить его с ног, другой -  удержать на земле. Но я не мог прибегнуть  к драке способу разрешения конфликта. Во-первых, я не способен первым ударить человека: рука не поднимается. Это моя ахиллесова пята. Во-вторых, за драку могли исключить из института. В-третьих, драка ничего не решала, так как после нее все равно надо было куда-нибудь уходить. Тогда зачем драться? Лучше уйти без драки.
Я был в отчаянии. Несколько раз я угрожал сломать радио, но, будучи человеком законопослушным, так и не решился испортить институтское имущество. Впрочем, если бы я  вывел из строя один аппарат, он взял бы  у комендантши другой.   
До сих пор не знаю, как я должен был поступить в той ситуации.  Видимо, сначала следовало предъявить ему ультиматум: «Если будешь включать радио,  я вынужден буду обратиться в деканат. Ты не оставляешь мне другого выхода». Если бы он проигноривал мои слова, можно было осуществить угрозу. Разумеется, деканат встал бы на мою сторону, так как установленный порядок  нарушал он. Это был самый разумный способ решение проблемы, но, будучи рабом  неписанной морали, тогда я не мог так поступить.
Несовместимость с Сережей была одной из причин (пусть не главной), которая побудила меня жениться на Тоне и перейти жить к ней (в то время они с матерью занимали в общежитии  две комнаты).

   Второй конфликт с Сережей произошел за год до поступления в аспирантуру. В то время я только что ушел от Тони, изменившей мне с монтажником-высотником, и жил во втором  общежитии в  рекреации, отгороженной  от коридора фанерной стенкой, почти не задерживающей шумов и голосов. Я добровольно поселился в этой почти не пригодной для жизни конуре,  чтобы никому в голову не пришла мысль кого-нибудь ко мне подселить.
    В это время Сережу, вернувшегося из армии,  взяли работать  методистом в деканате, пообещав  взять его в штат кафедры литературы, как только появится вакансия. Мы встретились с ним в коридоре института, и я  пригласил его к себе в гости. Мы выпили тамянки, закусили, поговорили об армии, о планах на будущее. Вдруг он заявил, что собирается поселиться  в моей комнате, что он уже просил ректора, и тот согласился.  Меня охватил ужас.  Я ведь хорошо помнил,  как в студенческие годы он истязал мою нервную систему.
   
   Над моей свободой, моим покоем нависла смертельная опасность. Абсурдность ситуации состояла в том, что инициатива подселения исходила не от начальства, экономившего жилищный фонд, а от самого Митича, который напролом лез в мою конуру (комнатой ее нельзя было назвать). Его совершенно не интересовало мое мнение, мои желания. Он думал только о себе, о своих интересах.
- Зачем тебе подселяться ко мне? – спрашивал я его. – Тебе дадут комнату получше.
- Чтобы меньше платить, - отвечал он. – Я не настолько богат, чтобы платить за отдельную комнату.
- Ты выиграешь лишь три рубля в месяц. Три рубля погоды не сделают.  Если мы будем жить в одной конуре, нам обоим будет хуже. Мы не сможем полноценно готовиться к поступлению в аспирантуру, общаться с женщинами.
 
    Но мои доводы на него не действовали. Он вбил себе в голову, что делить  со мной комнату будет материально выгодно.
   Встретив противодействие с моей стороны, он пришел в ярость. Его ноздри раздувались от гнева, когда он  бросал  мне в лицо:
- Ты только о себе думаешь! Комната не твоя собственность.

    Я побежал по начальству. Я умолял ректора не подселять ко мне Митича, а коменданту общежития - женщине крупной, властной, с зычным голосом -  я даже пытался дать взятку (та от денег отказалась).  Начальство сжалилось надо мной (дай бог здоровья бывшему ректору Коневу):  Митича поселили в другую комнату. Хотя в его комнате не было окон, зато она была раза в три больше моей конуры, и  стены у нее были крепкие, звуконепроницаемые.

    Вскоре он оценил преимущества жизни в отдельной комнате, и отношения между нами постепенно  нормализовались. 
Теперь же, узнав о решении администрации, я поспешил к Митичу. Когда я перешагнул порог его комнаты, мужественный голос Розенбаума пел песню о корабле, возвращающемся в гавань.   
- А ты знаешь, что меня хотят подселить к тебе, - сказал я. 
Митич перепугался, помрачнел, разволновался.
- Почему ко мне?! -  От гнева ноздри его расширились. - Разве в общаге  мало свободных комнат?!
  Я шутя напомнил ему, как несколько лет назад он пытался вселиться ко мне. 
- Я был неправ! – воскликнул он громко, даже с пафосом. – Признаю.
-  Мы же разные люди, - сказал я. – У нас разные привычки, разный стиль жизни. 
- Совершенно разные! – воскликнул  он. – У нас все разное.
Последнюю фразу он повторил несколько раз.
– Мы можем ходить друг к другу в гости, общаться, но жить в одной комнате не сможем. 
- Да. Не сможем! – согласился Митич.
- Схожу на прием к ректору, - успокоил я товарища. - Буду просить, чтобы меня к тебе не подселяли. Конечно, одного меня в комнате не оставят, но пусть хотя бы к другому подселят.               
На следующий день я  вошел в  огромный кабинет ректора.  Шаповалов, маленький, тучный мужчина лет сорока,  сидел за огромным столом.  Расположившись на стуле  недалеко от него,  я представился и вкратце рассказал о себе:
         - Мне скоро тридцать три года. В институте работаю семь лет. Полтора месяца назад закончил аспирантуру. Сейчас завершаю работу над диссертацией. До поступления в аспирантуру у меня была отдельная комнатка в общежитии.  Лев Сергеевич, очень прошу вас оставить меня одного в комнате. 
    На заплывшем жиром лице  ректора появилась гримаса брезгливости,    высокомерия.   
         - По закону я  вообще не имею права поселять вас в   общежитии и тем более давать отдельную комнату. Это места для студентов, - сказал он гнусавым голосом.
   Мне стало ясно, что никогда он не даст мне отдельной комнаты.   
- Ну тогда по крайней мере, не селите меня к  Митичу, - сказал я. -  Подселите с кому-нибудь другому.
- Вы же однокурсники.
         Меня удивило, что ректор в курсе таких деталей. Видимо, на ректорате, когда решался вопрос о моем переселении, его проинформировал кто-то из подчиненных, скорее всего  проректор по хозяйственной части Чеботаев, который знал меня.
-  Мы с ним слишком разные люди,  - сказал я. - У нас разные привычки, разный стиль жизни. У нас уже есть негативный опыт совместного проживания.   
- Хорошо. Мы подумаем. - В его голосе послышалось нетерпение.
Я покинул кабинет.
Через неделю меня переселили в соседнее общежитие в комнату к другому преподавателю. Приятельские отношения с Сережей сохранились. Мы регулярно ходили друг к другу в гости.


Новиков

В конце ноября, когда я переселился на новое место обитания, я познакомился с новым соседом – Володей Новиковым. Это был мужчина сорока двух лет, среднего роста, средней внешности, с неровными зубами. Он был доброжелателен и общителен. Постепенно мы сблизились с ним. Лежа на своих кроватях,   мы допоздна вели неторопливые беседы.
Я узнал от него, что он кандидат физико-математических наук, работает над докторской диссертацией, преподает физику. Он дал понять, что здесь, в Везельске, у него есть покровитель – проректор по учебной работе Камышенко, который обещал ему в ближайшее время должность заведующего кафедрой. Новиков работал над докторской диссертацией - собирал материалы, проводил эксперименты. Одновременно  работал на Камышенко.
Его жена и дочь  жили в Харькове.  Он был женат во второй раз. Со второй женой он познакомился, когда был в гостях у друзей. Ему было тогда тридцать два года, а ей двадцать один. Они влюбились друг друга с первого взгляда. Это была настоящая страсть.
В то время он был женат, а она замужем. У него был сын, а у нее дочь. Но они порвали со своими супругами, стали жить вместе.  Первые два года им пришлось обитать в квартире Володи вместе с его бывшей женой. Было нелегко: бывшая жена часто закатывала истерики, устраивала скандалы. Потом квартиру удалось разменять.
Я удивлялся: он был далеко не красавец, а стал героем романтической истории. Правда, я не видел его вторую жену. Возможно, у нее была  заурядная внешность.
Во втором браке у него родилась  дочь. Ей не было еще и двух лет.  Он был очень привязан к ней, часто упоминал о ней в разговорах.
Он сказал, что благополучие семьи держится на одном ките - распределении обязанностей: муж добывает деньги, а жена разумно их тратит и формирует бюджет семьи.
Он умел зарабатывать деньги. Постоянно работал по хоздоговорным темам. 
В нем я обрел идеального соседа: со мной в комнате он почти не жил,  уходил из дома рано утром и возвращался поздно вечером (часов в восемь, девять), на выходные, праздники уезжал домой, в Харьков, к жене и к дочери, часто оставался ночевать у тещи, которая жила в Везельске.
Как-то он привез из Харькова с килограмм сахара (тогда был дефицит всех товаров), несколько раз угощал меня (мы пили чай). Я тоже угощал его (другими продуктами). Он ел. Но как-то сказал: «Все, пора кончать эту порочную практику». После этого ничего не предлагал, зато и сам всегда отказывался от моего угощения.
На сетке его металлической кровати лежал широкий деревянный щит, который совершенствовал осанку Владимира и укреплял его здоровье

                Мальчик на побегушках

Когда по учебным делам я  зашел в деканат, Добродомова, декан, строго сказала мне:
- Завтра  собрание преподавателей факультета.  Всем надо быть на нем обязательно. Сам ректор придет.  Начало в 14. 00. Не опаздывайте.
Я обещал прийти  в срок. От коллег  узнал, что на собрании состоится награждение заслуженных   преподавателей.
Пришел в институт пораньше, чтобы успеть до начала собрания пообедать в столовой.  Обед занял всего лишь минут тридцать. Образовалось «окно».  Я зашел в кабинет, где за шкафами обнаружил старейших преподавателей нашей кафедры – Богомазову - полную женщину лет шестидесяти  с массивным лицом,  бывшего декана нашего факультета,  женщину умную, добрую и порядочную,  и Друбича — невысокого, флегматичного мужчину лет  шестидесяти пяти.  Разговор с ними помог мне скоротать с полчаса,  но все равно в  111-ю  аудиторию я пришел слишком рано.  Меня опередили  только три человека: проректор Толстов - мужчина лет шестидесяти (он пришел вместо ректора),   декан нашего факультета Добродомова - высокая женщина лет пятидесяти,  и  Суворова – заведующая нашей кафедры.
Толстов, согнувшись, стоял на трибуне, Добродомова сидела «в президиуме», а Суворова – за первым столом,
Я  поздоровался и сел за последний стол, давая понять, что хоть я и пришел первым, но отнюдь не претендую на награду.
Отметил про себя, что Толстов  поразительно похож  на Карлсона, который живет на крыше.  Он был низкого  роста, но очень широкий.  У него был большой выпирающий живот,  огромная мощная  голова, длинные зачесанные назад  волосы с проседью, большая залысина,  большой покатый лоб, широкие косматые брови, крупный, у основания широкий  нос, бородавка над переносицей,  короткая, но толстая шея, напоминающая ствол могучего дерева.   
Добродомова напомнила мне величественную матрону: у нее была идеально ровная осанка,  горделивая посадка головы, большая копна каштановых волос на голове.    Большая грудь, ярко красные пухлые губы говорили о ее чувственности, сексуальности, желании любить и быть любимой.  В юные годы  она была  красивой женщиной (я видел на стенде ее  старую фотографию). Она и сейчас была не лишена привлекательности. Но теперь ее внешность портили вставные зубы и  выражение строгости и официальности, ни на минуту  не сходившее   с ее лица.
Суворова сидела ко мне вполоборота. Ее большую грудь прикрывала  кофточка из черно-белого материала. Короткая морщинистая шея была дважды обвита  бусами.  На  запястье  блестели большие, похожие на мужские золотые часы. На одном пальце сверкало  обручальное кольцо, на другом тускло светилось кольцо с камнем - длинным, белесым.
Время шло, но никто больше не приходил. Толстов хмурился; его пальцы нетерпеливо перебирали почетные грамоты.  Добродомова нервничала. Лишь с бульдожьей физиономии Суворовой не сходила приторно-слащавая  улыбка.
Оказавшись в обществе трех начальников, я чувствовал себя не в своей тарелке. Начальники всегда вызывали у меня безотчетный страх, который, как цепь, сковывал мой интеллект и психику. Я понимал, что с сильными мира сего надо вести себя  почтительно, но с достоинством;  мне же никогда не удавалось  пройти между Сциллой раболепия и Харибдой дерзости и независимости - я попадал в объятия то одного, то другого чудовища.
Добродомова не выдержала.   
- Николай, - обратилась она ко мне категоричным тоном, - сходи на кафедру, позови преподавателей.
Меня возмутил ее приказ.  «Что я мальчик на побегушках, что ли», - зло подумал я.
Несмотря на то, что мне было тридцать три года и я закончил аспирантуру,  ко мне,  ассистенту, относились как к студенту.  Мне противна была роль, которую я вынужден был играть на факультете, но я понимал, что если попытаюсь  вести себя с достоинством, меня сотрут в порошок, и мне никогда бы не удастся повысить свой социальный статус.
Я молча  встал и  пошел выполнять поручение деканши. «Не надо было приходить так рано, - досадовал  я на себя, поднимаясь на третий этаж. -  Поменьше рвения, господа».
Когда я вернулся в аудиторию,  раздался гром аплодисментов. Я сразу понял, что аплодируют одному из награжденных, но сделал вид, что принял аплодисменты на свой счет.
- Спасибо, спасибо, - говорил я, смущенно улыбаясь, с подчеркнутым изяществом раскланиваясь во все стороны.
Моя клоунада рассмешила лишь Богомазову, которая, по моим наблюдениям,  обладала тонким чувством юмора.   
Аудитория  была заполнена до отказа. Я занял свое место и превратился в зрителя театрального представления. Награждали преподавателей преимущественно старшего возраста. Довыденко, флегматичный, могучий седой старик семидесяти лет, высокого роста, широкоплечий, с длинным орлиным носом,  похожий одновременно на Гете и Байрона, хромая,  подошел  к трибуне и принял награду довольно сдержанно. Конечно же, его не мог обрадовать такой жалкий суррогат общественного признания, как почетная грамота. Предметом его вожделений было профессорское звание, которое он намеревался получить без защиты докторской диссертации на «основании научных трудов» (правда, какие труды он имел в виду, одному Богу известно). Казакова, женщина лет шестидесяти, полная, подвижная,  с лягушечьим ртом,  получив грамоту, проквакала  с комической серьезностью: «Служу Советскому Союзу!», а Богомазова, включившись в игру, прокричала: «Ура!»
  Преображенской присвоили звание «ветеран труда», но сама «виновница» на собрание не пришла, и получать значок было некому.  Суворова, фальшиво, лицемерно улыбаясь, иронически заметила, что Преображенская  получает эту награду уже в третий раз.
- Не может быть, - протянул Толстов, нисколько не смущаясь (Его трудно чем-нибудь смутить).
- Один раз я сама вручала. - С лица Суворовой, похожего на маску, не сходила ироническая улыбка. Она стремилась создать впечатление, что, как и другие преподаватели, к награждениям  относится с известной долей юмора. Когда она играла роль интеллигентной милой женщины, она  была похожа на манекен. Это сходство усиливали жесткие, застывшие, похожие на парик волосы и искусственные зубы  - золотые и фарфоровые.
Награждение  закончилось. Проректор покинул аудиторию. Всех остальных Добродомова попросила остаться, чтобы обсудить успеваемость студентов.
-  Ромашова исключили? – злобно спросила Суворова. Слащавая маска  соскочила с ее лица. Широкое, квадратное лицо, слегка отвислые щеки,   приплюснутый  нос, широкая выступающая нижняя челюсть придавали ей поразительное, пугающее сходство с бульдогом.
- Нет, у нас и так очень большой процент отчисленных. Ректор  предупредил, что, если мы отчислим еще кого-нибудь, то надо будет увольнять преподавателя. Напомню существующую норму: на восемь студентов - один преподаватель. - Добродомова старалась отвечать достойно, твердо, но в тоне ее слышались страх и злоба.
    - Он  не ходил на занятия. Я не могу ему поставить положительную оценку. Нам такие  бездельники не нужны!  - вынесла приговор Суворова.
Я уже знал, что по требованию Суворовой из института выгнали несколько студентов.  Мне стало жутко.  «Такая если невзлюбит, загрызет насмерть», - подумал я.

Лечение

У  меня обострился гастродуоденит, которым я заболел после развода  с Тоней.  Сходил  на прием к врачу, который назначил лечение: витамины  и алоэ.
- Их вам будут вводить в виде инъекций, - сказала врач. – У вас есть кто-нибудь, кто мог бы вам делать уколы дома? 
- Нет.
- Ну тогда будете  ходить к нам. 
  В этот же день я   зашел в процедурный кабинет поликлиники. Медсестра, хрупкая, белокурая, миловидная девушка, была настоящим виртуозом своего дела. Она сделала мне укол совершенно  безболезненно.    Из благодарности я сделал ей комплимент:
- Вы настоящий профессионал!  Вы делаете лучше всех.
- Вы  многих  перепробовали? – спросила она. 
- За свою жизнь я перепробовал не менее двадцати  медсестер.  И не только в Везельске, но и в Москве.
Конечно, это была гипербола. В действительности, я познал не более шести  жриц медицины. 
- Вы лучшая, - повторил я. – Лучше сделать просто невозможно.
  Целую неделю я наслаждался общением с юной феей,  но  во время очередного визита  я застал  в кабинете незнакомую медсестру. Ей было лет сорок.  Резкая и бесцеремонная, она наотрез отказалась делать укол в ягодицу.
- Но другие же  делали, - возражал я. – Я привык.
- Вы кто? Музыкант, шофер?
- Нет.
- Приучили вас … неправильно... А мне теперь переубеждай! У меня инструкция есть, - говорила она с досадой и возмущением. 
Пришлось подставить ей левую руку.
- Да что вы напряглись!  Чего боитесь! - проговорила  она пренебрежительно. - Я безболезненно делаю.
Когда игла воткнулась в руку,  у меня   от боли чуть было глаза на лоб не вылезли.
- На этот раз у вас получилось довольно болезненно, - сказал я со свойственной мне прямотой. 
Мне хотелось уколоть ее словами: «Мне нравится, как делает ваша коллега»,  но, вспомнив, что из зависти пушкинский Сальери отравил Моцарта, удержался от произнесения этой  фразы, чтобы не подвергать опасности жизнь моей доброй феи. 
После этого визита моя рука долго болела.
Когда я пришел на процедуру  в следующий раз,  в кабинете сидели две   молоденькие девушки, по всем приметам, практикантки, и медсестра лет сорока.  Я бы не позволил практиканткам  упражняться на своем теле, но укол готовилась делать опытная медсестра. Она действительно сделала мне первый укол – в левую ягодицу.  Я потерял бдительность и  доверчиво подставил правую ягодицу для второго укола. 
Меня пронзила боль. Я посмотрел назад: рядом со мной  с пустым шприцем в руках стояла практикантка.   «Обвели меня вокруг пальца!» - пронеслось у меня в голове.
Домой я возвращался волоча ногу.   


Галя-танцовщица

Как-то в начале декабря мы с Митичем  сидели вдвоем у него в комнате, пили чай, разговаривали. Раздался стук в дверь. В комнату вошла невысокая девушка лет двадцати.  У нее была первоклассная фигура, красивое лицо. Черные спортивные брюки обтягивали ее необыкновенно стройные ноги, а футболка подчеркивала красивую грудь. 
- Можно к вам, Сергей Сергеевич, - сказала она, смущенно улыбнувшись.
Она переступила порог, остановилась.
- Извините, - резко сказал Митич. – Я занят. Видите, у меня друг!
Девушка смущенно извинилась и покинула комнату.  Я был потрясен тем, как легко он «отшил» эту красотку. Он хранил верность Тоне, хотя она уступала гостье и внешностью,  и возрастом. 
Я узнал, что девушку зовут Галя, что она работает на факультете общественных профессий лаборантом, ведет у студентов танцы и сама танцует, что живет она в общежитии. По делам я заходил на ФУП и познакомился с нею. 
- Как вы отнесетесь к моему предложению вместе сходить в театр? – спросил я у нее.
- Положительно, - сказала она. – Я люблю театр.
Ее голубые глаза смотрели на меня проникновенно, с симпатией.
- Хорошо. Я куплю билеты на какой-нибудь интересный спектакль, потом зайду к вам, скажу.
Но прошла неделя, две, а я не решался встретиться с нею. Что-то меня удерживало. Я сам не знал что. Стушевался - и  все. В голове был какой-то сумбур. Думаю, тут дала знать о себе и моя  нищета. Даже на билеты в театр мне надо было у кого-то занимать деньги. Если бы я появился в свете в своем  замызганном сером  пальто, то любым романтическим отношениям сразу бы пришел конец. Отчасти от встречи с нею меня удерживала мысль, что она была поклонницей Митича. Я боялся, что она влюблена в него, что я не в ее вкусе и, если я на ней женюсь, она будет мне изменять. Так или иначе, я так и не подошел к Гале. Спустя много лет я увидел ее с ребенком. Она была красивой и простой. Я узнал, что ее мужем стал рабочий  завода «Энергия», и  пожалел, что напрасно когда-то проявил нерешительность.               
 
Наташа Сухова

На Наташу Сухову я обратил внимание еще до отъезда в Москву, когда она была студенткой последнего курса. У нее было умное, симпатичное лицо, светло-карие глаза. Мне импонировали ее скромность, начитанность, чувство собственного достоинства, которым она обладала. Мне казалось, что она внешне немного похожа на меня, и в голову мне пришла смелая мысль, что мы подходим друг другу и  что мы могли бы создать хорошую  семью. Когда я учился в Москве, я иногда вспоминал ее.
К тому времени как я вернулся в Везельск, она уже окончила институт и работала ассистентом  на кафедре литературы.
Меня восхитила ее целеустремленность и твердость характера. Она мечтала стать литературоведом. Когда после окончания института ей  предложили должность ассистента на кафедре русского языка, она согласилась временно занять ее, но как только на кафедре литературы появилась вакансия, она перешла работать туда. Сначала работала лаборантом, а  затем ассистентом кафедры. Я же, оказавшись в такой же ситуации, как она,  навсегда увяз на кафедре русского языка.
Когда я увидел ее снова, мой интерес, моя симпатия к ней усилились.  Я бы, без сомнения,  влюбился в нее, если бы мог рассчитывать на взаимное чувство. Я посылал ей сигналы  (взглядами,  словами), но не замечал в ней интереса к своей персоне и терялся в ее присутствии.
В начале декабря деканат предложил преподавателям  вместе сходить в кино. Разумеется, я,  неженатый мужчина, изнывавший от одиночества,  сдал деньги на билет в числе первых.
За билетами в кассу сходила Наташа. 
В субботу к кинотеатру «Победа» пришли человек шесть. Кроме меня и Наташи, среди энтузиастов были Добродомова – наша деканша, которая пришла с мужем, крупным чиновником в пыжиковой шапке,  с золотыми зубами. Кочалин, Лидия Петровна - преподавательница с кафедры литературы. После фильма мы все вместе вышли из кинотеатра, пошли вниз по улице Чернышевского. Я надеялся, что Наташа пойдет вместе с Лидией Петровной, с которой они жили в соседних домах, и хотел составить им компанию. Но, дойдя до перекрестка, Наташа вдруг сказала:
- Мне к знакомым.
Она попрощалась с нами, повернула налево и пошла одна. От нас стремительно удалялось ее серое пальто и норковая шапка. Я глядел ей вслед, испытывая сильнейшее разочарование и досаду.
От нашей компании отделился Кочалин,  в дубленке, в норковой шапке, и пошел вслед за нею. Он догнал Наташу, и они пошли рядом. Более всего меня удивило, что он, женатый человек,  на глазах коллег ухлестывает за юной девушкой. У меня  возникло подозрение, что они заранее договорились уйти вместе. Меня обожгла ревность. «Неужели она в него влюблена? – думал я. - У него же двое детей. Он лет на шестнадцать старше ее». 
Приплелся домой. Настроение было хоть вешайся. Решил погонять себя по стадиону. Десять кругов пробежки подняли мой жизненный тонус.
Вечером в голову мне пришла идея самовоспитания и самосовершенствования.  Уже на следующий день я приступил к ее воплощению: купил костюм (дешевый, за сто рублей, но вполне приличный), стал регулярно гладить утюгом брюки и рубашки, пробегать по три километра каждый день. В мои ближайшие  планы входило изучение ораторского мастерства.
Я не знал, надолго ли хватит мне энергии и энтузиазма, но  намерения восполнить пробелы воспитания и образования у меня были очень серьезные.
  В декабре, январе я не раз видел Сухову и Кочалина вместе. Как-то она вызвала его из  аудитории, и они говорили приглушенно, как близкие люди. У нее было строгое лицо, строгий тон. Было такое впечатление, что она за что-то отчитывает его. У меня возникло подозрение, что у них близкие отношения, но все же меня грела надежда, что она, девушка строгих правил, отказалась стать его любовницей.

День рождения

Проснувшись утром, я вспомнил,  что  в этот день, 19 декабря,  у меня день рождения -  мне исполнилось тридцать три года. В этом возрасте Иисус Христос уже спас человечество и вознесся на небеса. Лежа в постели, я предался    размышлениям о своей жизни. В памяти всплыл образ матери.  Мать всегда остается высшим судией, даже если  ее нет в живых, даже если при жизни она раздражала тебя.
  Мне стало стыдно перед нею. Я достиг возраста Христа, но ничего не добился в жизни. Нет ни квартиры, ни семьи, ни кандидатской степени. Жизнь не в радость.
Я и при жизни матери часто испытывал перед нею стыд. Особенно сильно он меня терзал тогда, когда я женился на Тоне. Мать знала, что Тоня – девушка легкого поведения. Информацию о ней она получила от своей знакомой, дочь которой училась на инязе и жила в нашем  общежитии. От стыда я даже не пригласил мать на свадьбу (за что мне  тоже было стыдно).
Правда, недавно я совершил поступок, за который мать была бы мне благодарна: я уступил половину родительского дома брату.  Отказываясь от наследства, я исходил из того, что выполняю волю матери. Мать любила брата больше, чем меня. С ним у нее были более близкие отношения, чем со мной, духовно они были ближе друг другу.
Я обижаюсь на нее за то, что в детстве она травмировала мою психику постоянными вспышками гнева. Но если оценивать объективно поведение матери, то нужно принять во внимание следующие факты. У нее была расстроенная психика. Она страдала неврастенией. Ее нападки на меня объяснялись болезнью. Но она любила меня. Какими бы близкими ни были у нее отношения с братом, она  не стала  писать завещание в его пользу. Она хотела, чтобы дом достался нам обоим. Кроме того, в течение трех лет она платила по двенадцать рублей в месяц за музыкальную школу, в которой я учился на платной основе. У меня нет причины обижаться на нее. 
«В чем причины моих неудач? – думал я. – В моей  инертности, депрессивности, жалостливости. Но не стоит посыпать голову пеплом: личность человека  в значительной степени определяется наследственностью, природой. Я унаследовал от матери  особенности психики. Радикально изменить себя невозможно. Работая над собой, можно лишь немножко откорректировать свой  характер, свое поведение».
  Днем пришел в фотоателье, чтобы сфотографироваться на память.  В последние три года в день рождения  я фотографировался, полагая, что в старости, если доживу до нее, мне интересно будет посмотреть, как с годами менялся мой облик.
  Снял пальто, шапку. Чтобы перед фотографированием  привести себя в порядок, подошел к зеркалу:  на меня смотрел симпатичный печальный мужчина среднего роста, с печатью интеллекта на лице, с карими глазами, с глубоким взглядом, немного искривленным носом, тонкими губами, маленьким подбородком, темно-русыми волосами, в черном костюме, белой рубашке, с большими черными часами на руке.  Я понравился себе.
- Сегодня у меня юбилей, - сказал я девушке-фотографу.
- Сколько вам исполнилось? – спросила девушка.
- А сколько дадите?
- Тридцать пять.
- Нет, тридцать три, - проговорил я, немного огорченный прибавкой двух лет.
На лице девушки возникло выражение недоумения: какой же это юбилей.
- Возраст Иисуса Христа, - пояснил я.

Не хотелось  провести весь день в одиночестве.  «А не пригласить ли Эльвиру?», - подумал я. 
Эльвира жила в блоке напротив. Я не раз встречал ее в коридоре общежития и на кухне.  Она была невысокого роста, стройная, с жесткими каштановыми волосами. Я  пытался  установить с нею контакт, но на мои вопросы она отвечала односложно: «да», «нет», и я решил, что она закомплексованная женщина.  Для серьезных отношений она не годилась, но с нею можно было скоротать вечер.
Вечером сходил к ней в ее комнату, которую она делила с библиотекаршей Валей, и  пригласил ее к себе на чай. Чтобы не нарваться на  отказ и не остаться в полном одиночестве, честно сказал ей, что у меня день рождения.
- Я же не готова. Не предупредили раньше… - упрекнула она меня своим низким  голосом. 
Я постарался убедить ее принять мое предложение:
- Никакой подготовки не нужно. У меня не будет никаких гостей. Я не стал приглашать вас заранее, чтобы вы не вздумали приносить какой-либо подарок.
Вечером она зашла в мою комнату.
Ее лицо было суровым, строгим, неподвижным. Она напомнила мне каменного восточного божка, стоявшего возле городского музея, и одновременно  на Олю Лопатко, с которой в Москве у меня был недолгий платонический роман. 
Надо отдать гостье должное: она выполнила мою просьбу и пришла без подарка. Подари она мне  хоть какой-либо пустяк, я бы оказался в неловком положении: мое угощение состояло лишь  из пирожных и  чая (даже вина на столе не было, так как в то время я еще находился под влиянием горбачевской антиалкогольной пропаганды).
Я усадил ее на стул. Сам же уселся на кровать, разлил чай и начал разговор.
- Где вы работаете? – спросил я.
- На кафедре русского языка как иностранного.  А вы?
- Сейчас на кафедре русского языка на литфаке, а раньше – тоже на кафедре русского языка как иностранного.
- Почему перешли?
- Я хотел поступать в аспирантуру, а на ФИГе не было шансов получить направление. А вы какой  вуз закончили?
- Казанский университет.
- Какой факультет?
- Иностранных языков.
- Какой иностранный язык изучали?
- Английский.  А  сейчас учусь заочно на вашем факультете. 
Я уже знал, что всех преподавателей, преподававших русский язык  иностранцам   и имевших лишь диплом об окончании иняза, обязали закончить литфак.  Пару раз мне доводилось даже принимать экзамен у товарищей, с которыми когда-то я работал на ФИГе, что меня сильно забавляло.
Помешанный на реформах и экономике,  я попытался обсудить с гостьей  политическую ситуацию в стране, но  гримаса отвращения, которую скорчила моя собеседница, пресекла мои рассуждения.
Когда она спросила,  был ли я женат, я честно сказал, что был и что у меня есть сын. Она призналась, что тоже была замужем, но детей у нее нет.
Я хотел выяснить, почему она развелась и почему у нее нет детей, но она резко сказала:
- Я не хочу говорить об этом.
Разговор не клеился. Вдобавок  в правом боку у меня начало покалывать. Общество Эльвиры стало меня тяготить. «Нашел, кого пригласить», - подумал я с досадой. 
  - По-моему, вы застенчивый человек, - проговорил я, с трудом скрывая раздражение.
- Это я? – изумилась она. – Нет. Наоборот!
Я сделал еще несколько тонких «комплиментов», и она ушла в свою келью.
Чаепитие не сблизило нас. Встречаясь в коридоре общежития, мы здоровались с нею  официально и холодно.
Аппендицит

Еще девятнадцатого декабря, в день моего рождения, у меня начало покалывать в  правом боку. Я решил, что это колит, и на боль не обращал внимания. Утром, двадцатого декабря, покалывания продолжались, и у меня возникло подозрение, что это аппендицит.  Я не раз слышал, как от перитонита умирали люди, и стал опасаться, что меня постигнет та же печальная участь.    
Часов в девять утра я пешком направился  в центр города, в диетическую столовую. Дорогой покалывания продолжались. 
Аппетит, как всегда, был отличным, и мой желудок наполнился добротной диетической пищей.
Возвращаясь в общежитие, я  проходил мимо поликлиники. «Зайду-ка я на всякий случай  к врачу, проконсультируюсь», - решил я.
Была суббота, но дежурный врач - женщина лет сорока пяти - была на посту. Она выслушала мои жалобы, попросила раздеться по пояс, стала пальцами тыкать в бок.
- Больно?
Я неопределенно пожал плечами и сказал:
- Немного больно.
Она выписала мне лекарства.
- Явных признаков аппендицита нет. Но на всякий случай сходите к хирургу, проверьтесь,  - сказала она.
Я пришел в приемное отделение больницы.  Хирург – высокий худой мужчина лет сорока, похожий на гвоздь,  с простым продолговатым лицом (позже я узнал, что его звали Иваном Федоровичем),  - занялся постановкой  мне диагноза. Его длинные пальцы  глубоко проникали мне в правый бок, а затем резко выскакивали из него.   
- Больно? – спросил он.
- Вроде бы больно, - сказал я неуверенно.   
Я, действительно, испытывал боль, но  не был уверен, что эта боль была связана с аппендицитом.  Даже здоровый человек, наверное, почувствовал бы  боль, если бы  в его живот  вонзались чьи-то пальцы.   
- Давайте мы вас на всякий случай прооперируем, пока бригада не разошлась! – сказал хирург.
Меня охватил страх. 
- Может, не надо, - взмолился  я. - Боль  несильная. Может, это не аппендицит.  А вы меня напрасно разрежете.
- Надо! – твердо сказал Иван Федорович. 
- Но я только что поел.
- Ничего.
Я лег на тележку, и меня повезли в операционную. Через несколько минут я уже лежал на операционном столе. Мое тело освещала огромная лампа, нависавшая надо мною. Мои руки были пристегнуты ремешками к столу. Вокруг меня сгрудились люди в белых халатах.  Гремели хирургические инструменты.
Операция меня не страшила, но я боялся, что она будет бесполезной. 
  У моего изголовья стояла медсестра – женщина лет сорока. Вначале операции мы вели с нею светскую беседу, но когда боль стала нестерпимой, я стиснул зубы, закрыл глаза, и моя собеседница  исчезла из поля моего зрения.   
  Операция длилось долго, минут  сорок, а может и больше.  Когда она, наконец, закончилась, я спросил у сестры:
- Ну, хоть не зря оперировали?
- Не зря.
- Был ли аппендицит?
Она  ввела меня в курс дела: гнойного воспаления слепой кишки у меня не было (так что угрозы для жизни не было), но  аппендикс воспалялся много раз, и каждый раз на месте воспаления он прирастал к какой-то кишке. 
После операции меня на тележке отвезли в палату, положили на кровать вблизи двери.
Кроме меня,  в палате лежало еще три человека.   Душой нашей компании был, бесспорно, Павел Федорович - мужчина шестидесяти пяти лет,  высокий, сутулый, широкоплечий, с длинными руками, с редкими желтыми зубами. В Везельск вместе с семьей он переехал лет десять назад. Его страстным увлечением было пчеловодство. Он пел дифирамбы пчелиному молочку, регулярное употребление которого в огромной степени повышало его половую потенцию.   
- Никогда у меня не было так много баб, как тут, в Везельске. Жена говорит: «Когда ж ты, кобель, угомонишься».
Она знала секрет его сексуального могущества, но не могла лишить его чудесного источника мужской силы. Ее ревность не выходила за рамки разумного, так как сама она потеряла интерес к интимной близости.
- А сколько лет жене? – поинтересовался я.
- Мне ровесница.
-  Где вы находите женщин?  - спросил я.
- В основном по газетным объявлениям. В газете  пишут «брачные объявления». Я откликаюсь на них. 
Он рассказал о недавней связи с женщиной лет сорока пяти, вдовой.  У нее на улице  Вишневой был свой дом. Она сообщила ему в письме свой адрес. Он выпил пчелиного молочка и с бутылкой водки пошел к ней домой. Они выпили, закусили и занялись бурным сексом. От этой близости у него остались приятные воспоминания. 
- А как потом прекращаете отношения? – поинтересовался я.
- Да не прихожу больше – и все.
- А молодые женщины у вас бывают? Лет двадцати пяти - тридцати? – спросил я.
- Да зачем они мне! Как-то раз встретился с одной. Бутылку водки принес. По виду ей лет двадцать семь. Разведенка. Ребенок бегает по дому. Подружку позвала. Чувствую, что-то не то.  «Нет, говорю, я вам не подхожу. Найдите себе помоложе». Встал и ушел.
- Бутылку  оставили? – поинтересовался я.
-  Да нет, забрал. 
Всех моих соседей навещали родственники, лишь ко мне никто   не приходил.  Правда, один раз студенты-узбеки принесли мне передачку. Я понимал, что их подношение небескорыстно: за него я должен буду расплатиться на экзамене. Но уклониться от гостинца мне не удалось.
В среду Павла Сергеевича  выписали. На его место сразу же положили другого больного – сержанта милиции. Ему был тридцать один год. Он был среднего роста, широк в плечах, силен. Надменное хамское выражение лица,  жестокие водянистые  глаза сразу вызвали у меня неприятное чувство. Когда он узнал, что я служил в армии, он попытался подружиться со мною. Он начал рассказывать о своей армейской службе.  Он, сержант, так избивал молодых ребят – «салабонов», что его разжаловали в рядовые. Мне стало не по себе.  У меня мурашки по коже пробежали,  когда я подумал, что вот такой рафинированный садист мог быть моим командиром. Это был мне чужой и  неприятный человек. Я не мог поддерживать с ним разговор. 
  Когда он заметил, что я не иду с ним на контакт, он стал бросать на меня враждебные угрожающие взгляды.
Он вел себя нагло, по-хамски. Просыпался он рано, часов в пять утра, включал в палате свет, на всю мощь врубал радио, расхаживал по палате,  разговаривал, будил всех остальных. Ночью только заснешь – будит.  Его речь, состоявшая  только из матерных выражений, вызывала у меня отвращение. Его соседство угнетало. Я не мог его переносить.   
Меня раздражала «советская» система, обрекавшая человека жить в чуждой ему среде – в лагере, в армии, в общежитии.
У меня не было желания вступать в  открытый конфликт  с сержантом, и я попросил своего врача выписать меня из больницы пораньше.
-  Хочу встретить Новый год дома, - мотивировал я свою просьбу.
Палаты были переполнены, и врач охотно удовлетворил мою просьбу.
Вышел на улицу. Погода была сырая, промозглая. Сырой воздух, на дорогах  слякоть.
В троллейбусе увидел Ивана Федоровича - хирурга, который делал мне операцию. Поздоровался с ним, хотел поблагодарить его, но он меня не узнал.  Для него я был одним из сотен пациентов.
Когда  вернулся в свое общежитие, моя комната   показалась мне  чужой.  Мне стало смешно: завтрак растянулся на неделю. 
Операция выбила меня из колеи. «Главное – не забросить работу над собой, - думал я. – Макаров  пишет,  что надо совершенствоваться внутренне. Если я буду безукоризненно одеваться, стану опрятным, аккуратным, то изменюсь и внутренне. Внешние изменения отражаются на внутреннем состоянии. Изменился же в какой-то степени мой характер, когда в студенческие годы я стал заниматься карате. Цель самосовершенствования не карьера, не успех у женщин, а внутренняя гармония».


Макаров

Новый год я решил встретить с Макаровым, которого много лет считал своим другом.
За три с половиной часа «Икарус»  довез меня до Старого Дола – довольно большого города, районного центра.  Часов в семь вечера  подошел к  неказистому домику,  расположенному вблизи речки, и постучал в дверь. Она открылась, и я  увидел Макарова,  мужчину тридцати семи  лет, среднего роста, с  плешью, с треугольным продолговатым плохо выбритым лицом, с черными усиками, с острым подбородком, в старом лохматом коричневом свитере. Я отметил, что за последние полтора года, пока мы не виделись,  он почти не  изменился. Лишь плешь значительно увеличилась в размерах.  Распираемый радостью, я крепко стиснул его руку. Он нервно отдернул ее - рукопожатия  всегда вызывали у него сильнейшее раздражение, и он избегал их. 
  Он переоделся, и мы отправились к Эдику и Райке,  его друзьям, чтобы вместе с ними встретить Новый год. До дома Эдика нас  довез маршрутный автобус. Хозяева встретили нас радушно.  Эдик был  высокий, длинноволосый мужчина тридцати трех лет. Его жене Райке тоже было тридцать три года. Она была среднего роста, миловидная,   налитая, круглолицая, конопатая. Стол был накрыт богато. Было что выпить и что закусить. Эдик, работяга,  во все времена умел зарабатывать неплохие деньги.
Мы сели за стол. Пили, ели,  говорили.
В 12 часов произнесли тост за Новый год, пожелали себе и друг другу исполнение желаний.
  Я надеялся в наступившем  году  найти любимую женщину и защитить диссертацию.  «Сбудутся ли мои ожидания? – спрашивал я у себя и сам себе отвечал: - Сбудутся! Сомнения прочь!»
Часа два мы смотрели телевизор. Опьяневший Эдик нес всякую чепуху. Трудно было разобрать, что он говорит. У него была отвратительная дикция, возникшая в результате какого-то речевого расстройства.
Мне дико захотелось спать. Не было сил терпеть. Хозяева предлагали нам остаться у них на всю ночь, но мы с Саней предпочли пойти домой.
Общественный транспорт уже не работал. Мы шли пешком. Холодные звезды и луна освещали  дорогу, покрытую льдом.  По сторонам белел снег. Чтобы избежать падения, при котором мог разойтись шов, я шел медленно, осторожно ступая на лед. На четыре километра пути ушло часа полтора.
В домике было холодно. Макаров растопил печь. Едкий дым заполнил комнаты. Когда пришло тепло, я заснул. Утром проснулся с тяжелой головой.
Мы «трескали» бутерброды с колбасой, пили чай и «трепались» о литературе, о жизни, о женщинах.
Думаю, что основная причина того, что образ Макарова проник ко мне в душу, состоит в том, что только с ним я мог поговорить о литературе, о писателях – не как об иконах, а как о реальных людях.
 В который раз Саня критично отозвался о Ремарке - кумире своей юности. Его возмущала надуманность некоторых персонажей-простолюдинов, которые вели с главным героем интеллектуальные, изысканные диалоги и сыпали  утонченными остротами и афоризмами.
Между нами закипел спор.
- А  мне по-прежнему он  дорог, - сказал я. -  Приятно хоть изредка забыть о скучной реальности и  погрузиться в его  мир. Я время от времени открываю «Триумфальную арку» или «Трех товарищей» и прочитываю страницы две, три. И мне становится легче.
Поговорили о Бунине, которого Макаров ставил выше Чехова. Аргументы Макарова я не запомнил. Кажется, что он их и не приводил. Он тупо повторял, что Чехов – примитив, но почему он так считает, не аргументировал. У меня возникло подозрение, что Чехова он не понимает, не улавливает подтекстов, что ему доступен только буквальный смысл его произведений.  Я вступился за Чехова, которого я считаю лучшим стилистом среди русских писателей:
-  Спору нет. Бунин – хороший писатель. Он мастер художественной детали, - говорил я. - Но он перегружает произведения ненужными подробностями. Они превращаются в самоцель, в демонстрацию его наблюдательности.  Мир Бунина лишен комического и трагического. О смешных сторонах жизни он вообще не пишет. О трагическом он пишет много. Но он не может вызывать у читатели чувство скорби. Например, он описывает, как черствые, циничные люди погубили прелестную Олю Мещерскую, но его рассказ не вызывает слез. Чехов же способен вызвать и смех, и слезы, и смех сквозь слезы. Вершина его творчества – рассказ «Скрипка Ротшильда». В рассказе есть и тонкий, почти незаметный юмор, есть и чувство скорби. В финале оплакиваешь грубого старика как близкого, дорогого тебе человека.
Макаров признавал, что у Бунина слишком много «чернухи», но у меня сложилось   впечатление, что «чернуха» как раз ему больше всего нравилась.
Саня с увлечением рассказывал о работе в городской газете, дал почитать мне свою статью. Посвященная описанию технологического процесса, она мне не понравилась, но из деликатности я похвалил ее стиль.
Я не мог упустить шанс исповедоваться, излить душу.
- Странно сложилась наша жизнь, -  говорил я философским тоном. - Оба мы одиноки.  У тебя хоть отдушина есть –  творческая работа.  А у меня ничего этого нет. Диссертация -  это рутина. Из-за нее у меня постоянно плохое настроение. Не знаю, как ее довести до ума.  Я допустил ошибку, когда принял предложение работать на кафедре русского языка: лингвистика – не та сфера, где я могу реализоваться. Ты же знаешь, что я никогда не хотел быть лингвистом. Если бы я проявил твердость и пробился на кафедру литературы, я был бы успешнее, а значит и счастливее.
  - Да, язык  – это фигня. А ты не можешь перейти на кафедру литературы?
- Теоретически могу. Но не сейчас. Сейчас мне надо доделать диссертацию, защититься. Я же три года на нее потратил.
- Ты постарайся. Сделай ее.
- Постараюсь. Если стану кандидатом, то жизнь моя изменится. Увеличится зарплата. Появятся женщины, а может и семья. Я понял, что мне нужна семья. Впрочем, когда я разводился, уже тогда я знал, что когда-нибудь об этом пожалею.
- Но у тебя  не было другого выхода, - успокоил меня Макаров. – Уважающий себя мужик измен не прощает.
Заговорили о женщинах.
Саня со злобой  рассказал, как от него ушла Надюшка. Она с ребенком прожила  у него в избушке около года.  Один раз пришел: нет ни Надюшки, ни ее сына, ни их вещей. Позже он узнал, что она вернулась в общежитие к мужу-алкоголику, который регулярно ее дубасил.
-  О ней не стоит жалеть. Она  не твоя женщина, - сказал я. – У нее неплохая внешность, но она примитивна. О чем с ней говорить? Но дело даже не в том, что она неинтересна тебе. Главная беда:  ты  тоже ей неинтересен. Интеллектуалы вызывают такую же скуку у примитивных людей, как и примитивы у интеллектуалов.  Даже если ты и будешь играть роль простого в доску парня, надолго тебя не хватит. Рано или поздно интеллект все равно даст о себе знать.  К тому же очень  утомительно постоянно носить маску. Прочные отношения возникают только с теми женщинами, которые не мешают нам, мужчинам, быть самими собой.
Саня не возражал.
- Напрасно ты  порвал с Мадленой, - продолжал я. -  Она далека от идеала,  но она ценила тебя, была к тебе  привязана,  не была такой приземленной, как Надя, у нее наблюдалась тяга к высокому. Конечно, на наших вечеринках она   слишком плотно прижималась в танце к Эдику. Но это был невинный флирт.
- У нас в Везельске пустота, - печально продолжал я. -  Иногда мне кажется, что в городе вообще нет женщин. Я жалею, что не женился в Москве. Там были подходящие кандидатуры.
Я рассказал ему об упущенных женщинах.
После обеда я отправился в Везельск. Макаров проводил меня до автовокзала.
- Слушай, приезжай ко мне почаще, - попросил я его на прощанье. – Когда я с тобой общаюсь, то снова чувствую себя нормальным человеком. Мне кажется, если бы мы жили поближе, то мне не было бы так скверно. Мне кажется, дело не только в отсутствии женщин, но и в недостатке общения вообще. Не жди праздника. Приезжай раньше. А на праздник еще раз приедешь.
После долгой разлуки Макаров  вел себя корректно, но, кажется, это была последняя встреча, когда он не довел меня до белого каления.


Несостоявшееся падение

В середине января в кабинете литературы мы разговаривали с Лидией Петровной о создании «клуба преподавателей», где можно было бы встретиться, пообщаться.
Лидия Петровна, одинокая женщина лет сорока,  обладала отличной фигурой, великолепной грудью,  но  жиденькие волосы портили ее внешность. 
Давыденко, наш мощный хромоногий  патриарх,  когда-то похвалялся, что ему удалось затянуть ее к себе на дачу и соблазнить. Помню, когда я узнал об этом, во мне шевельнулось презрение: «Как она могла, ведь он на двадцать пять лет старше ее!» (с годами я стал терпимее относится к «неравным» связям). Когда-то у  Кожина, преподавателя зарубежной литературы,  был с нею роман, дело шло к свадьбе, но  затем Андрей Валерьевич  пошел на попятный (по-видимому,  он не смог ей простить связь с Давыденко, который был его заклятым врагом). 
Склонности к «научной работе» у нее не было: несмотря на то, что в институте она проработала лет пятнадцать, она так и не написала кандидатскую. Она была общительна, доброжелательна, романтична и немного наивна. Ей можно было пожаловаться на жизнь, поплакаться в жилетку.   
-  Основной дефицит в нашем обществе – это дефицит общения. Не знаю, как вам, а мне не хватает общения, - признался я.
- Общения не хватает всем, - согласилась моя собеседница. - А почему вы не женитесь? Вам нужна жена.
На ее лице  мелькнула лукавая улыбка. 
- Не до женитьбы. Надо диссертацию дорабатывать. Да и жить негде.
- А вы женитесь на женщине с квартирой, - сказала она,  улыбаясь.   
- Нет, это не в моих правилах.
-  Понимаю. Вы против брака по расчету.
- Нет, но, на мой взгляд, брак по расчету – это брак по любви.
Она понимающе кивнула головой. 
- Говорят,  что интимная близость – это грязь. Это неправда, - сказала она горячо, взволнованно. -  Это самое прекрасное, самое чистое, что есть на свете, если есть любовь.
Я разделял ее мнение, но пафос, с которым она произнесла эту фразу, меня позабавил. Я постарался скрыть ироническую улыбку.
- Я считаю, что Казанова выше Дон Жуана, - продолжала она, в сущности, повторяя мысль Стефана Цвейга. – Казанова влюблялся в женщин глубоко, искренне,  а Дон Жуан не любил женщин, которых обольщал. Это был неглубокий, поверхностный человек.
Студенты, преподаватели, находившиеся в кабинете, слышали ее взволнованную речь и, вероятно, в глубине души забавлялись.
Когда мы вышли на улицу, было уже темно. Она жила в отдаленном районе города.  Я предложил проводить ее. Она не возражала. Троллейбус долго вез нас по улицам города. Затем мы   долго шли  по темной улице к ее дому. Она доверчиво держалась за мою руку. Шквал гормонов, обрушившихся на мой  мозг, парализовал  мою волю и рассудок. Мои пальцы сжали ее кисть. Когда мы подошли к ее дому, я остановился, обнял ее и  стал целовать ее в губы. Она ответила на поцелуй.  Моя кровь кипела.
- Могут увидеть… - шепнула она.
Я с трудом отстранился от нее, когда увидел приближающийся темный силуэт мужчины.
Она предложила мне зайти к ней в гости попить чая. Я не заставил себя долго уговаривать.
Когда мы зашли в квартиру, ее мать уже спала. Мы тихонько, на цыпочках прошли на кухню. Пили чай, говорили шепотом. Потом переместились в ее комнату, сели на кровать и слились в страстном поцелуе. Я снял с нее платье, бюстгальтер... 
- Не надо. Мама проснется, - шептала она. Но, подстегиваемый проснувшимся  инстинктом, я продолжал снимать с нее одежду, не забывал и  сам разоблачаться. Она лежала на кровати уже  в одних трусиках, а я был раздет  по пояс, когда  послышались тяжелые шаги, а затем раздался грубый крик:
- Немедленно прекратите! Как вам не стыдно! Ты кого привела?!
Я повернул голову назад и увидел пожилую грузную женщину в халате, с распущенными седыми волосами. Ее лицо было искажено злобой. Я догадался, что это была мать Лидии Петровны. Как мы ни старались вести себя тихо, она все-таки проснулась.
Лидия Петровна страшно смутилась.
- Уходите, Николай, - сказала она резко.
Меня не надо было уговаривать. Я быстро натянул рубашку, надел пиджак, пальто и выскочил на улицу. «Слава Богу, грехопадения не произошло» - подумал я.

Два одиночества

Я  изредка заходил к своей давней знакомой Тане Шостак -  маленькой, хрупкой женщине тридцати семи лет,  с острыми чертами лица,  жившей в соседнем крыле, которая педантичностью  напоминала мне строгую английскую гувернантку  Викторианской эпохи.  Мы пили чай, разговаривали. Несмотря на хрупкость фигуры, небольшую грудь, она была довольно сексапильна. Она как-то процитировала слова какого-то   мужчины, который сказал ей:
- Мне хочется тебя задушить  в своих объятиях.
Я его понимал. Она, действительно, вызывала такое желание.

Как-то вечером я застал у нее  двух приятных, интеллигентных женщин – Марину, которую я видел впервые,  и Галю - учительницу английского языка, с которой я сталкивался в 22-й школе, где студенты проходили педпрактику. Таня угощала нас кофе, икрой, конфетами. Говорили об интимной стороне брака. Первую скрипку в разговоре играла хозяйка, поносившая всех мужчин,  которые, по ее мнению, неразборчивы  в половых связях и позволяют половую близость до брака и вне брака.  Ее монологи затягивались. Невозможно было вставить свое слово.  От скуки я скрестил пальцы и надавил на них. Они неожиданно громко хрустнули.  Таня взвинтилась:
- Не хрусти! Я не переношу!
- Извини, - проговорил я смущенно.
После выпада хозяйки настроение у меня испортилось, и я уже не встревал в разговор.
 После этого эпизода я долго не заходил к ней, но через месяц  скука, одиночество снова погнали меня к ней в гости.
      В то время ею безраздельно владела идея выйти замуж. Она с увлечением читала брачные объявления в газетах, толстые  сборники, где были опубликованы адреса потенциальных женихов.
    Из разговоров с нею я знал, что, несмотря  на свой критический возраст,  она по-прежнему предъявляет своему вероятному избраннику  невероятно высокие требования: он должен обладать и умом, и внешней привлекательностью, и предупредительностью, и опрятностью. Я не знал, где она может найти свой идеал. 
Иногда я подтрунивал над ее  пуританскими принципами.
- Скажи честно,  у тебя был хоть один мужчина? – спрашивал я.
- Не скажу.
- Понимаю. Как бы ты ни ответила, все равно ты проиграешь.
Я был убежден,  что она девственница. 
В голову мне пришла идея свести ее  с Саней Макаровым.
Я не тешил себя иллюзиями, что они понравятся друг другу, знал, что Саня не соответствует ее идеалу, но  мне необходима была встряска, мне хотелось пообщаться с интеллигентными людьми.   
В середине января  затеял с нею разговор о знакомстве с моим другом. Мое предложение вызвало у нее противоречивые чувства: ее щеки и губы выразили  неуверенность, нерешительность, сомнение, но  в ее глазах  засветился огонек интереса и надежды.
В конце января позвонил Макарову в редакцию с центрального телеграфа.
- Кто такая? – спросил он, когда я восторженно поделился с ним своим замыслом.
– Соседка.
- В субботу не могу, - звучал в трубке бодрый высокий голос. – Меня в субботу с кадрой познакомить хотят.
- Неужели нельзя перенести знакомство под каким-нибудь благовидным предлогом. Я уже договорился с Таней.
После непродолжительной паузы он сказал:
- Ну ладно, приеду. 
    Когда я увидел ее на кухне, понял, что пришло время действовать.
  В домашнем халате, миниатюрная, с острым носом, острым подбородком, заостренными скулами, она  стояла у плиты и ложкой помешивала в кастрюле борщ. Жесткие, волнистые, каштановые волосы прикрывали ее уши.
- У меня к тебе дело, -  проговорил я решительно.
- Какое дело? – спросила она тихим, но несколько нервным голосом,  не переставая помешивать борщ. 
  -  Это не кухонный разговор.
   Я, действительно, не мог говорить на кухне о  серьезных вещах: сюда в любую минуту могла зайти комендантша или ее муженек –  настоящий боров, донимавший  Таню своими похотливыми притязаниями.
    - Ладно, приходи ко мне, когда я доварю борщ. Я и тебя угощу. – Она подняла на меня свои голубые миндалевидные глаза. 
  Через полчаса я зашел в ее комнату – настоящий оазис  комфорта в бесприютной пустыне  общежития: стены комнаты были оклеены зелеными обоями мягкого тона, над диван-кроватью висел симпатичный коврик, другой коврик лежал на полу, книги  были расставлены на полке очень аккуратно. 
  Мы сидели напротив друг друга. Ее тонкие губы,  эластичная кожа приковывали мой взгляд.
     - А почему ты не переезжаешь на новую квартиру, - поинтересовался я. -  Если бы я получил…
- Сразу бы убежал?
- Да. Ремонтируешь?
- Ремонтирую. Да и удобно здесь: институт рядом, к людям привыкла.
- Привыкла? Даже к комендантской семейке? – удивился я.
- Привыкла и к ним. Его я поставила на место, -  говорила она о муже комендантши Алексее. – Он скупает вещи у иностранцев, перепродает. Они приходят в секцию, ищут его. Когда в очередной раз он стал ко мне приставать, я ему пригрозила: «Вы хотите, чтобы у вас были проблемы?» Так он сразу присмирел.
Я уже выпил две чашки чая, но никак не мог перейти «к делу».  Моя собеседница умышленно уводила разговор в сторону. Ее страх перекинулся и на меня. У меня возникло такое чувство, будто я сам собираюсь  делать ей предложение. «И зачем мне это нужно!» - подумал я с досадой. 
Возможно, я и пошел бы на попятный, но тогда возник бы вопрос, о каком деле я собирался говорить. 
  -  Я тебе говорил как-то, что у меня есть друг, - начал я. –  Он приедет в субботу, - продолжал я. – Предлагаю вместе посидеть за чашечкой чая. Приглашаю тебя в гости.
- Спасибо, но в субботу я занята.
- Чем?
- Я должна пойти….
- Может, в воскресенье?
- Нет, в воскресенье ко мне должен прийти слесарь.
- Может, через неделю, в следующую субботу?
; Иду на концерт Гнатюка.
- Жаль. – Я с трудом сдерживал раздражение.
Она боялась знакомства с мужчиной, как черт ладана, но неожиданно сдалась:
- Хорошо. Давай в субботу. Я постараюсь освободиться.  Но почему ты нас решил познакомить? – на ее худом лице  мелькнула едва заметная лукавая улыбка.
- По-моему в вас есть что-то общее.
- Да?  Может, я старше его?
- Нет, ему тридцать восемь.
- Ну,  тогда не старше. А как он выглядит?
Я сразу решил открыть карты, чтобы она не тешила себя иллюзиями относительно внешности Макарова и при встрече с ним не испытала разочарования.
- Он, конечно, не красавец. У него обычная внешность. Его сила в другом. 
- В чем же?
- В уме и остроумии.   
- Ум и остроумие  - это хорошо. Но почему не красавец?  Какие у него  недостатки?
  - Лысина, - нехотя ответил я.
- Лысина – это уже хуже.
- Не забывай, лысина – это признак ума.
- Да, я знаю, - произнесла она таким тоном, будто  густую шевелюру потенциального избранника  ставит выше  глубокого ума.
- Кроме того, лысина с лихвой компенсируется пышными усами и красивым домиком на берегу речки - гнул я свою линию, расхваливая жениха.   
В субботу днем купил полторта, яблоки, мандарины.
Макаров зашел в комнату без стука в дверь. Овчинный тулуп и цигейковая шапка, которые были на нем, придали ему сходство с мужиком из глухой деревни.
          -  Привет, Коля, - развязно проговорил он.
Он снял шубу и остался в одной рубашке.
Грязный расстегнутый воротничок, красная потная лысина, черная щетина на худых щеках и на выпирающем остром подбородке, брешь в верхнем ряду зубов  произвели на меня удручающее впечатление. «Никакого успеха  иметь не будет, - подумал я мрачно. – Неужели не мог поприличнее одеться? Неужели зуб вставить нельзя?»
Он, словно бы угадав мои мысли, взвинтился:
- Зачем знакомить, когда тебя никто не просил!
У меня заклокотало в груди. «Отказался бы. Тебя никто насильно не тащил», - подумал я, но ничего не сказал.
Я поставил на стол торт,  фрукты и бутылку коньяка. Макаров  взял ее, покрутил в руках, прочитал надписи на этикетке.
- Ого, дорогой! - воскликнул он. - Наверно, хороший.
«Мог бы и сам что-нибудь привезти, мелькнуло у меня в голове.- Ты же у нас жених, а не я».
Я заметил, что с годами Макаров стал скупее (и не только в желаниях).
В начале седьмого в комнату зашла Таня. На ней были серые широкие брюки, оранжевый свитер, длинный кремового цвета шарф, черные туфли.
- Знакомьтесь, - сказал я.
Макаров встал, сделал шаг навстречу ей.  Она бросила на него быстрый  оценивающий взгляд, ее лицо напряглось, но через мгновение ее глаза потухли, и мне стало ясно, что он ей не понравился, что  дальнейшее общение не имеет никакого практического смысла. Оставалось только соблюсти приличия. В личностных отношениях решающее значение имеет первое впечатление. Необязательно с первого взгляда должна вспыхнуть  любовь, но в первого взгляда  люди должны вызвать друг у друга симпатию, интерес.
Лицо ее было спокойно, но  движения, как всегда,   были чересчур резкими, нервными.
- Я ненадолго, - сказала она сухо. – Мне нужно идти к знакомым.
- Почему же ненадолго, - огорчился я. – Мы же договаривались… По крайней мере, часок-полтора посидишь?
- Часок посижу.
Она сидела справа от меня, Макаров – на  кровати слева.
Она стала жаловаться на постоянную нехватку времени. Я скорчил скептическую гримасу:
        - Людям постоянно не хватает времени. Не понимаю, куда они его девают. 
      - Как куда? – удивилась Таня. – Хочешь, расскажу, как проходит мой день. До пяти часов работа в институте.  По пути домой захожу в магазин. В семь  ко мне приходит ученик.  Занимаюсь с ним час. Затем  приготовление еды, стирка,  уборка.
   «Нет на свете более занятых людей, чем незамужние женщины, - подумал я. –  Загруженность делами спасает их от одиночества, а многих и от самоубийства. Из двух зол – перегруженности и одиночества –  второе страшнее».
-  Нужно исключить второстепенные дела, - посоветовал я.
          - Какие, например? Репетиторство? Но тогда мне не  хватит денег на обычное выживание.  Мне же нужно есть, одеваться, обуваться. Мне нужно кормить кота. Он не может обойтись без мяса. Я могу, а он нет. Мне хочется иногда сделать подарки своим друзьям. На это тоже уходят деньги. А в институте платят копейки.
         - Поменьше занимайся уборкой. Лучше почитай что-нибудь, пообщайся с друзьями.
           -  Я не могу экономить время на уборке. Это вам, мужчинам, как правило, безразлично, что их окружает. Мы женщины устроены иначе.   Нам нужен хотя бы элементарный комфорт. 
- Ты считаешь, что между женщинами и мужчинами есть существенное различие?
  - Конечно, есть. Женщины чувствительнее.  У них сильнее развито чувство долга.
Она рассказала о своей замужней подруге и ее муже.
- Когда к ней ни придешь, она постоянно чем-то занята. Даже когда  разговаривает со мной, то  что-то делает. То готовит, то подметает, то вяжет. Муж с работы придет – на диван. Домашние дела его не волнуют. Еще и критикует ее.  Недавно пришел, съел все мясо.  О других не подумал. Я ему замечание уже делала. Что это такое! – В голосе ее звучали ноты возмущения.
- Я знаю, ты не можешь терпеть, когда рядом с тобой совершается несправедливость, - сказал я со скрытой иронией.
Саня сидел молча. Его пальцы  смяли кусок торта. Я вспомнил, как в былые времена он шокировал меня тем, что всхлебывал   с грязной крышки стола разбитое сырое яйцо. «Неужели он  собирается эпатировать Таню  своей нечистоплотностью»,  – подумал я, мрачнея.   
- Подожди, - сказал я. – Я дам тебе ложку.
          - Ничего страшного. Можно и руками, когда ложки нет, - заступилась за него Света.
   Она сохраняла полное спокойствие. Ей было безразлично, как ведет себя мой друг.
Моя реплика послужила триггером для его гнева.
    - Что это такое! Ложки нет! – рявкнул он своим высоким глухим голосом. Его треугольное лицо налилось кровью.
«Мог бы подождать или попросить», - думал я, подавляя в себе ответную вспышку гнева.
Я налил коньяк: себе маленькую дозу, Макарову  полную чашку, так как он не давал мне сигнала остановиться. Таня, как я и предвидел заранее, от коньяка решительно отказалась.
- Я знаю, ты не любишь украинцев, -  сказала мне она, когда мы заговорили о национальном характере, о менталитете.
- Почему не люблю?  Раньше, действительно,  обижался на них: мне от них в армии досталось. Офицеры-украницы не видят в солдатах людей. Для них они рабы. Но теперь, благодаря тебе,  мое отношение к украинцам изменилось. 
- Я горжусь, что я украинка, -  заявила она.
-  Украинки – самые притягательные женщины на свете, - сказал я ей в тон.
Она стала резко критиковать русских:
-  Я два года проработала на Кубе переводчицей на строительстве завода.   Были там русские специалисты, были кубинцы.  Я общалась и с теми и с другими. Могла сравнивать. Жара там невыносимая. Тело постоянно потеет. Вода в дефиците, но кубинцы три раза в день моются  в душе. Русские – ни разу. От них воняет. Стыдно было за них. Кубинцы элегантны, корректны по отношению к женщинам. Всегда уступят женщине место.  Русские никогда.
Иногда я  (с болью в сердце) критикую наш народ, но когда  его начинают поносить другие, я обращаю оружие против хулителей. Так было и на этот раз. 
-  С кубинцами я жил когда-то в одном общежитии и немного знаю их.  Они пользовались репутацией искусных любовников, и от аспиранток у них отбоя не было. Но особой чистоплотности у них я не заметил. Вряд ли они чистоплотнее нас. У нас даже в  глухих деревнях у каждой хозяйки в доме чистота.  Ты говоришь, что русские на Кубе не мылись в душе три раза в день. Просто не привыкли. Традиция не сформировалась.  У нас же такой жары нет. А поживут подольше, поближе познакомятся с местными обычаями и  будут не то что три – четыре раза в день мыться.   
Макаров вставлял малозначительные фразы. «Где же твое былое остроумие? – грустно думал я. – Что делает с людьми время и неудачи».
Она встала:
- Мне пора.
- Может, ты проводишь Таню? -  спросил я Макарова, полагая, что   он хочешь выполнить свой джентльменский долг.
     - Ой, не надо, я сама, - проговорила она.
  Макаров зашипел на меня.
       - Жаль, что ты уходишь, - обратился я к  гостье. – Хотелось еще пообщаться.
Она на мгновение задумалась.
- Ну ладно, пойдемте оба. Проводите.
Она зашла в свою комнату  одеться, а мы с Макаровым вышли на улицу.
Фонари освещали снег, лежавший на улице. Минут через десять из двери  общежития вынырнули черная меховая шапка, коричневая дубленка, черные сапоги. Я знал, что деньги и на дорогую одежду, и на кооперативную квартиру Света заработала на Кубе.
      Мы проводили ее до остановки, посадили ее в троллейбус, а потом долго гуляли по ночному городу, залитому светом фонарей.
- Ну и как тебе невеста? – поинтересовался я. – Что ей передать?
- Скажи, что понравилась.
- Если она тебя отвергнет, ты не огорчайся,  - утешил его я. -  Ты не первый… Видимо, у нее никогда  не было мужчины. Боюсь, что она так и умрет Иисусовой невестой.  А жаль. Могла бы принести столько радости и себе и своим избранникам. Так нет же, ведет аскетический образ жизни, истязает свою плоть. 
- Возможно, у нее просто вагинизм, -  цинично предположил Макаров, который прочитал огромное количество книг по женской сексопатологии.
Макаров, который был старше меня на четыре года, оказывал на меня сильное влияние. Когда я общался с ним, я всегда перевоплощался в циника. 
-  У многих женщин под личиной добродетели скрывается какая-нибудь сексуальная патология, например фригидность. Но справедливости ради надо сказать, что Татьяна ищет мужа, она хочет замуж, хотя и знает, что в браке люди занимаются сексом.
  Весь следующий день Макаров провел у меня.    Общение с ним было мучительным. Он обрывал меня на каждом слове, говорил раздраженно, на повышенных тонах. Видимо, неудачное знакомство обострило у него комплекс неполноценности, который, в свою очередь, дестабилизировал его психику. 
- Какое впечатление произвел на тебя мой друг? – спросил я у Тани, встретив ее на кухне дня через два после отъезда Макарова.
- Да знаешь, не очень… Ты говорил, что он остроумен. Что-то я не заметила…
- Он был не в форме. Увидел тебя и потерял дар речи.   
- Мне кажется, что он боится меня. – На ее лице мелькнула усмешка.
- Да, он сильно волновался, - признал я.  – Ты просто потрясла его.
     На кухню зашла соседка, и я вынужден был прекратить разговор.
Дружеская попойка

Когда я был в столовой, меня неожиданно потряс сильный удар в плечо. От  испуга и  боли меня захлестнула ярость. Повернулся и увидел Митича. Его подростковые замашки раздражали. Видимо, в детстве над ним издевались  ровесники, и теперь, став каратистом,  он  самоутверждался, подражая своим обидчикам. 
- Сережа, не боярское это дело – товарищей пугать, - сказал я ему, немного успокоившись. 
- Приходи сегодня ко мне к шести. Обмоем квартиру Пети, - сказал он.
Я знал, что Петя  Проскурин, ассистент нашей кафедры, получил двухкомнатную кооперативную квартиру, деньги на которую ему дали родители – сельские жители.
  В назначенное время с тортом в руках я переступил порог  таинственной комнаты Митича. Петя Проскурин - высокий, широкоплечий, грузный  мужчина  с рыжеватыми начесанными волосами,  светло-голубыми глазами -  пришел раньше меня. Откинувшись, он сидел в кресле. Его большой выпуклый живот, широкое грубоватое лицо с полными щеками, двойной подбородок  не только не портили его, а, наоборот,  усиливали обаяние. Я знал, что ему двадцать девять лет, но мне казалось, что он старше меня: ему вполне можно было дать  тридцать восемь – сорок лет.
На столе стояла огромная полуторалитровая  бутыль водки –  ее принес Петя. Сережа поставил на стол  закуску (ударным блюдом была жареная картошка), и мы приступили к обмыванию.
Сначала я решил ограничиться одной рюмкой. Но стоило ее выпить,  меня покинуло мещанское благоразумие, и я стал опрокидывать рюмку за рюмкой. Я пьянел, трезвел, снова пьянел и снова трезвел. Затем опьянел и уже больше не протрезвел. Мне стало  хорошо. Ностальгические слезы застлали глаза. Мне было жаль людей, жаль себя.
Мы предались воспоминаниям о детстве. Я рассказал товарищам  о гибели отца, о рыданиях матери.  Петя поведал о своем счастливом детстве. 
Сережа тоже в грязь не ударил, и мы с Петей услышали историю о  трудном и одновременно   счастливом детстве нашего товарища. 
Когда алкоголь окончательно затуманил нам сознание,  заговорили о женщинах.
Я с восхищением  рассказал о сексуальных победах  Феди,  о его колоссальном донжуанском списке. Мой рассказ задел Сережу за живое.
- Да если бы я стал рассказывать о своих женщинах, не хватило бы суток,   -   раздраженно проговорил он.  -  Пять женщин родили от меня по ребенку.
Я ни йоту не усомнился в правдивости его слов. Он всегда имел успех у женщин, которые  отдавали ему не только свои тела, но и души.
Время от времени мы бросали взгляды на экран. 
- Яркость у телевизора плохая, - констатировал Петя критическим тоном.
- Да, неважная, - поддержал я.
Сережу возмутили наши слова.
- Что вы имеете против моего телевизора! - сказал он угрожающе.
Я не мог понять, пародирует ли он  пьяного буяна или же на самом деле буянит.
- А ты, оказывается, агрессивен в пьяном виде, - сказал я Сереже укоризненно. – Слава богу, я  чем больше выпиваю, тем становлюсь добрее и сентиментальнее. Успокойся. У тебя неплохой телевизор, но мы привыкли к тому, что у тебя все вещи идеальные. А этот телевизор не соответствует твоим стандартам качества.
Скорее всего, у Митича  не было серьезных  намерений  устроить скандал,  просто он, каратист, синий пояс, лишний раз хотел продемонстрировать свое физическое превосходство над нами.
Петя рассказал, как он с друзьями недавно ходил в ресторан. Там он увидел совсем еще молоденькую девчушку.  К тому времени он основательно выпил.   
- Говорю ей: «Ты что тут, шмакадявка,  делаешь?  Твои родители знают, где ты?!» - эмоционально рассказывал он. -  «Не ваше дело», - отвечает. «Не мое?! Ах, ты!».  Под зад ее.  «А ну пошла отсюда! Быстро. Чтоб ноги твоей здесь больше не было».
- Послушалась? – поинтересовался я.
  -  Куда она денется! 
- Я бы так не смог!
Я сделал вид, что меня позабавила история Пети, но в глубине души его поступок меня покоробил. Мне никогда не нравилось, когда люди вмешиваются в чужую жизнь и всех учат жить.

Учебный процесс
 
 Стилистика
14.01. 1988 г.

Сегодня принимал экзамены по стилистике  на пятом курсе узбекского отделения. Многие из студентов, сдававших экзамены, навещали меня в больнице. Их назойливая настойчивость не позволила мне отказаться от их передачек, но своими фруктами они повязали меня по рукам по ногам. Оценивая их ответы, я невольно завышал им оценки. Моя неумеренная щедрость на экзаменах заставила страдать мою совесть.

Лингвистический анализ текста (ЛАТ)
3.03. 1988 г. За занятиях по лингвистическому анализу текста (ЛАТ) получил сильный шок.  Анализировали «Ваньку» Чехова и «Я помню чудное мгновение» Пушкина. Даже Калмурадов, думающий, толковый  студент, отличник,  стал игнорировать работу. Он у меня на глазах играл с соседом в морской бой. Сафарова, как волчонок, злобно смотрела мне в глаза.
- Зачем переписывать то же самое, - дерзко сказала она мне.
Задетый за живое, я лихорадочно стал доказывать, что задания не одни и те же. Мне удалось активизировать студентов, и занятие прошло сносно.
Не теряю надежды сделать занятия по ЛАТ интересными. Пришел к мысли, что при анализе текста нельзя заниматься  анализом только языковых единиц, использованных в тексте. Нужно касаться и вопросов содержания. 

14.03.1988 г.
Чтобы сделать анализ текста более интересным, я внес в его методику серьезные коррективы, в частности, разработал свою схему анализа. Но позитивных изменений не произошло.  Студенты по-прежнему зевали от скуки. Поставил несколько  двоек.
Думаю, основная причина пассивности студентов – мой либерализм, который я проявил на экзамене, поставив слишком много пятерок и четверок, создав себе репутацию добряка,  с которым можно не считаться. Меня не боятся. Между тем страх – один из важнейших источников интересности.  Пока есть страх, нет скуки. Помню, как проводили занятия Белова и Гордышева. Мы, студенты, дрожали от страха.  Зато никогда не скучали и работали в полную силу. Эти преподавательницы  на занятиях могли поднять нерадивого студента на смех, а на экзаменах  безжалостно ставили двойки.
Но есть  еще одна причина скуки. Предмет дисциплины носит неопределенный характер. Нет учебника, который можно было бы выучить и ответить на вопросы.
 Делали разбор языка «Бедной Лизы» Карамзина – типичного образца сентиментальной литературы.  Чтобы заинтересовать студентов, я заговорил об индийских  фильмах, в основе которых лежит сентиментализм.
- Индийские фильмы, - говорил я, - не просто сентиментальны. Они мелодраматичны.
Я думал, что студенты-узбеки будут со мной спорить, рьяно защищать индийские фильмы, но этого не произошло. Более того, в аудитории нашлось немало студентов, которым не нравятся индийские фильмы. Завязался оживленный разговор. Индийские фильмы студентов волнуют, а язык художественных текстов оставляет равнодушными.  Мне не удается заинтересовать студентов ЛАТ.  Но я не теряю надежды сделать его более занимательным.

28.03. 1988 г.
Третья пара  шла долго и мучительно.  Абишева дерзко спросила:
- А когда закончится «анализ»?
Я смутился. Неприятно, когда студенты ненавидят твой предмет и ждут не дождутся, когда он кончится.
- Уже скоро, - ответил я.
Подсчитали. Оказалось: еще шесть пар.
- Много, - удрученно сказала Абишева.
На душе было гадко. Я решил выяснить, как проводят занятия по этому предмету другие преподаватели.
  Я подошел к Преображенской,  женщине лет пятидесяти пяти, крупной,  широкой в кости, с грубыми чертами лица, и попросил разрешения посетить ее занятия по анализу текста, которые она проводила на русском отделении.
- Да вы что, контролировать меня решили! -  резанула  она меня острым, как бритва, голосом.
- Да причем тут контроль, -  смутился я. – Не знаю, как проводить. Скучно получается. А как с русскими студентами? 
- Да когда как, - ответила Евгения Алексеевна.
Несмотря на то, что тон ее смягчился, она так и не разрешила мне присутствовать на своих занятиях. 

Стилистика
 
21.03. 1988 г.
День начался сегодня со стресса. Иду  в институтский буфет, а навстречу мне Чориев - староста группы практикантов. Я собирался искать его, чтобы узнать, составил ли он ведомость на оплату учителей, опекавших наших студентов на педпрактике.
- Хорошо, что мы с вами встретились, - сказал я обрадованно.
- Так  у нас сегодня  ваша лекция – вторая пара. Мы бы все равно встретились.
- Как вторая пара! – ужаснулся я. Мне и в голову не приходило, что мне могут поставить лекцию на понедельник.
- Ни фига себе? - вырвалось у меня из груди.
Вчера я просидел над лекцией полдня, но так и не дописал ее до конца. Слишком много работы. Я знаю уровень своих студентов и понимаю, что в том виде, в каком материал изложен в учебниках, он недоступен им  для понимания. Приходится упрощать язык, делать конструкции более прозрачными, легкими, а это трудоемкая работа. Подготовка  осложнялась тем, что это была первая лекция, на которой надо было ввести студентов в предмет, познакомить  их с основными понятиями дисциплины. 
До лекции оставалось полтора часа. Теперь мне было не до завтрака. Да и аппетит пропал. Я прибежал домой, сел за стол и стал лихорадочно строчить на пишущей машинке текст лекции, уже не заботясь о простоте и красоте стиля. Четыре страницы у меня уже были написаны ранее. Настрочил еще две. «На два часа хватит. Буду комментировать, объяснять положения лекции, понятия стилистики».
Лекция прошла благополучно. Правда, в конце немножко не хватило времени  на запись и комментирование последнего положения.  Пришлось ограничиться его прочтением.

 5.04. 1988 г.

В последнее время я очень загружен. Понедельник и вторник у меня сейчас самые тяжелые дни: одна лекция и два практических занятия. Особенно много времени отнимает подготовка к лекции. Пока настучишь ее на машинке, проходит четыре-пять часов. Мое лекторское мастерство оставляет желать лучшего. Когда я о чем-либо долго  рассказываю, фразы получаются безэмоциональными, корявыми, неправильными с грамматической точки зрения.
Одна студентка  смотрит на меня ненавидящим взглядом. Во время педагогической практики  при разборе ее урока  я сделал критические замечания. Мне хотелось показать ей методические недочеты, чтобы подготовить ее к будущей  работе учителем, но она решила, видимо, что я хотел ее унизить, и прониклась ко мне ненавистью. Когда лекция закончилась, я спросил у студентов:
- Вопросы есть?
- Нет, - ответили студенты хором.
- Все понятно или ничего? -  спросил я шутливым тоном.
- Все! -  крикнули студенты.
«Ничего», - злобно прошипела моя врагиня. Она  говорила это слово своей соседке, но подлинным адресатом ее реплики был я: она сидела за первым столом и произнесла она это слово достаточно громко.
Во мне вспыхнула ответная злоба, но я подавил ее в себе. Нельзя на злобу студентов отвечать злобой.
Лучше бы она пропускала мои лекции. Ведь я не контролирую посещаемость лекций. Мой лекционный курс еще не разработан  до конца. В глубине души я даже  был бы рад, если бы ко мне на лекцию приходило поменьше студентов. 

31.05. 1988 г.
Утром провел две пары. Вторая пара (стилистика) была особенно тяжелой. Проводить ее пришлось в 331-й  аудитории, в кабинете русского языка. Конечно, вряд ли деканат поставил бы эту аудиторию  авторитетному  преподавателю, а если бы поставил, то он устроил бы большой скандал. Но я, застенчивый ассистент, смирился с решением деканата.   
В маленькой аудитории было много посторонних людей -  преподавателей, студентов, лаборантка. Одни из них выходили из аудитории, другие заходили в нее. Трещала пишущая машинка, за которой сидела секретарша кафедры. Мои студенты, сидевшие за столами,  просто растворились в этой массе посторонних людей.  Я объявил тему:
- Изобразительно-выразительные средства русского языка.
Начал задавать вопросы. Студенты, как всегда, были не подготовлены. На вопросы не отвечали. Их пассивность взвинтила меня до предела. Когда же Салихова  положила голову на стол, я не выдержал и раздраженно закричал на нее:
- Что вы так нагло себя ведете?
 Лица студентов выражали сильное удивление: они считают меня либералом, добряком, уравновешенным человеком, а  я закатил истерику.
- Как в сельской школе, - улыбаясь сказала  Осокова. – Там тоже сразу несколько классов и один учитель.
Видимо, она хотела сгладить, смягчить мою истеричную реплику.
Мне было стыдно за свой срыв – первый в этом году. Я упал в глазах  не только студентов, но преподавателей, которые были свидетелями  моего истерического крика. 

1. 06.1988 г.

В конце учебного года, когда начинается зачетная неделя, дисциплина в институте и контроль за нею со стороны администрации падают. Ко мне на практические занятия пришли только три студента (среди них была наглая Салихова, которая на прошлом занятии довела меня до нервного срыва) и стали клянчить, чтобы я их отпустил. «Не хотите заниматься,  зачем тогда пришли?» – думал я с досадой и раздражением. 
- Вам что, не нравится  стилистика? – раздраженно проговорил я.
- Нравится, но нас мало, - сказала Салихова. 
- Ладно, идите, - буркнул я, и студенты исчезли.
Мне не трудно было провести занятие, но не могу я заставить людей делать то, что им не нравится, не могу идти наперекор их желаниям. 
 
Русский язык. 
17.05. 1988 г.  Вчера  вечером находился в каком-то трансе, в который впал во время приема зачета у студентов 225-й группы. Меня потрясло то, что студенты практически не знают предмета.  Распустил я студентов. Не готовятся ни к занятиям, ни к зачету. Очевидно, что они считают меня либералом. Как мне навести дисциплину? Может, ввести отработки? Но время на отработки не планируют, и их приходится принимать  еженедельно в личное время.  Мне же и так не хватает времени на работу над диссертацией, на написание научных статей, на чтение книг, на выполнение общественных поручений.
 Шухрат, которому я не поставил зачет,    закатил истерику и в ярости изорвал в клочья «хвостовку».
- Я в армию ухожу! -  визжал он. - В следующем году я уже не буду учиться на факультете! Мне нужно закрыть ведомости.
Когда я шел домой, он шел рядом и клянчил, чтобы я поставил ему зачет.
- Вы же совершенно не готовы, - сказал ему я.
- А если я подготовлюсь, поставите ли вы мне?
- Если подготовитесь, поставлю.
Мы сели на скамейку в скверике напротив института. Я провел консультацию на свежем воздухе. Договорились, что повторный зачет состоится 29-го мая.
Может, поставить ему зачет? В деканате сказали, что он действительно уходит в армию.
 
3.06.1988 г.

В диетической столовой, куда я пришел пообедать, я увидел Джилилова, который, сидя за столом,  что-то ел. Мое сердце сжалось от жалости: у бедняги был больной желудок. Его однокурсник говорил мне, что Джалилов лечится от язвы желудка, даже лежал в больнице. «Надо помочь ему, поддержать его, - подумал я.  – Провести с ним дополнительную консультацию, что ли?».
 
6  июня 1988 г

Утром пришел в институт, где встретил   Джалилова и Шухрата. Увидев меня, оба оживились. Я пошел им навстречу. Нашли свободную аудиторию, сели за столы. Дал им вопросы. Шухрат с горем пополам на вопрос ответил, и я поставил ему зачет.  Джалилов, который вообще не ходил на занятия,  не смог связать даже двух слов.  Раздражение, которое вызвало его  невежество, погасило жалость, которую он вызвал у меня в столовой.
- Не могу поставить, - сказал я.
- У меня желудок болит, поэтому я перевожусь в институт в Бухару. Без вашего зачета меня не переведут, - ныл Джалилов.
Во мне снова шевельнулась жалость. «А может, поставить ему, - подумал я. – Пусть переводится. Он мне собрат по болезни. А репутацию требовательного, бескомпромиссного преподавателя начну создавать в следующем году».
- Хорошо, - сказал я. –  Подготовьтесь к вопросу, который я вам дал, и подходите ко мне.
Договорились о новой встрече.  Через час Джалилов прочитал с листа ответ на вопрос, и я поставил ему зачет.  Он стал рассыпаться в благодарностях. Но его благодарность меня не радовала. Из-за того, что я проявил слабость, на душе у меня  скребутся кошки. Прошло уже часов шесть после зачета, а они до сих пор скребутся. 
 
  Практикум по русскому языку. 2.03.1988 г.
На первом курсе  узбекского отделения  заменяю Проскурина и  Мацюк, уехавших в Москву на стажировку (в действительности, искать себе научного руководителя), веду практикум по русскому языку
Когда я в первый раз зашел в аудиторию, студенты спросили меня:
- А Петра Андреевича не будет?
- Нет.
По аудитории прокатился   гул разочарования.
- А вы думали, что сегодня у вас будет  Петр Андреевич?  Вас не предупредили? – спросил я, скрывая огорчение.
- Нет.
-  Сейчас он в Москве, на стажировке.
- А когда  приедет? – спросили студенты.
- В конце марта. Весь этот месяц я буду вести у вас занятия.   
Студенты издали звук сожаления.
Неприятно было, что студенты откровенно предпочитают мне другого преподавателя. 

25.03. 1988 г.

На занятиях у первого курса произошла маленькая стычка с Имамовой - худенькой,  симпатичной, недисциплинированной студенткой, которая в очередной раз опоздала.   
- Можно войти? – спросила она.
Чтобы не произошло падения дисциплины в группе (дурной пример заразителен), я решил наконец поставить ее на место.
- Вы постоянно опаздываете, - сказал я резко, сурово, но без истерики. – Вы что, считаете себя выше других?  Вы считаете, что у вас должны быть привилегии?
На ее лице появился испуг.
- Нельзя, не допускаю вас на занятия, - продолжил я твердым голосом.
- А куда же мне идти? – спросила студентка растерянно.
- Идите в деканат и скажите декану, что я вас не пустил на занятия за систематические опоздания.
В аудиторию зашли другие опоздавшие, еще несколько человек. Если бы я всех не пустил на занятия, то они в коридорах института наделали бы немало шума, который мешал бы занятиям и привлек бы внимание администрацию института. Пришлось пойти на компромисс и разрешить всем, в том числе и Имамовой, занять свои места. 
- Может,  у вас, у русских, одни считают себя выше других, а мы, узбеки, уважаем старших, - буркнула Имамова, занявшая свое место за столом.
- Вы не отождествляйте себя со всей узбекской нацией, - эмоционально  ответил я студентке. - Я уважаю  трудолюбивый, гостеприимный  узбекский народ, который обеспечивает всю страну хлопком. Мы хорошо знаем, какой вклад сделал Узбекистан  в победу над  фашистами,   помним, как узбеки спасали от голода беженцев.  Мои слова  касаются  только вас.  Если бы вы уважали старших, то вы бы не опаздывали постоянно на мои занятия, не мешали товарищам изучать предмет.  И учтите,  требуя, чтобы вы соблюдали дисциплину, я хочу, ваша республика получила в вашем лице  хорошего, высокопрофессионального  учителя русского языка.
Имамова обиженно молчала. Сначала, видимо, в знак протеста она демонстративно не выполняла задание, которое я дал аудитории, потом все-таки взяла авторучку, начала писать в тетради.


28.03.1988 г.

  Первая пара была у узбеков-первокурсников. Снова не было одного парнишки. У меня возникло подозрение, что он ходит в параллельную подгруппу, к другому преподавателю. В аудитории не было и других студентов.  «Возможно, студентов не устраивает  мое преподавание, и они объявили мне бойкот?» - думал я. Меня охватила  тревога. 
От переживаний, от волнения я сделал на занятиях одну описку, одну оговорку, что, естественно, не укрепило мой авторитет среди студентов.
 
2.04. 1988 г.
  Утром опять попал в неприятное положение. Подхожу к расписанию, вывешенному возле деканата, студентка первого курса Сабирова говорит мне:
- А у вас на пятом курсе занятия.
- Как занятия?! -  ужаснулся  я.
Смотрю в расписание, и, правда, мне поставили ЛАТ. Получилось, что на первой паре у меня сразу два занятия – на первом и на пятом курсе.
Побежал в деканат, но Кочалина, который занимается составлением расписания и часто меняет его, не предупреждая преподавателей, на рабочем месте не оказалось. Нужно было самому принимать решение. В какую группу идти? Какой предмет выбрать? Вести ЛАТ  – это пытка для меня. Страшно смотреть, как студенты страдают от скуки. Студенты первого курса от меня тоже не в восторге. Они ждут Петю -  своего любимого преподавателя.  Из двух зол я выбрал меньшее – практикум, который легко вести.
Первокурсники были расстроены моим появлением. Они уже знали о наложении занятий и надеялись, что я предпочту пятый курс. Я попытался их немного утешить.
- Скоро приедет Петр Андреевич, - сказал  я. – Может быть, сегодня я веду у вас занятия в последний раз. Конечно, он может задержаться. Но в любом случае он скоро приедет.
  Студенты подготовились к занятиям плохо. Имамова совсем не выполнила домашнее задание, и я поставил ей двойку.
На второй паре, которая состоялась в этой же группе,  я провел занятия в форме КВН.  Студенты увлеклись игрой, с азартом отвечали на вопросы. Они открылись передо мной с неожиданной стороны. Оказалось, что они знают на память много стихов, а    Имамова и Умарова выразительно читают их.

6.04. 1988 г.
Как ни странно, первокурсники стали делать мне комплименты. Например, Сафарова сказала мне вчера:
- Николай Сергеевич, сегодня вы интересно провели занятия.
- Не надо делать мне комплименты, - сказал я пародийно серьезным  тоном. – Они лишают  меня требовательности.
Студенты засмеялись.
Утром я пришел в институт и недалеко от расписания увидел Мацюк – красивую,  высокую, стройную, веселую преподавательницу лет двадцати семи, которая, как и Петя, ездила в Москву на стажировку. Она всегда была приветлива по отношению ко мне, поэтому я сквозь пальцы смотрел на ее профессиональную некомпетентность и относился к ней доброжелательно. Ее возвращение  меня обрадовало. Теперь моя учебная нагрузка уменьшится, и я смогу более активно заниматься делами, связанными с работой над диссертацией.
Увидев меня, она приветливо улыбнулась.
- Устала в дороге. Не могу опомниться, - сказала она.
-  Вы сегодня приехали?
- Да, сейчас с поезда. Сразу в институт...
- Давайте сегодня я проведу  занятия в вашей группе. А вы отдохнете после дороги, - предложил я.
Мое предложение было продиктовано не только альтруистическими соображениями, но и личной заинтересованностью: я хорошо подготовился к занятию, и мне хотелось напоследок пообщаться со студентами этой группы - за месяц я к ним сильно привязался.   
- Спасибо, огромное спасибо! - сказала Мацюк. - Я ведь к занятиям не готовилась. Не знаю, какая тема.
Я рассказал ей, до какой темы мы дошли,  и отправился во второе общежитие, где у нас проходили занятия с ее группой. Ко мне неожиданно  присоединилась Имамова и пошла рядом со мной. Я что-то спросил ее про Узбекистан, скорее из вежливости, чем из любопытства.  Она  отвечала. В ее тоне не было ни тени антипатии ко мне.  Я поймал на себе ее доброжелательный взгляд. Было очевидно, что ее отношение ко мне изменилось. Видимо, она заметила, что я искренне   сопереживал ей, болел за нее, когда она на конкурсе читала  стихи.
Я пришел в читальный зал общежития, в котором у нас проходили занятия,  сел на стульчик за преподавательский стол.   Студенты разошлись по своим комнатам, наверное, для того, чтобы перекусить. Имамова, которая раньше всегда опаздывала, теперь пришла в зал первая. Она положила на стол передо мной две шоколадные конфеты.
- Угощайтесь, Николай Сергеевич, - сказала она.
- Спасибо.
Конфеты отправились в портфель. Не есть же их при студентах. Этот скромный подарок я рассматривал как награду.
Подошли остальные студенты, и я приступил к работе.
-  Сегодня я проведу у вас последнее занятие. Приехали ваши преподаватели, - сказал я. - Так что можете  радоваться.
Но студенты не выразили восторга. На их лицах отразилось искреннее огорчение.
- Мы к вам привыкли, - сказала Умарова. – Будьте вы у нас.
- Мы не рады, - сказала другая студентка.
- Я тоже к вам привык и, признаюсь, полюбил вас, - ответил я, - Мне бы тоже хотелось работать с вами, но существует  кафедральная нагрузка…

2.04.1988 г.
 Пришел в институтскую столовую пообедать и увидел Петю Проскурина, вернувшегося из Москвы, и Наташу Сухову, которые только что завершили трапезу и двигались к выходу. Петя сразу сообщил мне приятную новость: Ученый совет  открылся. Я рассказал ему, чем занимался с его группой, пока он стажировался в Москве. Когда мы с Петей обменивались информацией, Наташа мило улыбалась. От ее улыбки по моему телу растекалось тепло. 


Студенты
2.05.1988 г.
Возле общежития ко мне подошли первокурсницы Шарипова Насиба и ее подружка, обе хорошенькие, милые. Насиба предложила мне погулять с ними.  Мне хотелось домой. Надо было поработать над диссертацией.
- Я уже погулял, мне нужно работать, - сказал я, а чтобы их не обидел мой отказ, добавил:
- Как вы похорошели! Просто красавицы. Вот что происходит с девушками, когда приходит май.
На лицах девушек засияли счастливые улыбки, а я еще раз  подумал, как важны для каждого человека  симпатии, которые испытывают к нему люди.   
Когда вечером я занимался физкультурой на стадионе, ко мне подошли Насиба с подружкой и втянула меня в разговор.
- Вам нравится ваша работа? – спросила она.
Ее вопрос вызвал у меня внутреннее напряжение. Я решил, что  ей не нравится мое преподавание, что она считает меня плохим преподавателем, который испытывает отвращение к своему труду.
- Нравится, - ответил я.
- А я думала, не нравится.
- Почему вы так подумали? Когда вам пришла в голову эта мысль?- спросил я встревоженно. 
- На занятиях, когда мы плохо подготовились.
У меня отлегло от сердца. Я расслабился.
- Конечно, когда студенты плохо работают, не готовятся к занятиям, я огорчаюсь. Но зато, когда они хорошо отвечают, у меня повышается настроение. В эти минуты мне очень нравится моя работа.
Мы долго обсуждали дела институтские, затем перешли на разговор о личных проблемах. Девушки жаловалась на свои  недостатки - одна на свой маленький рост, другая – на избыточный вес.  Я рассказал Насибе, как подрасти, а ее подружке – как похудеть.
Когда они ушли,  ко мне подбежал студент Хаитов - дзюдоист, который разминался на стадионе. Мы немного поговорили с ним о делах насущных. Оказывается, его старший  брат  -  выпускник нашего факультета,  закончивший институт года на два позже меня, - уже защитил кандидатскую диссертацию. Меня кольнула зависть, что ли. Нет, скорее не зависть, а чувство  неполноценности. Как мне все-таки не повезло! И с руководителем, и с темой, и с Советом. Но не стоит отчаиваться. Бывает, что людям везет еще меньше. Переходит человек дорогу, а тут автомобиль несется… На моих глазах года два назад в Москве был сбит пожилой мужчина…

Брачные игры
Холодным январским вечером я  проходил мимо Дома быта и увидел на его  дверях объявление: «По средам и по пятницам  в зале торжеств  проводятся вечера знакомств». Была как раз среда.  Во мне вспыхнуло любопытство. «Почему бы не зайти? - подумал я. - Можно познакомиться  с новой стороной реальности и  приобрести полезный опыт». 
По узкой лестнице  поднялся на второй этаж и оказался в большом, ярко освещенном зале, наполненном мужчинами и женщинами разных возрастов. Публика была пестрая, разношерстная. Гремела эстрадная музыка.  Пьяные мужчины вели себя развязно. Женщины были вульгарны и непривлекательны. У меня сложилось впечатление, что в этом зале собрались самые ужасные представительницы прекрасного пола.  Когда зазвучала песня Муромова «Яблоки на снегу», я  подошел к сидевшей   у стены женщине лет тридцати и пригласил ее на танец.  Она захихикала и что-то пробубнила. Из-за громкой музыки с трудом разобрал ее слова: «Не танцую».  Отошел от нее в полном недоумении. Неужели я так непривлекателен, что со мной отказалась танцевать даже эта ничем не примечательная женщина? 
Ушел с вечера не солоно хлебавши, не завязав ни одного знакомства.
Дома ломал голову над причинами своей неудачи. Пришел к выводу, что моих потенциальных невест отпугивал недавно купленный мною модный,  узкий, как веревка, галстук,  висевший на моей шее и придававший мне  вид фраера.  В субботу надел другой галстук и снова отправился в дом быта. Мне было интересно узнать, какое впечатление я произведу на женщин в широком галстуке.
В этот вечер состав женщин был еще хуже, чем в среду. Меня особенно потрясла одна тощая женщина с ногами-спичками, с морщинистым лицом. «Куда я попал?» - подумал я в ужасе. 
На этот раз женщины отнеслись ко мне более благосклонно, чем в среду.  Они бросали на меня заинтересованные взгляды. Я познакомился с миловидными молодыми девицами - Любой и Ниной. Правда, Люба была каланчой (на голову выше меня), а Нина – коротышкой (на две головы  ниже меня). 
От нового знакомого (ему было лет тридцать, он был крепкого телосложения) я узнал, что в прошлую среду «местные»   встречали «женихов»  у выхода и нещадно избивали.  Я порадовался, что меня  минула сия чаша.
- Почему меня никто не тронул? - спросил я нового знакомого. 
- Значит, ты не выпендривался, - сказал он.
- А что значит «выпендриваться»? – поинтересовался я.
- Ну вольно себя вести, делать, что хочешь, - пояснил он. – Сам я никого не боюсь  и могу  сколько угодно «выпендриваться». 
«Да, это верно,  я вел себя респектабельно и сдержанно. Но всегда ли мое безупречное поведение убережет меня от избиения?» - подумал я. 
Я решил больше не ходить на вечера знакомств. Публика не подходила мне.
Впрочем, посещение зала торжеств не пропало даром. От Любы-каланчи я узнал, что в этом же доме быта функционирует бюро знакомств. В следующую среду я нанес визит в эту организацию.  Женщина-консультант, сидевшая в маленькой комнатке, посоветовала мне читать брачные объявления в «Везельской неделе» и откликаться на интересные. 
-  А еще лучше – самому дать объявление. В этом случае вы будете иметь преимущество. Вы сами будете выбирать, - делилась она со мной профессиональными «секретами». –  Объявление в газете стоит  40 рублей. Есть и другой более дешевый способ. Вы можете оставить у нас  свои паспортные данные и фото  и в течение трех месяцев приходить к нам и  смотреть фотографии женщин, выбирать, а женщины будут смотреть  ваше фото. Это стоит восемнадцать рублей.
- Бывают ли удачные знакомства? - поинтересовался я.
- Почти все, кто обращался, женились, - сказала консультант уверенным тоном. - Женщины у нас все хорошие. Среди мужчин хороших мало.
Мужчины меня не интересовали. 
- Женщины легкого поведения не станут становиться на учет, - говорила женщина доверительным тоном. – Они и так найдут себе мужчину.
Я воспрянул духом.  «Вокруг нас всегда много привлекательных женщин, - думал я. - Но далеко не все из них открыты для любви, для брака, для сексуальных отношений. Одни из них замужем, другие тайно влюблены уже в кого-нибудь. Получив один-два отказа, мы начинаем страдать комплексом неполноценности, полагая, что все  женщины отвергают нас. В то же самое время где-то в другом месте, в какой-нибудь другой организации, есть женщина, которая идеально подходит тебе.  На учете в  бюро стоят  женщины, предрасположенные к любви и браку». 
  Правда, до защиты диссертации у меня не было намерения жениться, поэтому  я не стал давать объявление в газету и оставлять свои данные в бюро. Но, стремясь  изучить «конъюнктуру» брачного рынка и  приобрести ценный опыт, я стал регулярно читать брачные объявления в газете и даже откликаться на  некоторые из них.

Гримасы быта
12. 01. 1988. Сегодня отнес свое старое серое демисезонное пальто в химчистку. Предложили заменить подкладку, так как в ней большая дырка. Я согласился.  За работу с меня взяли 21 рубль. Я такого не ожидал. Рассчитывал на 12 рублей.   Но большие расходы не самое страшное. Самое неприятное: деньги потратил, а проблему верхней одежды не решил. Необходимость покупки нового пальто, да и куртки не отпала.
Ночью похолодало. У меня от холода разболелась голова. 
 
3.03.1988. Набираю лишний вес, так как съедаю много батонов и конфет.  Ем еще и яйца. Макаров смотреть на них не может, но я ем их  с аппетитом. Возможно, и мне они когда-нибудь опротивеют, но пока что они составляют основу моего рациона.
 
5.03.1988 г.  Я зашел в свою комнату, снял пальто. Внезапно дверь моей комнаты открылась, и в нее ворвался жилец из соседней комнаты – высокий, сильный мужчина лет тридцати пяти, с синеватым лицом, с холодными глазами убийцы –  схватил меня за галстук и потянул на себя.
- Ты когда в ванной прекратишь гадости делать? – рявкнул он. -  В ней моя дочь моется!
- В чем дело? Никаких гадостей я не делаю, - крикнул я возмущенно. Моя рука рефлекторно  схватила  его руку, сорвала ее с моего галстука  и оттолкнула  от моей шеи.
Он жил в соседней комнате вместе с женой и шестилетней дочкой.  Они собирались переезжать в свою квартиру, которую уже получили.
 С ним я не был знаком. Я видел его мельком несколько раз. Но с его женой Ниной – высокой, стройной, красивой и надменной женщиной - часто сталкивался  в коридоре и на кухне.  На меня она смотрела свысока. Но никогда я не слышал от нее слова критики.  «Какая  коварная  женщина, - думал я. -  Могла бы сначала поговорить со мною, сделать замечание, если я допускал какие-то нарушения. Она же без предупреждения натравила на меня мужа».   
Когда сосед удалился,  на душе у меня было гадко из-за того, что я не дал ему достойный отпор. Я чувствовал себя оскорбленным, оплеванным. «Мне надо было бить его в лицо, а не возмущаться словесно, - думал я. – Да, он сильнее меня. Он бы избил меня. Но я бы сохранил свое достоинство, свою честь».   
   Чтобы успокоить свою совесть, я постарался рационализировать свое поведение: «Во-первых,  я еще не восстановился полностью от операции. У меня еще побаливает живот. Мне трудно передвигаться. При резком движении шов мог разойтись. Во-вторых, его натиск был неожиданным.  Я не был психологически готов к драке. В-третьих,  из-за драки меня могли выгнать из института или не допустить к защите диссертации.  А без кандидатской степени я останусь   букашкой».
Вечером у меня разыгралась злобная фантазия: сосед тянет меня за галстук, а я в ответ бью его кулаком в лицо. 

13.03. 1988 г.  Зашел в 35-й магазин.  Понравилась рубашка. Она подошла бы к моему костюму, да и стоила сравнительно недорого – 10 рублей. Но у меня нет этих денег.

17.03.1988 г. Пришел Сережа Митич. Я с чайником отправился на кухню, чтобы нагреть воду для чая. Возле плиты стояла  жена преподавателя психологии  Татьяна –  учительница начальных классов, женщина лет тридцати, невысокая,  с прозрачными глазами, с утиным носом. 
- Коля, вы плохо дежурите. Не вымыли плиту, - строго сказала она своим дребезжащим голосом.
- Как не вымыл? – возмутился я. – Вымыл!
- Плохо вымыли.
Меня поразила несправедливость. На кухне я только грею воду в чайнике, да иногда варю куриные яйца. В течение недели старательно подметал пол, мыл плиту. А мне делают замечание! Во мне заклокотал гнев.
- Если кого-либо не устраивает моя уборка, пусть убирают на свой вкус.  Я не могу угодить каждой женщине, - сказал я.
- Да вы не обижайтесь, - примирительно проговорила Татьяна.
- Я не обижаюсь, - проговорил я враждебным тоном. -  У меня своих проблем хватает. Еще я обижаться буду…
Я начал мыть плиту – тер металлической сеточкой, тряпкой. Татьяна дала синюю жидкость.
- Мой, хорошая жидкость, - сказала она.
Я налил жидкость на плиту,  тер, но пятна, которые красовались на плите много лет,  удалить не удавалось.  Жильцы словно ждали, когда  придет моя очередь дежурить, чтобы я, одинокий мужчина,  довел до блеска поверхность плиты.

18.03. 1988 . 
После обеда отправился в Дом быта за плащом, который сдал в ремонт. Девушка поискала и не нашла. Попросила другую работницу сходить наверх за плащом. Но та отказалась.
- А сами вы не можете сходить? – спросил я у девушки.
- Нет, я ухожу на базар. Приходите во вторник.
- Тогда я напишу жалобу, - неожиданно для себя произнес я. Мне хотелось припугнуть наглую приемщицу, но мои угрозы на нее не подействовали. Мне ничего не оставалось, как потребовать жалобную книгу.
- Она у заведующей, - сказала женщина.
К нам подошла другая работница женщина постарше.
- Зачем вам жалобная книга? – спросила она.  Я объяснил. Она сама поднялась наверх. Вернулась без плаща.
- Мастер его сейчас шьет. Если хотите, то подождите минут сорок. Или приходите во вторник.
- Хорошо, приду во вторник.

24.03. 1988 г.
Ходил в поликлинику лечить зуб. 
Врач, молодой человек лет тридцати, с мужиковатой внешностью, сокрушался, что у него нет металлической пломбы, и он не может мне помочь.
- Может, хотя бы временную поставите, - попросил я.
Он ухватился за мою идею, но случайно в кабинет принесли металлическую пломбу.
  Мой врач не имел своего рабочего места, а свободные бормашины были неисправны. Я поменял несколько кресел, пока нашлась работающая  бормашина.   

  5.06. 1988 г.  Сегодня днем возле общежития я увидел,  как мой сосед, который когда-то схватил меня за галстук, загружал грузовую машину мебелью.  Комната моих врагов  была приоткрыта, и я увидел, что она опустела. Сейчас  в комнате стоит мертвая тишина. Было очевидно, что ее  обитатели переехали в новую квартиру. Радостно было осознавать, что они навсегда исчезли из моей жизни.  Мне  были неприятны и муж и жена,  но муж  вдобавок вызывал у меня  жажду мести.
Они обвиняли меня в том, что я не убираю за собой ванну, но эти блюстители чистоты после себя оставили грязную раковину и заполненный калом унитаз. В нашем блоке только они бросали туалетную бумагу в унитаз. Другие соседи (в том числе и я) держат для этой цели ведра. Видимо, уехавшие считали ниже своего достоинства использовать ведро.

Жизнь кафедры

Весной вышел приказ ректора разделить нашу разбухшую  кафедру на две самостоятельные кафедры. Одна кафедра должна была функционировать на русском отделении, другая – на узбекском. Руководить кафедрой на русском отделении оставалась  сама Суворова. Заведующей кафедрой на узбекском отделении была назначена Пахомова.
Первоначально Суворова   разделила кафедру без учета пожеланий преподавателей:  своих любимчиков  она записала к себе на   русское отделение, других, «чужих» – на узбекское отделение.   Мужчины тоже были поделены между кафедрами. Проскурина,  Драгунского, Друбича она взяла себе. Меня отправила на узбекское отделение.  Как я ни старался  добросовестно выполнять поручения,  для  заведующей я оставался чужаком.
Я принял решение Суворовой как должное.  Но другие преподаватели стали роптать.  Особенно возмущалась Любовь Ивановна Богомазова, которую записали на узбекское отделение. Протест докатился до ректората. Администрация предложила принцип добровольного деления. Теперь каждый преподаватель сам решал, где ему работать. 
   Все преподаватели, более или менее близкие мне по духу, перешли на кафедру к Пахомовой на узбекское отделение. Я же после продолжительных колебаний   записался на русское отделение. Мое решение работать под началом Суворовой было серьезной ошибкой. Но тогда у меня было несколько причин так поступить. Во-первых,  я был настроен патриотично, мне хотелось  работать с русскими студентами, чтобы повышать культуру русского народа.  Во-вторых,  я не сомневался, что рано или поздно узбекское отделение  закроют, и тогда  преподаватели, работающие на нем, могут остаться без работы.  В-третьих, в то время Суворова казалась мне  более уравновешенным человеком, чем взрывная, истеричная Пахомова. На кафедре Суворовой остались либо авторитетные преподаватели старшего возраста, либо ассистенты, которых взяла на работу сама Суворова и которые были ей преданы.   
    Я  сказал Марченко, бывшей заведующей кафедры, что записался на  русское отделение.
  - Я была удивлена… - сказала она. – Зачем? Вы же там будете мальчиком на побегушках.
- Когда я думал, что заведующей будете вы, я записался на узбекское отделение. Но когда стало известно, что заведующей станет Пахомова, я изменил решение. Пахомова -  женщина неуравновешенная. Она любит драматизировать события. Я сталкивался с нею в школе на педпрактике. Она на пустом месте устроила скандал и довела меня до белого каления. Я побоялся работать под ее началом.
- Да, если выбирать из них…
Я уже понял, что Суворова честолюбива и властолюбива. Но я не был ей конкурентом. Я никогда  не претендовал на власть и считал, что у нее нет оснований третировать меня. Я надеялся, что найду с нею общий язык.

 
Вика 

     В одном общежитии  со мной  жила  маленькая хрупкая, симпатичная  женщина лет тридцати двух, преподаватель философии. Она была похожа на еще не сформировавшуюся девочку: у нее были узкие бедра, маленькая грудь,  легкая походка.  Мне хотелось познакомиться с нею.  И вот однажды случай представился.
Как-то в комнате Митича мы втроем - Митич, его подруга Тоня и я - пили чай с печеньем и смотрели телевизор.
- А у вас в общежитии живет преподавательница с нашей кафедры, - сказала Тоня. – Ты еще не познакомился с нею?
- Нет.
В голову мне пришла, как мне казалось, оригинальная мысль.
- Ты напиши мне рекомендательное письмо, как делали в старые добрые времена.
Тоня написала.
Я купил граммов двести шоколадных конфет и вечером направился к Вике. Преодолев нерешительность, постучал в дверь, боюсь, слишком робко (женщины не влюбляются в робких мужчин).  В проеме двери показалась маленькая головка и  миниатюрное тельце в цветастом халате.
- Здравствуйте, я ваш сосед. Вот рекомендательное письмо, - сказал я  серьезным тоном.
Женщина пробежала глазами записку,  улыбнулась.
  - Проходите,  садитесь, - сказала она.
Я высыпал конфеты в стеклянную вазу, стоявшую на столе, сел на казенный стул.  Хозяйка угощала меня чаем с сухарями. Я съел много сухарей и выпил много чаю. Боюсь, что мой отменный аппетит отпугнул от меня мою новую знакомую.
 Мы проговорили целый вечер.  Основная тема – политика, реформы. И хотя наши позиции не совпадали, я обрадовался, что нашел  интеллигентную собеседницу.
   Я пришел к ней через день с коробкой конфет, чтобы закрепить знакомство и еще поговорить. Была надежда на сближение, я даже не исключал серьезных отношений.
 Дверь приоткрылась, и через плечо Вики мне открылось пространство комнаты: за маленьким столиком, на котором стояли чашки и стеклянная ваза с печеньем, сидела Дорожняя  и, презрительно щурясь, смотрела на меня сквозь толстые круглые стекла очков. 
- Можно? -  спросил я.
 После некоторого колебания Вика  сказала:
- Знаете. Нет.  Ко мне подруга пришла. Мы не скоро увидимся. Нам надо с ней поговорить.
Вика была маленькая и юркая, как пичужка, но ее грубоватый голос напомнил мне карканье вороны.
- Конечно, конечно… Извините,  - сказал я смущенно.  Я ушел не солоно хлебавши.  Было такое чувство, будто меня с позором выставили за дверь. Меня жгла обида. «Пусть даже ей важно было поговорить с подругой, - думал я. - Но она могла бы сказать мне: «Приходите в другой раз» - и назначить конкретный день и час».   
    Моя новая философия не позволяла мне злиться на Вику, но еще одна моя иллюзия   лопнула, как мыльный пузырь. 


Новиков

В феврале я узнал, что мой сосед уходит из института. Мне он объяснил свой уход тем, что работа его не устраивает: мало платят, не дают обещанную должность заведующего. Но из других источников я узнал, что у него возникли неприятности: он смошенничал, присвоил крупную сумму, выделенную на проведение экспериментов, его вызывали в партком, разбирали. Врагов у него, претендента на заведование кафедрой, было немало.  Дело придали широкой огласке. Если бы не покровитель Камышенко, то его заели бы окончательно, может, даже завели бы уголовное дело. Он предпочел уйти из института и  вернуться в Харьков.
Его уход был для меня серьезным ударом. Я понимал, что вместо него ко мне подселят другого соседа. 
Он почти совсем перестал появляться в общежитии. Иногда он приходил, когда меня  не было дома. Например, он был 2 –го марта,  о чем свидетельствовали некоторые «улики»: на столе лежал роман Юлина Семенова, который я ему давал почитать, а на кровати валялись его  книги по физике.
Но самого его я не видел.  Он ночевал у своей тещи, которая  жила в Везельске.
Седьмого марта, днем, я встретил его  в институте. Мы поздоровались. Он спешил, побежал, кажется,  в бухгалтерию. В общежитии его не было допоздна.
На следующий день он забрал свои вещи.
  Он оказался порядочным куркулем: после его отъезда пропали чайники, ложки, вилки, доставшиеся нам от предшественников.  Без разрешения (видимо, в порядке компенсации за сахар) он забрал и мою сумку – ту самую, в которой студенты принесли мне фрукты, когда я лежал в больнице.   
Когда он освободил комнату от своих вещей и уехал, я стал вычищать его шкаф, которым он практически не пользовался. Из шкафа выпорхнула стая моли и разлетелась по всей комнате. Я прихлопнул одну-две, а остальные попрятались. В шерстяной тряпке, лежавшей на дне шкафа, я увидел шерстяную тряпку, кишащую белыми червячками (куколками моли). Я выбросил содержимое шкафа в мусорный бак. Но я боялся, что спрятавшаяся в комнате моль испортит мои вещи, и я еще более обнищаю.
Он предупредил меня, что приедет за деревянным щитом, на котором он спал, положив его на  сетку кровати, чтобы укреплять позвоночник.
Деревянный щит стоял приставленный к стене, мозолил глаза, портил вид, лишал комнату уюта. 
Прошел месяц, а Владимир не появлялся.   Не хотелось терпеть неудобства из-за куркуля, который вызывал у меня презрение.
 Чтобы благоустроить свою комнату, я выставил щит в коридор. В комнате стало просторно. Щит он простоял дня два, а потом исчез. Кто-то из жильцов общежития забрал его себе.
Новиков пришел за щитом  в начале июня.    Мне было крайне неловко перед ним. Пришлось рассказать ему о печальной судьбе его щита. Бывший сосед, страшно раздосадованный на меня, ушел не попрощавшись.

Тоня 

  В конце февраля я получил от нее еще одно письмо:
«Ты не обижайся, что мы долго не отвечали: я лежала в больнице, а мама уехала к бабе Даше по телеграмме – она заболела.
Меня пока из больницы не отпустили. Я не знаю, как быть: ни мамы нет, ни я не могу, да и Саша недавно переболел ОРЗ и еще не окреп для дальних прогулок по городу. Может, еще потерпишь до тепла? А там и мама приедет, она, думаю, сможет повести Сашу на встречу с тобой.
Коля, извини Сашу за то, что он не поздравил тебя с праздником: я была в больнице, мама закрутилась в заботах – некому было ему подсказать».
 


Жизнь кафедры
 В начале марта состоялось заседание кафедры. После официальной части отмечали приближающееся  8 Марта  и одновременно прошедший праздник 23 февраля. Я и Драгунский составили столы, а молодые преподавательницы заставили их сладостями, чашками и блюдцами для чая. Члены кафедры заняли места за столом. Тон в разговоре  задавали мастодонты -  Гордышева, Богомазова, Осокова,  Белова и, конечно, руководитель кафедры Суворова Ирина Моисеевна.
Гордышева, женщина шестидесяти лет, легкая, хрупкая, в темном строгом платье, опрятная, подтянутая, с аккуратно заколотыми на затылке волосами, произносила  преимущественно этикетные формулы, но ее приятно было слушать. Она была для меня образцом преподавателя, образцом на который хотелось быть похожим. Меня восхищали ее эрудиция, ум, одухотворенное лицо. Профессионал высокого класса, глубокий знаток своего предмета и талантливейший методист, она работала с полной самоотдачей, не жалея своей нервной системы. Ее преподавательский стиль включал, с одной стороны, строгость, требовательность, с другой - элементы юмора, впрочем, довольно непритязательного.  Она была предельно вежлива, корректна, но могла и взорваться, накричать.
Рядом с грубоватой Беловой сидела  ассистентка нашей кафедры  Галя  Михайлова – девушка редкой славянской красоты. Она боготворила Белову и рабски копировала ее поведение и манеру речи. Например, она, как и Белова,  любила пародировать речь необразованных людей.
- Вы не хочете пирожное? – спросила она Белову, от которой  пирожные находилась слишком далеко, и, не дожидаясь ответа, положила пирожное на тарелочку и поставила ее перед своим кумиром.
Белова опекала и оберегала ее. По всем приметам, она была ее самой любимой ученицей. 
В последнее время Белова относилась ко мне с симпатией. Правда, я не сомневался, что ее благосклонность носит временный и ограниченный характер и в любую минуту может смениться резкостью и грубостью.
Ирина Моисеевна, демонстрируя демократичность, ушла со своего центрального места заведующей и смешалась с рядовыми членами кафедры. 
Слева  от меня сидела  Катя –  миниатюрная, хрупкая, с блестящими, как у мышки, глазами, с черными волосами средней длины, с мелкими чертами лица, и, увы, небольшими черными усиками, которыми, впрочем, можно было пренебречь. На кафедре она работала недавно. За спиной у нее был Воронежский университет, факультет журналистики. Дома ее ждали двое детей и муж -  преподаватель технологического института, писавший кандидатскую диссертацию.
Мы  перекинулись с нею  фразами.
- Не собираешься обзаводиться третьим ребенком? – спросил я.
- Я еще не решила окончательно, - ответила она, улыбнувшись.
   И Галя, и Катя дорожили своими семьями. Если им верить, у обеих были прекрасные мужья.
Света Дорожняя  привлекла меня к игре в лотерею. Я вытаскивал из коробки бумажки и торжественно объявлял номера, например:
- Восемнадцать!
Галя Михайлова вручала обладателю названного номера подарок, выигрыш – какую-нибудь  подарок, например, блокнот, шариковую ручку. Все билеты были выигрышные.
Когда все подарки были вручены, Галя сказала, обращаясь к Дорожней:
- А вам мы дарим приз зрительских симпатий.
И передала ей губную помаду.
Мне захотелось посмешить честной народ, позабавить, предстать перед коллегами в образе клоуна.   
- Я  раздавал подарки, объявлял номера. Мне тоже хочется получить приз зрительских симпатий.
- Мы не предусмотрели, - смутилась Галя. Моя шутка не удалась. За столом возникла  неловкость, которая длилась несколько секунд.
- Я пошутил, - сказал я, но мое объяснение прошло мимо ушей присутствующих. Мне было стыдно за себя. Я жалел, что так неловко пошутил.  Впрочем, любая моя шутка была обречена на неудачу, так как  меня окружали  чужие люди.
Света Дорожняя, Марина Кулешова  и другие молодые преподавательницы спели песенку Егорова. В ней рассказывалось об отце, который остался со своими детьми один, когда его жена  куда-то уехала. Он был совершенно неловок, неуклюж.  Мне эта песенка казалось пошловатой, безвкусной, но юные преподавательницы были от нее без ума: они пели с задором, смеялись. Я подумал, что тема семейной жизни  близка  девушкам. Ведь они были невестами на выданье.  Среди них выгодно выделялась  Марина Кулешова. Когда она улыбалась, сверкали ее ровные зубы, а  лицо ее становилось красивым. Портила ее некоторая грубоватость тона, фамильярность в поведении. Было заметно, что она, как и Галя Михайлова, попала под влияние Беловой. (но опекала ее Осокова).
Героем застолья был, безусловно,  Драгунский –  привлекательный мужчина лет сорока, невысокого роста,  с черными узкими восточными глазами,  с бородой, усами, в пуловере, в галстуке. Он пел песни под гитару, принесенную им из дома. У него красивый баритон. Сначала наша компания с удовольствием спела под  его аккомпанемент несколько популярных, всем известных песен.  Но затем он перешел на исполнение бардовских песен собственного сочинения.  Его песни были жалким подражанием песням Высоцкого. Исполнитель перевоплощался в какого-нибудь необразованного персонажа и от его имени  рассказывал выдуманную историю.  Претензии на юмор были, но комизма не возникало.  У Драгунского не было искры божьей,  не было поэтического таланта. Вдобавок природа лишила его чувства меры. Каждая песня длилась  минут по двадцать. Его песни по размеру можно было сравнить с поэмами. Его пение продолжалось часа два. Мне тоже хотелось попеть, но Драгунский не дал мне такого шанса. Он заполнил собою все время и пространство. У меня разболелась голова. Я не знал отчего: толи от магнитных бурь, толи от песен   Драгунского. Два раза я выходил из аудитории, чтобы отдохнуть. Я блуждал по коридору института и мурлыкал под нос  свои любимые бардовские песни (в основном песни Булата Окуджавы).  Уйти домой я не мог. После застолья нужно было расставить столы в аудитории.
Расставив столы и стулья, мы с Драгунским вышли на улицу. Домой мне идти не хотелось. Вместе с Драгунским я направился в центр города. Сначала Константин  увлеченно говорил о лингвостилистике, которой он  увлекся  во время учения в аспирантуре  и из-за которой не написал диссертацию.  Мысли его были туманны, нечетки, неопределенны, аморфны. Затем поспорили о Владимире Высоцком.
Драгунский считал его великим поэтом, я же доказывал, что он талантливый бард, но поэт средней руки.
-  Он занимает достойное место в ряду: Окуджава, Визбор, Ким. Но я не могу поставить его в один ряд с Пушкиным, Лермонтовым, Блоком, Есениным, - говорил я.  – В его текстах нет глубины. Он выезжает за счет техники исполнения. Голос, интонация, романтический облик барда – важнейшие выразительные средства его песен. Без них стихи Высоцкого блекнут, сереют, теряют образность. 

Брачные игры

В начале марта я получил письмо от женщины с ребенком. Она не рассекретила свое имя, но сообщила о себе дополнительную информацию: ей двадцать девять лет, ребенку полтора года, живет в частном доме с родителями. Я не ответил ей. Мне не хотелось ей, бедняжке, морочить голову. «Пусть спокойно устраивает свою судьбу», - решил я.
В начале марта мне пришло письмо от некоей Ольги Краснокуцкой. Она назначила встречу  11 марта на главном почтамте и сообщила свои приметы. Письмо было написано без орфографических ошибок, но вводные слова не были выделены запятыми.
На встречу я немножко опоздал, так как ко мне заходил  Митич, с которым мы пили чай.
Я зашел на переговорный пункт и посмотрел на скамеечку, о которой писала Ольга. Там сидела крупная девушка и мазала губы помадой. На ней была мужская шапка, пальто с воротником из норки. Я подошел к ней и спросил:
- Извините, вас не Оля зовут?
Она ничего не сказала в ответ, молча продолжала красить губы. Я отошел в сторонку, стал ждать. Искоса посмотрел на девушку: у нее было полное широкое лицо.
Девушка встала.
- Ну, пойдем на улицу, - сурово проговорила она мне, не глядя на меня.
- Пойдем.
Она прошла вперед. Я последовал за нею. У нее была широкая спина, талия не была обозначена, она шла, не сгибая ног,  переваливаясь с ноги на ногу. «Мешковата, походка медвежья», - отметил я про себя. Из объявления я знал, что ее рост 1. 65, но мне  показалась, что она выше меня (видимо, из-за высоких каблуков ее сапог).
Мы шли по площади, мимо театра. С неба падал сырой снег.
Я чувствовал себя легко, свободно – как бывало всегда, когда я общался с женщинами, которые были мне безразличны.
На стене театра висела афиша. Я заговорил о театре:
- Вы смотрели спектакль «Утренние звезды»?
- Нет. Я редко хожу в театр.
- А кто вы по профессии?
- Экономист.
- А что вы закончили?
- Финансово-экономический институт. В восемьдесят шестом году.
- В последнее время я увлекаюсь экономикой.
Мы поговорили об экономической реформе, о кровавых периодах страницах нашей истории. Она считала Сталина шизофреником, так как он уничтожил своих соратников.
Она сказала, что живет в деревне под Везельском, что в Везельске у нее есть место в общежитии, но она почти никогда не остается на ночь в городе, ездит на поезде домой.
Ее лицо было суровым. Она не смотрела в мою сторону.
Мы прошли по детскому городку. Снег бил в лицо, щекотал в носу. Меня коробила ее речь, насыщенная диалектизмами. 
Мне хотелось есть, но моя визави  отказалась зайти в столовую, мимо которой мы проходили.
- Я никогда не хожу в столовую. Приеду домой, попью чаю, - сказала она менторским тоном. 
Она мне не нравилась. Не нужно было быть тонким психологом, чтобы догадаться, что я тоже не произвел на нее впечатления.
- Вы идите, - предложила она.
- Идти?
- Да. Зачем вам мерзнуть.
Можно было возвращаться домой, но я решил продолжить изучение  незнакомого мне мира. Да и правила приличия требовали, чтобы я проводил ее до вокзала. Я продолжал идти рядом с нею и поддерживать разговор. 
Пришли на вокзал, когда уже совсем стемнело.
Зашли в зал ожидания, остановились в дальнем пустом углу. Мне по-прежнему хотелось есть, но Ольга отказалась зайти в буфет.
По ее просьбе я рассказал ей о своей работе.
- А что такое лингвистический анализ текста? – поинтересовалась она из вежливости.
Я рассказал. Она стала зевать – сначала редко, потом ее рот стал открываться беспрестанно. Ее поведение сначала меня смутило, затем возмутило. «Какая невоспитанность!» - думал я.
Я не мог долго делать вид, что ничего не происходит.
- Что вы так зеваете? – спросил я. – Я всегда замечаю, когда люди зевают. Это профессиональная привычка.
Она ничего не отвечала, продолжала зевать. Это была полная катастрофа! Неужели я  такой скучный человек? «Уйти, что ли? - подумал я. – Нет, я еще не все узнал».
Я резко оборвал разговор о работе.
- Ну и много вы писем получили? - спросил я.
- Много.
- Сколько?
- Не скажу.
- Почему?
- Не хочу.
- А много у вас уже было встреч?
- Несколько. 
- И ни одного подходящего не попалось?
- Один попался.  Вы  сами дайте объявление.   
- Я не верю в успех.
- А я верю.
- Хотелось бы, чтобы вам повезло. У вас есть мой адрес. Получится или не получится – вы напишите мне  в любом случае. Мне интересно. Хорошо?
- Хорошо.
- Только смотрите, будьте осторожней. У меня есть знакомые, которые вот также посылают письма, а потом совращают девушек и бросают.
Она на мгновение задумалась.
- Меня трудно обмануть. Я полагаюсь на свою женскую интуицию.
- Интуиция, особенно женская, может обмануть. Что, например, ваша интуиция говорит обо мне?
- Что вам не 30 лет, а значительно больше.
- Так! Что еще?
- Что, правильно?
- Нет, мне тридцать лет! –  проговорил я упрямо,  с какой-то злостью. – Просто я выгляжу старше своих лет.
- Мне кажется, что характер у вас…  Мне кажется, что мой характер не подойдет к вашему.
- А какой у вас характер?
- Невыдержанный.
- Пожалуй, в этом вы правы. Я не переношу невыдержанных людей. Они меня раздражают. 
- Я так и подумала.
Ее поведение, особенно зевание, взвинтило меня. Мое самолюбие страдало. Я жаждал сатисфакции. Мне не терпелось выплеснуть на нее ушат колкостей.
- А хотите знать, что говорит о вас моя мужская логика?
- Да.
-   Вы постоянно зеваете. Значит,  вы не очень воспитанный человек, - проговорил я раздраженно. 
Мне хотелось бросить ей в лицо, что она полная  невежа, но я сдержался.  И правильно сделал!  А то бы потом меня замучили угрызения совести. Зачем делать то, о чем потом будешь жалеть, в чем будешь раскаиваться!
- Ну что ж, мне пора идти, - сказал я. – Пишите.
Я пошел на остановку троллейбуса. На душе кошки скребли. «Как я постарел! Ведь тридцать лет мне было еще недавно, всего лишь три года назад.  Помню, как я шел в фотоателье, помню, как ехал в санаторий. И вот теперь мне говорят: «Не тридцать, а намного больше». Я в мать пошел.  Меня старят морщины на лбу и морщинки вокруг глаз».
Через десять дней я отправился на встречу с другой женщиной, тоже Ольгой.  Пришел на место встречи - переговорный пункт и осмотрелся. Увидел лишь одну женщину в синем пальто, в котором должна прийти Ольга. Но она сразу встала в очередь к кабине и из очереди не выходила. Не мог же я подойти к ней и при всех сказать: «Вы случаем не Ольга?»  А вдруг это была не она. Как бы она вытаращила на меня глаза! Я вытащил из кармана своего пальто газету (мой опознавательный знак) и несколько раз прошел мимо этой женщины. Но она никак не отреагировала на меня. Либо это была не моя Ольга, либо я не понравился ей, и она решила не обнаруживать себя. Вышел на улицу и продолжил манипулировать газетой. Если мимо проходила приятная женщина, газета выскакивала из моего рукава, если же ко мне приближалась какая-нибудь дылда или каракатица, газета юркала назад, в рукав.
Смотрю: к переговорному пункту идет преподавательница нашей кафедры Катя, примечательной чертой которой были  едва заметные усики. Впереди нее ехала детская коляска с ребенком. Разговор с нею не входил в мои планы, и я спрятался за колонну. Но она заметила меня, остановилась рядом,  приветливо улыбнулась мне.  Я вынужден был  поздороваться с нею.
- Что ты тут делаешь? – спросила она.
- Пришел позвонить, - соврал я.
- А мой муж защитился, - похвасталась она. – А ты?
- Я нет. Совет еще закрыт. Поздравляю тебя. Ведь это ваш общий семейный праздник.
- Да, всей семьи. - Ее лицо сияло от счастья.
- Поздравляя, поздравляю, - машинально повторял я, искоса посматривая на дверь разговорного пункта. Я не терял надежды, что из нее выйдет женщина в синем пальто.
- Ну ладно, пока, - сказал я.
Она, видимо, не расслышала мои слова или не поняла намек и продолжала стоять рядом со мной. «Черт с нею, с женщиной. Все равно уже прошло пятнадцать минут…» - подумал я.
- Примета есть такая, - сказал я. – Защита диссертации – это к деньгам.
Катя радостно засмеялась, обнажив мелкие синеватые зубы.
  Из вежливости я проявил интерес к ребенку, даже заглянул в коляску.
- Кто это? Мальчик или девочка? – спросил я.
- Угадай сам.
Я промедлил с ответом.
- Все говорят, что это мальчик. А это девочка, - сказала она.
- Вы бы какой-нибудь опознавательный знак повесили. Например, красную ленточку, - посоветовал я.
- Сейчас так не делают.
Она продолжила путь по Ленинскому проспекту. Я еще постоял минут пять и, подавленный,  пошел вверх на остановку, так и  не узнав, приходила ли Ольга на встречу или нет.   
Первые два блина были комом. После второй неудачи я вышел из игры. У меня не было времени на переписку, на встречи с одинокими женщинами. Работа в институте и переработка диссертации поглощали много времени.

Перестройка сознания
Странички из дневника

13.03.2025 г.
Замучила бедность. А причина бедности – разросшийся бюрократический аппарат, мешающий экономике развиваться и поглощающий огромные деньги. Но сам аппарат – порождение монополии: монополии на власть, на истину, на производство и проч. Наше общество – общество невиданной в истории централизации и монополии.  Пусть меня накажут, но я открыто, честно заявляю: я отвергаю систему социализма.
  Меня радует, что процесс децентрализации уже начался и с каждым годом, даже с каждым месяцем он будет нарастать. Не тешу себя иллюзиями, что изменения в обществе будут проходить гладко. Предвижу безработицу, социальные потрясения. Но они меньшее зло по сравнению с застоем, бюрократизмом, тотальной ложью, духовным разложением общества.

27.03.24
В «Аргументах и фактах» прочитал статью о Хрущеве. Статья интересна, но она уже утратила публицистическую остроту. Интересных фактов нет. Есть только оценки различных политических решений. Соглашусь с тем, что Хрущева нельзя рисовать одной краской – ни черной, ни белой. Он фигура противоречивая. С одной стороны, он был самодуром, волюнтаристом, леваком.  С другой стороны, развенчал культ личности Сталина, в какой-то степени демократизировал  советское общество, выпустил из лагерей миллионы политических заключенных, многих из них амнистировал, дал импульс развитию искусства. Благодаря ему, в 60-е годы появились вполне читабельные книги, которые в значительной степени повлияли на мое духовное формирование. Прав Эрнст Неизвестный, поставивший ему памятник на кладбище наполовину из черного, наполовину из белого мрамора. В бытность мою в Москве я видел этот памятник, когда блуждал по Новодевичьему кладбищу.

28.04. 1988
Вечером ко мне заходил Митич. Он побывал на совещании кураторов,  слушал выступление проректора по научной работе Камышенко, который сообщил, что к нему на прием валом  валят студенты и просят освободить их от некоторых преподавателей, предупредил о возможных негативных последствиях этих жалоб и призвал присутствующих учиться работать в новых демократических условиях.
По телевизору была передача о реформе образования. Выступал министр Ягодин, другие начальники. Министр сказал, что зарплату преподавателям будут повышать. Неужели мое материальное положение улучшится?!  Неужели я стану полноценным человеком?!  Не верится.

29.04. 1988 г.

С месяц назад Виктор Кожинов – грузный высокий,  широкоплечий мужчина с наметившейся лысиной, наш комсомольский активист, организатор, деловой человек, -  встретив меня в столовой, предложил мне участвовать в дискуссии, посвященной роману Анатолия Рыбакова «Дети Арбата».  Я согласился.
- Охарактеризуй роман с точки зрения языковых и художественных особенностей, - попросил он.
Эта просьба вызвала у меня досаду. Мне хотелось рассматривать исторический и идейный аспект романа.  Но я не мог игнорировать просьбу организатора дискуссии, серьезно отнесся к просьбе. При подготовке к дискуссии я обращал внимание прежде всего на его лингвистические и художественные особенности. 
Дискуссия проходила вяло. Участники дискуссии высказывали свое отрицательное мнение о романе, в котором, по их мнению, была искажена советская действительность, но спора, полемики не возникло.  Выступления  участников длились долго, были неинтересными. Когда очередь дошла до меня, я сказал, что роман Рыбакова не отличается высоким художественным мастерством: в нем нет ярких художественных образов, его язык довольно примитивен, беден, отсутствуют яркие  художественные детали.
- Этот роман интересен темой, идеей, новизной материала. Но он не оставит след в истории художественной литературы, - заключил я.
Конечно, если бы Виктор не дал мне установку говорить об художественных особенностях романа, я бы вступил с участниками дискуссии в спор, подверг бы критике (пусть даже в мягкой форме) тоталитарный  режим,  отраженный в романе, и, возможно, тогда бы возникла дискуссия.  Но я не мог игнорировать пожелание организатора дискуссии, о чем теперь жалею.
На следующий день после дискуссии Овчинников подошел ко мне и с места в карьер сказал:
- Тебе замечание будет: ты мало говорил.  Надо было побольше сказать.
Его замечание задело мое самолюбие, и я сразу встал в защитную позу.
- Так это же дискуссия, - сказал я. – В дискуссии нельзя говорить слишком долго. Тебе, организатору дискуссии, я тоже хочу сделать замечание: перед началом дискуссии нужно устанавливать регламент, нужно ограничивать время для выступления каждого участника.
Сегодня мы с Ройтманом, преподавателем кафедры литературы, стояли в коридоре института  и оживленно обсуждали вопросы, которые были для нас обоих важны. Когда разговор подходил к концу, к нам подошел Виктор Кожинов и пожал  руку  Ройтману. Меня  он проигнорировал. «Что это с ним? – подумал я с недоумением. – Обижается, что ли?»  Я вспомнил, как несколько дней назад, встретив меня в столовой, он не поздоровался со мной. Но тогда   его  поступок можно было объяснить поглощенностью своими мыслями. Сейчас же он не мог меня не заметить. Я подумал, что зря согласился участвовать в дискуссии, которую он организовал: из-за нее у меня появился недоброжелатель. 
Когда Ройтман ушел, я спросил Кожинова:
- Ты что, обиделся на меня?
- Нет, не обиделся. За что мне на тебя обижаться?
- А что ж не здороваешься?
- Я здороваюсь. – Он протянул мне руку для рукопожатия.
Мы опять вспомнили пресловутую дискуссию. Он опять повторил, что я говорил слишком мало, к дискуссии не подготовился.
-  Да, я кратко высказал свою точку зрения, - сказал я. –  Я выполнил твою установку. Говорил о языке и форме. Что я должен был еще сказать?
Он смягчился, отчасти признав мою правоту.
- Вы, филологи, подвели, не подготовились или  не  пришли. Ройтман обещал прийти, Качалин…
- А причем тут я? – сказал я. – Ройтман и Качалин не пришли, а виноват я, хотя я пришел.
К нам подошла Лидия Петровна, еще какие-то женщины. Мы заговорили о  злободневных публикациях в журналах. Я с восторгом отозвался об экономисте  Гаврииле Попове, написавшем ряд нашумевших на всю страну статей. Кожинов сказал, что   располагает информацией о темной стороне  личности Попова.
- Его нравственный облик далеко небезупречен, - сказал Кожинов. - Когда он был деканом, он смошенничал с машинами, распределил их своим друзьям. 
Меня страшила мысль, что, консерваторы, скомпрометировав лидеров перестройки,  дискредитируют и сами идеи перестройки, которые эти лидеры выдвигают, что может поставить крест на демократизации общества и на экономических реформах. Поэтому я бросился на защиту Попова:
- Сейчас для меня не важно, какой человек по своим нравственным качествам. Кристально честных людей на свете не бывает. Для меня важно, какие взгляды он выражает, к чему стремится.
- А я никогда не шла на компромиссы со своей совестью, - сказала Лидия Петровна взволнованно.
 - А были ли у вас возможности пойти? – спросил я.
- Были, - ответила она. – Я в Узбекистан ездила.
Наши преподаватели ездили в Узбекистан за набором студентов. Администрация узбекских вузов подвергала  наших экзаменаторов большим нравственным испытаниям: им предлагали деньги, чтобы они не мешали набирать студентов, которые заплатили за поступление, в ущерб студентам, которые  хорошо отвечали на экзаменах.  Известно было, что Довыденко, ездивший в Узбекистан несколько раз, хорошо обогатился.
Я хотел возразить Лидии Петровне, но вовремя опомнился: «Зачем мне ее критиковать? Зачем мне наживать новых врагов?   
- Вы, Людмила Петровна, - редкое исключение. Вы кристально честный человек, - сказал я.
- Это звучит как ирония, - проговорила она, застенчиво улыбнувшись.
- Нет, - произнес я твердым тоном. – Я на самом деле считаю вас в высшей степени честным и порядочным человеком.
Мы разошлись по своим делам.
Во мне вдруг вспыхнула обида на Кожинова, который месяц не здоровался со мной.  Я решил в отместку  не здороваться с ним и мысленно исключил его из числа своих добрых знакомых.


Кураторство
В феврале меня назначили куратором группы  студентов первого курса. Моя группа была в целом была неплохая. Все студенты успешно сдали экзамены. Но дисциплина в группе хромала. Разбуженные перестройкой, студенты игнорировали многие общественные, политические мероприятия,  например, не приходили на политинформации, ответственные не готовились  к ним.  Мне хотелось найти с ними общий язык.
В начале марта в вестибюле института я увидел Олю Тронько, старосту моей группы, симпатичную, открытую девушку, приехавшую с Украины.
- Как вы собираетесь провести субботу? – спросил я. – Надеюсь, не все уедут домой. Может, сходим куда-нибудь группой?
- Можно.
- Правда, я не знаю, есть ли что-нибудь в городе в субботу. Мы можем встретиться у меня в общежитии. Поговорим за чашкой чая. Только предупреждаю: комната у меня маленькая…
- Двухместная?
- Да. Так что все мы вряд ли в ней поместимся.
- Поместимся. Ведь не все придут. Многие уедут.
- Давайте встретимся сколько есть…
- Ищите формы сближения? – ироничным тоном спросила Оля.
- Причем здесь формы… -  смутился  я. –  Просто мне интересно с вами пообщаться. Если хотите, я ищу новые форма жизни…
- Хорошо, я поговорю...  Спрошу…
- Я подойду к вам завтра. Узнаю, что вы решите.
«Не зря ли я затеял эту встречу? Не подорву ли свой авторитет, приглашая студентов в свою убогую комнату? – спрашивал я себя и отвечал: - Нельзя подорвать то, чего нет».
Я подготовился к встрече: сделал уборку в комнате, сходил в кафе и купил два торта. 
Вечером ко мне из всей группы ко мне пришли лишь  четыре студентки:  Аня - симпатичная смуглая девушка с родинкой на верхней губе, Лена – дочка нашей преподавательницы Осоковой,  худенькая, веснушчатая девушка с курчавыми волосами, делавшими ее похожей на одуванчик, ее подружка  Галя – скромная, молчаливая смуглая девушка с блестящими черными глазами, и Оксана - довольно крупная, привлекательная девушка со светлыми курчавыми волосами, придававшими ей особый шарм.  Почему не пришли остальные, не знаю: возможно, не хотели меня перегружать, но скорее всего общение со мной их не заинтересовало. Меня особенно огорчило, что не пришла даже староста группы.
Я усадил девушек за стол. Поговорили о жизни группы. Посетовали на то, что дружбы в группе нет, студенты разъединены. Параллельная группа  организовала посещение кафе, а наша не смогла. Я высказал мнение, что у нас в группе  нет лидера, организатора, «вождя», но, чтобы не подорвать авторитет старосты, поспешил часть вины взять  на себя.
  - Да и мне, куратору, не хватает  энергии, твердости, чтобы сплотить группу и  повести ее за собой в даль светлую, - сказал я.
Но я тут же постарался  смягчить свою вину, намекнув и на свою большую учебную нагрузку и на работу над диссертацией, которые отнимают у меня много времени и не дают всецело посвятить себя выполнению кураторских обязанностей.
Я заговорил о политике, о реформах, которые в то время поглощали все мои мысли. Студентки были за то, чтобы кооперативы, недавно разрешенные, прикрыть.  Очевидно, что они повторяли слова своих родителей.  Я защитил кооперативы, попытался доказать, что они  экономически эффективны.  Но мои собеседницы проявили равнодушие к судьбе кооперативного движения. Их вообще мало интересовали вопросы политики. Я заметил, что девушки в любую эпоху остаются девушками: их больше волнуют чувства и отношения, чем социальные катаклизмы.
Когда мы говорили о литературе, пришел Сережа Митич, одетый, как всегда,  безукоризненно.  Я повесил его тяжелую коричневую дубленку в шкаф и усадил гостя  за стол. Он присоединился к нашему разговору.
- Что вы читаете? – спросил он у девушек с металлом в голосе. – Читаете ли вы?
Девушки стушевались, а Сережа наступал:
- Вы не уклоняйтесь от ответа!
Я заступился за студенток:
- Сергей Сергеевич! Вы совсем перепугали моих гостей. Они почувствовали себя как на экзамене.
- Надо читать! -  повторил своим красивым мужественным голосом.
-  Надо. Но сейчас они мои гости.
Девушки были смущены натиском  Митича, но от моего взора не укрылось, что он вызывает у них священный трепет.
Митич  пришел с дежурства (ДНД). Я критически отозвался о народных дружинах.
-  Что могут сделать девушки против хулиганов, насильников, если, не дай Бог, встретят их вечером  на улицах  во время рейдов, во время патрулирования? Ничего, - рассуждал я. - Они сами могут подвергнуться нападению.  Каждый должен заниматься своим делом. Студентки учиться, а милиционеры поддерживать порядок в городе.
 Это были мои мысли, но, высказывая их, я, очевидно, хотел произвести на студенток хорошее впечатление своими либеральными взглядами.
- Ты не расхолаживай студентов, - проговорил Сережа твердым, начальственным тоном. – Не забывай, что тебе самому придется ходить с ними на дежурство.
Я смутился.  Опасение, что мои слова дойдут до декана, вызвало у меня тревогу. 
- Ты прав. Я рублю сук, на котором сижу сам, - сказал я.
Было заметно, что девушкам понравилось чаепитие.  Я чувствовал, что дистанция между мною и студентками сократилась. Но я понимал, что успех нашей встречи - заслуга  Митича, который поразил воображение юных девушек своим суперменским видом. 

К сожалению, встреча со студентками не укрепила дисциплину в группе. В середине марта мои  студенты   ушли с политинформации. Через несколько дней многие  отказались идти на уборку территории. Ко мне подошла староста группы  и  спросила,  как реагировать  на саботаж.  Решили составить список отсутствующих и отдать его в деканат.  Не люблю доносить, но что оставалось делать?  Деканат никак не реагировал на  нарушение дисциплины.
Перестройка сильно подорвала дисциплину студентов. Руководство страны вбросило в оборот новые идеи, но сохранило старые формы и виды работы, которые студенты игнорировали. А мы, преподаватели, должны были отвечать за дисциплину, за явку. 
У меня появилась идея на базе студентов моей группы  образовать дискуссионный клуб. Встретился со студентами, поговорил о моей идее. Четыре человека согласились прийти в субботу на первое заседание клуба, которое  я предложил провести у меня дома.   
Пришли ко мне только три девушки – Оксана, Лена и Галя. Во время разговора  лишь одна  Оксана, уроженка  Житомира, отличница,  держалась естественно, непринужденно. С ней можно было говорить на разные темы. Другие гости: Лена -   божий одуванчик, и ее тихая, застенчивая подружка  Галя, - были скованы и молчаливы.  Поговорили о вчерашнем спектакле, на который мы ходили.  Я не удержался и начал рассуждать об экономике, с которой я был знаком по статьям публицистов.
- А у вас есть хобби, кроме экономики?  - спросила Лена своим детским наивным голоском.
- Есть, - ответил я, смутившись. – Я играю на баяне.
- Поиграйте нам.
Я достал баян и задумался, не зная, с чего начать.
- Ладно, начну, что в голову придет, - сказал я решительно.
В голову пришла песня «То не ветер ветку клонит».  Когда зазвучала эта, пожалуй, самая печальная русская песня, Лена и Галя захихикали. Видно, что им было неловко, но они не могли сдержать смех. Я резко прервал пение.
- Это слишком смешная песня, - проговорил  я, скрывая досаду и раздражение. – Сыграю что-нибудь другое.  Какие песни вы любите?
-  Я люблю украинские народные песни, - сказала Оксана.
Спели  «Цвете терен», которую мы во время совместной жизни часто пели вместе с Тоней - украинкой, имевшей, впрочем, примесь   еврейской и греческой крови. 
 Затем прозвучала  русская народная песня  «Как хотела меня мать».  Завершила наш импровизированный концерт  песня «Катюша».
Девушки съели только по одному пирожному: они берегли свои  фигуры. Я же поглощал одно пирожное за другим.
- Мне беречь фигуру ни к чему.  Возраст не тот, - сказал я.
- Расцвет мужчины начинается в сорок лет, - успокоила меня Лена, а Галя присоединилась к ее мнению. 
- Приятно слышать ваши речи, - сказал я шутливым тоном. – Значит, мой расцвет еще впереди.

В моей группе состоялось, наконец, отчетно-выборное собрание. Оно прошло интересно. Результаты новых назначений заставили меня поверить в коллективный разум. Группа  выдвинула на должности тех студентов, которые способны справиться со своими новыми обязанностями. Комсоргом избрали Таню Репей – девушку серьезную и ответственную.  Я предложил ей выступить с программной речью. Ее речь была короткой и целенаправленной. В заключение я тоже выступил. Моя речь длилась минуты четыре, не больше.
- На прошлом собрании вы высказывали пессимистические мысли относительно нашей группы. Вы говорили, что вы неинтересны друг другу, - начал я. -  На самом деле, это не так. На мой взгляд, все вы очень интересные люди. Почему же вы утратили интерес друг к другу? Я думаю, причина в том, что вы были недостаточно активны. Ведь интересными людьми мы считаем людей действия.  Почему же вы не проявили активности? Думаю, из-за плохой организации. Не было хорошего организатора. Я хорошо отношусь к нашему, теперь бывшему, комсоргу Андрею Бычкову. Но, как говорил, один древний мудрец, Платон мне друг, но истина дороже. Андрей не смог организовать группу. При этом я признаю, что у него есть уважительные причины.  Он готовится к службе в армии,  живет  за пределами Везельска, и дорога из дома в институт и из института домой  отнимает у него много времени. Но факт остается фактом: организация работы группы была плохой.  Я верю в нашего нового комсорга – Таню Репей. Она проявила себя как энергичная, ответственная студентка. Думаю, на своем новом посту она проявит свой организаторский талант. Конечно, можно ничего не делать, можно жить бездельниками. Но тогда надо смириться с тем, вы потускнеете как личности, и никому, даже самим себе, будете неинтересны.

Через неделю Таня Репей  по узкому коридору института шла мне навстречу. Заметив меня, она начала издалека приветливо улыбаться мне. Когда мы поравнялись, она  внезапно потеряла  равновесие, и ее  понесло в мою сторону -  произошел толчок.  Лицо ее покрыла краска смущения. Заметно было, что она  относится ко мне с уважением и симпатией.  Другие студенты моей группы тоже приветливо со мной здоровались.  Очевидно, что моя речь на собрании группы сыграла положительную роль и укрепила мой авторитет.
Но я недолго почивал на лаврах. Скоро мне довелось убедиться в том, что между мною и студентами сохранилась пропасть.
Я предупредил своих студентов, чтобы они остались на занятия кружка по русскому языку. Лично попросил об этом Андрея Бычкова, Таню Репей. Осталась лишь Аня Артющенко и ее подружка. С ними у меня были хорошие отношения. Но вообще отношения с группой ухудшились. Некоторые, например Телитченко, не здоровались со мной.  Их  демонстративное хамство вызывало у меня  досаду, раздражение и даже подавленность. Хотелось спросить их: «Вы что, не узнаете меня?» 
Я понял, что не стоит ждать от работы с русскими студентами  какого-то особого удовлетворения, какой-то самореализации. Русские не лучше узбеков. 
Мне не хватало лидерских качеств, чтобы навести дисциплину в группе. Я не умею подчинять своей воле других людей. Когда некоторые философы (Ницше) приписывают каждому человеку волю к власти над людьми, когда они видят в стремлении к власти сущность природы человека,  они ошибаются. Безусловно, есть люди, которые любят командовать людьми, манипулировать ими. Для них власть -  форма самореализации и одновременно  источник наслаждения. Я же к  власти  совершенно равнодушен и не способен быть руководителем, а тем более диктатором. 

Кафедральная красавица

 Когда шел в дом быта за плащом, на остановке возле рынка встретил Галю  Михайлову – нашу кафедральную красавицу, фаворитку Беловой. Я знал,  что она замужем и хранит верность мужу, но мне захотелось с нею пообщаться. Даже бескорыстное, платоническое  общение с красивыми девушками приятно.
- Тебе не кажется странным, что наши пути снова пересеклись? – спросил я шутливым тоном.
- Не кажется, - ответила она холодно, пресекая мои всякие поползновения на флирт.
- А мне кажется. Встречаемся на улице уж в который раз...
- Я еду к свекрови в Бессоновку. Здесь остановка, - объяснила она свое появление возле рынка. 
Из ее сумки торчала котелка колбасы.
- И гостинцев накупила, например, колбасы по кооперативной цене, - сказал я, проявив проницательность.
- Да, - засмеялась она. -  Туда и муж приедет…
«Красавица, а поговорить не о чем. Ни одной точки пересечения», - мелькнуло у меня в голове.
- Отлично! Не буду мешать, - сказал я и пошел дальше. 
Муж, ее бывший однокурсник, ровесник, постоянно фигурировал в ее рассказах. Не муж, а пуп земли какой-то. Можно было подумать, что это какой-то супергерой. В действительности (я не раз видел его) это был ничем не примечательный мужчина, в прошлом посредственный студент нашего факультета.  Меня поражало, что она с ее красотой выбрала в мужья такого невзрачного, примитивного парня.
Постепенно она перестала восприниматься мною как красавица. Если ты обнаруживаешь, что женщина примитивна, она перестает казаться тебе красивой. 
Вскоре она, видимо, по требованию мужа, ушла из университета. Работала в сельской школе учительницей. Как-то я встретил ее на улице города. У нее отсутствовало несколько передних  верхних зубов. Раньше у нее были прекрасные жемчужные  зубы. Куда они делись?  Может, муж выбил на почве ревности? Но самое поразительное: когда я встретил ее через два года, у нее по-прежнему не было зубов. Может, муж запретил вставлять, чтобы она не привлекала других мужчин? 

Страх

  После возвращения из Москвы меня постоянно терзала тревога, но  в марте меня начал душить настоящий страх. Страх заставлял меня ходить по коридорам института семенящей походкой, разговаривать с коллегами, особенно с начальниками,  раболепным голосом.  Страх, тревога  подавили во мне чувство юмора. Иногда я по привычке пытался  шутить, но мои шутки и остроты были невысокого качества.
    У людей есть разные фобии. Одни панически  боятся высоты, другие – замкнутого пространства, третьи мышей. Предмет моей фобии – начальники. Более всего я боялся, что меня начнет травить Суворова, догадавшись о моей тайной антипатии к ней.  Повод найти было не трудно. Загруженный до отказа, я не успевал делать все, что от меня требовалось.  Например,  я  забыл провести  конференцию, посвященную диалектологической практике.      
Мне хотелось делать заведующей комплименты, говорить приятные фразы. Например, когда она, отдав дань застолью, состоявшемуся после заседания кафедры, собралась уходить уйти домой, мне хотелось сказать ей вслед, вроде бы шутя:
- Берегите себя, Ирина Моисеевна. 
Мои слова могли доставить ей удовольствие, могли настроить на дружелюбный лад по отношению ко мне, но я не сказал их. За дешевую лесть меня осудили бы коллеги. Я  не хотел быть любимчиком,  не хотел никого обходить по карьерной лестнице. Мне всего лишь нужен был покой. Я не хотел стать объектом критики и травли.   
Но не только начальники, но и рядовые члены кафедры вызывали у меня страх. Я боялся изоляции. Мне показалось, что Осокова, Богомазова, Белова со мной не поздоровались. Меня охватила паника. Почему такая метаморфоза? Неужели из-за того, что Лена Осокова вместе со своими однокурсниками приходила ко мне в гости? Может, насплетничала, и теперь ее мать Осокова мутит воду? Но ведь во время встречи я вел себя безупречно. Хором пели песни,  пили чай с тортом, говорили. Да и ушли они от меня рано. Может, есть другая причина? А может, всплыло что-нибудь из старого. Например, то, что я побывал ночью в гостях у Лидии Петровны. Она могла рассказать о моем поступке.  Она не из тех, кто умеет хранить тайну. Марина, учительница 21-й школы, выпускница нашего факультета, рассказывала мне, что Лидия Петровна, которая была куратором их студенческой группы,  выдавала личные тайны студентов  преподавателям, декану. Раз о студентах рассказывала, значит, расскажет и обо мне. Я представлял, как она говорит коллегам с иронией, с горящими глазами: «А я не ожидала, что Осколецкий способен на такие решительные поступки». «Какие поступки?» - спрашивают у нее. «Набросился на меня, как тигр». 
Я пытался себя успокоить: «Даже если расскажет, что тут такого! У меня же не было с нею секса. А если бы даже и был. Что тут страшного! Я же одинокий мужчина. Мне нужна женщина.  Я никому не изменяю».
Рождались другие версии: «Может, мое письмо в «Службу знакомств» стало достоянием общественности, попав к кому-нибудь из знакомых». Эта мысль приводила меня в ужас. Я понимал, что драматизирую события. Я пытался себя успокоить. «Кому какое дело до моей личной жизни. Ничего постыдного нет в том, что я обратился за помощью в «Службу», - убеждал я себя. -  Ведь я человек одинокий, неженатый. Может, я собираю материал для романа или для статьи об одиноких людях, и мне надо изучить все круги ада, через которые проходят одинокие люди».
В конце марта  на душе у меня был мрак. У меня было такое чувство, что коллеги объявили мне бойкот. Но за что? В голову пришла версия. На конференции я сказал, что первокурсникам не поставишь двойку, даже если они ничего не знают,  так как если поставишь, спросят: «А вы с ним дополнительно занимались? Нет? Плохо работаете». «Надо заниматься дополнительно», - возразила мне  тогда Осокова. «Да, но на дополнительные занятия время не планируется. Так что заниматься надо в личное время, - сказал я ей. – А его при нашей нагрузке немного».  Со мной вроде бы согласились. Почему же тогда бойкот?
Мне казалось, что и ассистенты стали меня сторониться.  Я уже готов был сорваться, взвинтиться, пойти в разнос, но голос разума  шептал: «Успокойся, не драматизируй события.  Пока открыто еще никто не выступил против тебя».
Чтобы развеяться, сходил в кино. Домой возвращался через центральный парк. В голову лезли новые версии.  Я не выдержал пытки. «Все, позвоню Богомазовой, - решил я. – Прямо спрошу».
Позвонил ей из телефона-автомата, висевшего на стене института. Трубку никто не взял. Из института вышел Кожин в кожаной куртке. Я пропустил его мимо, но потом решил догнать: «Вдруг он знает причину бойкота!»
- Был на партсобрании, - сказал Кожин. – Собрание открытое.
Я спросил, как у него со временем.  Его неопределенное мычание говорило о том, что времени у него для меня нет.  Я отстал от него. Его черная мешковатая куртка поплыла в сторону магазина. Я же вернулся к институту, чтобы встретить Богомазову: как  член партии она должна была быть на собрании. Я не ошибся. Вскоре она вышла из дверей центрального корпуса. Я подошел к ней.
- Я вас как раз жду, Любовь Ивановна, - сказал я. – У меня такое чувство, что вы на меня обижаетесь.
- За что? – удивилась она.
- Не знаю точно. Может, ляпнул что-нибудь.
Появилась Лидия Петровна.
- А там вас Осокова ждет, - сказала она Богомазовой с улыбкой, показав рукой на здание института. 
- Так мы же на улице договорились встретиться! – ответила ей Любовь Ивановна и  снова обратила взор в мою сторону.
- Может, на конференции я неуместно сказал  о личном времени ассистентов, - сказал я.
- Не помню. Вы не думайте об этом, - успокоила она меня.
Подошла Осокова. Мне показалось, что она посмотрела на меня доброжелательно.
Они направились на остановку. Успокоившись, я пошел домой.
«Трус ли я? – думал я. – Нет. Если бы бойкот был  реальностью, то последствия могли быть серьезными. Я не выдержу изоляции».
Вечером я думал, что вокруг меня одни враги, что у меня нет ни одного близкого человека.  Жить  не хотелось. Я обратился к богу с просьбой: «Господи, возьми меня к себе, когда я буду спать. Чтоб без боли. Сделай так, чтобы я заснул и не проснулся».

На следующий день выяснилось, что никто не собирался объявлять мне бойкот.
Богомазова тепло улыбнулась мне. Осокова говорила со мной по-дружески. Мы обсуждали с нею дела моей группы, судьбу кружка русского языка. Она не советовала мне формировать кружок из узбеков, так как со следующего года я буду  работать только на русском отделении.
Преподавательницы: Валя Баньшина, Таня Старикова –  пошли со мной в столовую.  Более того, к нам присоединилась даже Дорожняя, которая ненавидела меня и раньше всегда избегала моего общества. 
За столом  шел общий разговор. Мы говорили  об одиночестве и о дружбе. Я сказал, что все люди одиноки, а если они не чувствуют себя одинокими, значит, они тешат себя иллюзиями.
- Нет, некоторые люди не одиноки, - возразила Валя.
- Это тоже иллюзия, - хмуро  вставила Дорожняя.
Валя высказала интересную мысль (не свою, она кого-то процитировала):
- Дружба может выдержать испытание трудностями, но не может выдержать испытание успехом, удачей и счастьем.
Я согласился с нею и сделал умозаключение:
- Зависть и чувство превосходства  – главные враги дружбы.
Вале было лет двадцать шесть. В то время она была одна из немногих, с кем я хоть изредка перекинуться парой слов.
Правда, обед мне пришлось заканчивать в одиночестве - сначала ушла Дорожняя, а чуть позже зал покинули остальные  мои компаньоны. Но причина состояла не бойкоте, а в количестве блюд, которые я набрал себе (раза в два больше, чем остальные). 
Через несколько дней мне показалось, что Любовь Ивановна снова проявила ко мне недоброжелательность. Кого-то надо было послать  работать в специализированную школу.
- Пусть Николай Сергеевич идет! - проговорила Богомазова.
Мне показалось, что ее тон жесткий, холодный.
- Я бы пошел, но открыли Совет. Мне надо готовиться к защите,  - сказал я. 
- Да это не сейчас, - сказала Осокова. – Это в сентябре. Возьмете класс…
Я  пытался себя успокоить: «У всех есть враги, есть недоброжелатели. Почему у меня их не должно быть? К ним надо привыкнуть. Враги совершенствуют нас, делают жизнь интересней. Что они могут мне сделать? Разбить в пух и прах мои занятия и  не рекомендовать диссертацию к защите. Но надо уметь держать удар. Моя тактика: прочная защита. В крайнем случае поменяю  работу. Могу уйти в школу учителем или на консервный завод грузчиком».

   Несомненно, психика у меня была сильно расстроена. Я неадекватно воспринимал реальность.  «Откуда взялся этот страх? – спрашивал я себя в дневнике и отвечал:    «Думаю, причин несколько. Первая причина – моя тотальная зависимость от начальников и частично от коллег, ведь они могут отравить мне жизнь, могут организовать травлю против меня, могут превратить меня в изгоя.  Меня загрузили разными общественными поручениями: я и куратор студенческой группы, и руководитель кружка по русскому языку, и  ответственный  за поездку преподавателей в Прохоровский район с лекциями, и руководитель двух групп непрерывной педагогической практики и т.д. При этом мне надо перерабатывать диссертацию, вести занятия. Я не успеваю выполнять все поручения, распыляюсь, что-то упускаю, что приводит к постоянным стрессовым ситуациям и страху быть наказанным. Например, сегодня я обнаружил, что  не провел конференцию, посвященную диалектологической  практике, за которую я отвечаю на факультете. Сейчас, когда я закончил аспирантуру, но не защитил диссертацию,  степень моей зависимости от руководства высока как никогда.  Начальники могут выгнать с работы, могут на заседании кафедры не рекомендовать мою диссертацию к защите (диссертация и в самом деле слаба). Куда я пойду? Кем смогу работать?
Вторая причина  - мое пролетарское происхождение, отсутствие какой-либо поддержки сверху. Правда,  Петя Проскурин из крестьян, а держится молодцом. Никого не боится. Ему не мешает происхождение. Третья (основная) причина моего страха – тяжелая наследственность. Моя мать, штукатур, панически боялась людей. Она даже с работы ушла, чтобы не контактировать с людьми.   

Возникла слабая надежда, что люди шарахаются от меня из-за запаха антимоли, которым я пропитался в своей комнате. Я не исключал так же, что «психоз» у меня начался из-за того, что я сам надышался антимолью. 
Я вымыл пол в своей  комнате и выбросил  таблетки антимоли из шкафа. 
Мне было интересно, испытывают ли другие люди  страх.
  Как-то после прогулки мы с Митичем зашли ко мне домой, пили чай с булкой.
  - Сережа, ты испытываешь страх? - спросил я.
- Испытываю, - признался он. 
Ему стало не по себе от признания. Он поспешил внести коррективы в свой ответ:
- Боюсь, потому что завишу.
- Наверно, все зависят, - сказал я, вспомнив о своих страхах и борьбе с ними.
- Да, конечно, все мы зависим. Даже Горбачев, - сказал он. – Но на улице я никого не боюсь.
- Что удивительно: любого  из тех, кого мы боимся, физически ты мог бы уничтожить.
Сережа подхватил эту мысль и долго говорил о том, что мог бы раздавить любого.
Тот факт, что даже Митич испытывает страх, значительно ослабил мой комплекс неполноценности, вызванный осознанием своей трусости.
В поликлинике мне встретилась Татьяна – женщина лет сорока, рыжая, рыхлая, с грубоватыми чертами лица, с которой я познакомился в Москве, куда она приезжала прикрепляться к кафедре института, где я учился.  Она болтала без умолку. Я спросил у нее, боится ли она начальства, людей.
- Раньше боялась, - сказала она. – Но я вытравила в себе страх, когда мне было восемнадцать лет. Я сформировала у себя бойцовский характер и теперь мне все нипочем.
Я знал, что она находилась в состоянии войны с администрацией и со многими преподавателями. Например,  недавно она открыто выступила  против присвоения  звания доцента Мазуренко. По ее мнению, он был недостоин: у него было слишком мало публикаций, на него жаль тратить государственные деньги». 
«Интересно, смогу ли когда-нибудь выдавить из себя страх? – думал я. - Смогу, но только в том случае, если мне удастся дописать и защитить кандидатскую диссертацию, стать кандидатом наук. Кандидатская степень радикально изменит мое положение в институте и в обществе. Она повысит мою зарплату, и я смогу купить приличную одежду, она даст мне право бороться за квартиру».
 
Надежда Григорьевна

С нею я познакомился с нею еще в январе на собрании, посвященном  непрерывной педпрактике студентов.  Это была невысокая, крупная женщина с пышными рыжими волосами,  полноватыми ногами, широкими бедрами. Она была симпатична и сексапильна. Ее романтический облик немного портили  золотой зуб,  придававший ей мещанский вид, и  ядовито-голубой цвет глаз (было такое впечатление, что ее глаза фосфоресцировали). Тем не менее она мне нравилась. 
- Тяжело жить в пустыне общежития, - признался я ей.
- Да я вас понимаю, - сказала она с подчеркнутым сочувствием,  но в ее взгляде я не заметил личной заинтересованности в своей персоне и мысленно поставил на ней крест как на женщине.
Судьба свела нас через три месяца. Мы пришли в школу  на конференцию, посвященную завершению непрерывной педпрактике. Перед заседанием Надежда Григорьевна предупредила меня, что  у одной авторитетной учительницы – Татьяны Петровны - есть  претензии ко мне и другим преподавателям. 
Я был убежден, что Надежда Григорьевна не испытывает ко мне симпатии, но, предупреждая меня об опасности,  она неожиданно сильно прижалась ко мне своей большой грудью. Это прикосновение  вызвало у меня легкое головокружение, и я подумал, что, возможно, я ей интересен.
Я поблагодарил ее за предупреждение.
- Предупрежден, значит, вооружен, - сказал я и отправился на поиски злой учительницы, чтобы нейтрализовать ее.   
Меня назначили  председателем конференции. Я попытался перепоручить свои председательские полномочия  Надежде Григорьевне, так как она уже была кандидатом наук, но она убедила меня в том, что именно я как руководитель практики по русскому языку  должен заняться этой работой.
Из школы  мы возвращались вместе. Какое-то время мы шли рядом, но   постепенно она, перешагивая или обходя лужи, стала  отставать от меня. У меня возникло подозрение, что она хочет избавиться от моего общества.  Я предположил, что она, одетая в добротное пальто, шерстяную шапочку,  новые кожаные сапоги, по всей вероятности, стыдится идти рядом со мной из-за моего поношенного пальто и замызганной кроличьей шапки, так как  моя одежда могла ее скомпрометировать. Меня обожгла обида, и я ускорил шаг.  Не в моих правилах кому-либо навязываться. Я оторвался от нее, но ей, видимо, стало стыдно за свой  снобизм - она догнала меня, и мы снова пошли рядом. 
Она спросила у меня о моей работе. Я сказал, что наша кафедра поделилась, и я  выбрал работу с русскими студентами. Она стала защищать узбеков, с которыми она тоже работала:
- Это удивительно гостеприимные добрые люди, уважающие старших.
-  Не спорю, - сказал я. -  Но я  хочу послужить своему  народу. Извините за высокие слова.   
- Действительно, высокие слова, - проговорила она. Было заметно, что моя фраза ее покоробила. 
Мне стало стыдно за свой неуместный пафос, и я попытался нейтрализовать неприятное впечатление, которое он произвел на спутницу.
- Мы стали бояться высоких слов, - сказал я, - потому что их опошлили. Но теперь, когда в  нашем обществе наметились демократические перемены, они перестали меня коробить.
- Среди русских студентов есть меркантильные люди, - сказала она.
- Есть. Ну и что? Среди кого их нет? Студенты-узбеки тоже не идеальны. 
Она, педагог, заговорила о мотивации поступков.
- Будете ли вы  учитывать ее в своей работе? – спросила она  меня в упор. – Важна ли она для вас?
- Конечно,  важна, - заверил я спутницу. -  Буду учитывать.   
Мой ответ удовлетворил ее.
- Сегодня настоящая весна, - сказала она.
- Да, душа радуется.
Она рассказала, как в детстве весной упала в лужу.  Она шла по залитой талой водой дороге. Когда переходила улицу, до нее донеслось, что ребята-подростки говорят о ней. Она все силы приложила к тому, чтобы не посмотреть на них. Ее тело было так напряжено, что она споткнулась и упала в лужу.
- Нужно отдать должное этим ребятам: они не засмеялись, - сказала она.
-  Мы, мужчины, смотрим  на всех молодых встречных женщин. А  вы, женщины,  смотрите на встречных мужчин? – поинтересовался я.
- На каких?
Я увидел, что навстречу нам идет солидный мужчина в черном пальто. Это был директор школы, в которой мы проводили конференцию.
- Ну, например, как наш директор… -  сказал я и  показал глазами на солидного мужчину.
- Я  его другим представляла, - проговорила она разочарованно и продолжила:
- Если это люди, близкие мне, то, конечно, хочется посмотреть, а если нет, то не смотрю.
Мы дошли до остановки.
- Пойдемте пешком, - предложил я.
- До института?
- Да. Ведь погода чудесная.
Она готова была согласится, но, вспомнив, что  в парке, через который нам предстояло идти, много воды, передумала.
Подъехал автобус.
- Поедем, почти пустой! – воскликнула она. Но я отказался от этого предложения. Она уехала, а я пошел пешком. В парке действительно было много воды. Мои ноги промокли. Но я не пожалел, что  не поехал на автобусе.  Что мне было делать  в общежитии? Нечего.  А так я хоть прошелся по весеннему городу.
Я уже никогда не приближался к Надежде Григорьевне. Не пытался подружиться с нею. Мои приветствия при случайных встречах с нею были холодными и официальными. Я помнил, как она пыталась избавиться от моего общества, и обида на нее, как заноза, прочно засела в моей душе, в моей памяти. Не исключаю, что она руководствовалась другими мотивами, когда отставала от меня. Например, она сама могла стесняться меня, не зная, о чем со мной говорить.  Ведь она, если судить по ее детскому воспоминанию, застенчивый человек. Но с собой я уже ничего мог поделать.

 
Бывшая однокурсница

В диетической столовой, куда я пришел раньше обычного, до меня донесся радостный крик: «Коля!». Моя голова рефлекторно повернулась на крик, и я увидел свою знакомую, но не сразу вспомнил, из какого периода эта женщина. Спустя полминуты разговора я понял, что это моя бывшая однокурсница.  Она училась в другой группе, ее фамилию я не вспомнил (позднее, заглянув в альбом выпускников, установил, что она была Шапошниковой), но личность ее четко всплыла в моей памяти,  хотя она и изменилась за последние восемь лет. 
Она с подносом подошла к моему столу.
Простая, деревенская, доброжелательная,  она была из тех женщин, которые не отличаются яркостью, броскостью, красотой,
но  создают семейный уют, семейное счастье и добросовестно выполняют свои профессиональные обязанности.
- Ты где сейчас? – спросила она.
- В пединституте.
  Она показала глазами на мальчика лет восьми,  сидевшего за соседним столом вместе с незнакомой мне женщиной.
- Подрастет – в институт поможешь поступить, - сказала она полушутя, полусерьезно.
- Твой сын?
- Да. – Ее лицо осветила счастливая улыбка. 
Я, наконец, проглотил кусок хлеба, который мешал мне разговаривать и сказал:
- Садись, посиди со мной минуту.
Она поставила поднос с блюдами на соседний стол, за которым расположились ее спутники, и села рядом со мной.
- Кого ты из наших видел? – спросила она.
Я сказал, что чаще всего встречаюсь с Сережей Митичем.
- Он еще не женился?
- Нет.
- Я работала когда-то в Красногвардейском районе, а он в соседнем Новооскольском. Часто пересекались. Так он когда поздоровается, а когда нет.  Ты же знаешь, какой он.
Я знал. Сережа был учеником Печорина (Лермонтова).  Его страстью были контрасты в отношениях. Сначала он демонстрирует человеку приветливость, симпатию, дружелюбие, но спустя какое-то время меняет их на холодность, равнодушие, безразличие. Потом снова излучает симпатию, приветливость и т. д. Человек, которым он манипулирует, как собака Павлова, которую обманывают, приходит в состояние сильнейшего стресса.
Но я не хотел переводить разговор на Митича, не хотелось поддерживать ее критику. Во-первых, мы с ним часто общались в последнее время, и мне не хотелось портить с ним отношения (содержание нашего разговора могло дойти до него). Во-вторых,  несмотря на свои недостатки, он  – яркая, оригинальная,  колоритная личность, находка для психолога и писателя. 
- Кого ты еще встречаешь? – спросила Шапошникова.
Я рассказал ей все, что мне было известно о наших бывших однокурсниках.
Мы обменялись еще некоторыми новостями.
- Пойду, - сказала она. А то не успею.  Я учеников привезла. Работаю в Яковлевском районе. Была завучем, но теперь ушла в рядовые.
Я понимающе кивнул головой:
- Иди, иди, конечно.
Она села за свой стол и начала торопливо есть.  Я доел блюда, оделся и повернувшись к ней сказал:
- До свидания. Всего тебе хорошего.
- Тебе тоже, - ответила она.
Я вышел из столовой. С неба падал сырой снег. Везде грязь, слякоть.  В библиотеку передумал идти, пошел в общежитие. 


Новый удар судьбы

В середине марта раздался стук в дверь моей комнаты. Подумал, что стучит Алла, кастелянша, с которой я договорился о смене постельного белья.  Открыл дверь и увидел Веру Алексеевну – бывшую тещу.  На ее лице  вспыхнула смущенная улыбка.
- Что, не ждал? – спросила она.
- Не ждал.
У нее была красивая женственная фигура,  довольно молодая кожа, светло-голубые глаза. Несомненно, в молодости  она была привлекательной женщиной. Не зря ее ревновал муж и один раз даже в пьяном виде ударил по голове крышкой погреба.   
Ее  визит меня искренне обрадовал.  С нею можно было поговорить о Саше, узнать о жизни бывшей жены.
- Заходите, - сказал я, - садитесь.
Она отказалась снять пальто,  отказалась от чая.   
- Я спешу.  Принесла тебе фотографии, - сказала она и передала мне альбом с моими фотографиями.
- Спасибо. А я, честно говоря, уже и забыл о его существовании.
Я  отложил альбом в сторону и усадил ее за стол.
- Ну как вы поживаете? – спросил я.
- Ничего, хорошо. Ты спрашивай, что тебя интересует. Я отвечу.
Выражение ее лица подтверждало ее слова.
- Ну хорошо, тогда расскажите о самом главном. Как там Саша поживает?
- Хорошо. Недавно переболел. Не ходил в школу. Тоня ему сказала: «Не ходи».
- Мне хочется с ним встретиться, а на улице сырость. Саша может простудиться.
Вера Алексеевна мялась.
- Со встречей надо повременить. Ему будет тяжело. Он не может разрываться между вами. Ведь он с ним разговаривает. О технике много говорят.
Я почувствовал, как комок подкатил к  горлу.
- Не могу, - сказал я. –  Привык, что у меня есть сын…
Видимо, вид у меня был жалкий, и бывшей теще стало меня немного жаль.
- Я понимаю…. Но нужно подумать о нем. Это его травмирует. Он же такой умный! Он все понимает. Если бы ты был ему безразличен, то он бы не переживал.
Я вспомнил, как он уговаривал меня вернуться в семью, к ним, когда уже после развода мы встречались с ним в Славянске, и у меня защемило сердце.
- Я понимаю, - сказал я. – А как он?
- Я спрашивала у него, будет ли он встречаться?  Он сказал, что ему будет тяжело.
- Значит, он сам сказал… - произнес я с горечью, упавшим голосом.
- Я же врать не буду.
- Я вам верю.
Из коридора донесся крик Аллы:
- Осколецкий!
Не знал, что делать.  Я рисковал остаться без свежего белья.
- Я быстро, - сказал я Вере Алексеевне. – Я вас провожу.  Договорим.
Я схватил грязное белье и побежал в  каптерку.  Поменяв белье, вернулся к бывшей теще, и мы пошли вместе на троллейбусную остановку, по пути продолжая вести разговор о сыне.
- Раз он сам хочет, то встречу можно отложить. Все равно он когда-нибудь он вернется ко мне.
Глаза  Веры Алексеевны широко открылись от испуга. Видимо, она подумала, что я собираюсь взять его к себе на воспитание.  Я поспешил уточнить:
- Я имею в виду «захочет со мной встречаться, вернется ко мне духовно, станет моим другом».
Она успокоилась.
Мне хотелось расспросить о жизни Тони, но я постеснялся.
Подъехал ее троллейбус.
- Передавайте привет Саше, если можно, конечно.
- Передам. Он знает, что я к тебе поехала.
Вечером рассматривал старые фотографии: Тони, Саши,  совместные фото  - и обливался горючими слезами. «А ведь я  мог бы жить с ними, - думал я. - Мог. Но для этого надо было отделиться от тещи. С нею наша семья была бы в любом случае обречена».
Почему-то она считала меня плохим  мужем, недостойным ее  дочери, но я до сих пор не знаю почему. Не пил, не курил,  получал повышенную стипендию, работал сторожем, совмещая учебу с работой,  приносил в семью деньги.  Что же ей не нравилось во мне? Она никогда не говорила, не уточняла.  А я почему-то не требовал разъяснений.
Возможно, ее возмутило во мне то, что я долго  отказывался жениться на Тоне. Обрек ее на аборт.  Но ведь Тоня была старше меня на два года. Мне был двадцать один год, когда возникла необходимость в женитьбе в первый раз.  Я учился на ПО. У меня не было источника заработка. Мне нужно было учиться, а не качать ребенка.  Я не был готов к браку. А Тоня была опытной женщиной. Мне уши прожужжали о ее сексуальных приключениях.  Мне нелегко было решиться на женитьбу.  Неужели она этого не понимает? Тем более я  все  же женился на ее дочери. Мы прожили с нею в браке четыре года, и не я был виновен в разводе.
На следующий день я  проснулся в пять часов утра от сильной головной боли. Отчего возникла боль – от магнитной бури или от вчерашних грустных размышлений во время  просмотра старых фотографий – я не знал.  Выпил таблетку цитромона – не помогло.  Мучила тошнота. Выпил вторую  - боль стала стихать. В голову полезли мысли о прошлом, о своей семейной жизни.  Была у меня семья: хорошая жена, сын. А теперь нет никого. В памяти всплывали различные эпизоды из нашей семейной жизни, но теперь в воображении я вел себя иначе, чем тогда, в прошлом. Например, я вспомнил такой эпизод, который произошел в начале нашего брака. Тоня прижимает мою голову к своей груди и говорит: «Где ты найдешь еще такую, как я?» Тогда я промолчал, но подумал: «Найду и получше». Но теперь, в воображении, я сказал ей: «Конечно, никогда и нигде. Ты лучшая женщина на свете. Жены лучше, чем ты, ни у кого нет. Ты самая красивая, самая умная, самая сексуальная. Можно я тебя поцелую?». «Можно, - отвечает она. «Я хочу целовать тебя всю. У тебя самые красивые в мире ноги, самая красивая попка, самая красивая грудь».
Воображение рисовало  бурную  любовную сцену,  но реальность была печальна – меня пронзало чувство одиночества, грусть и обида. 
Когда я умывался, я увидел в зеркале  свое осунувшееся лицо. Мои глаза впали, под глазами обозначились синие круги, а вокруг глаз – морщины. «Плохи мои дела», - думал я.
«Я  не буду  общаться с Сашей, раз он сам не хочет, раз ему тяжело, - решил я. -  Я не буду писать ему. Только ко дню рождения пошлю ему подарок и напишу: «Поздравляю тебя с днем рождения, сынок. Будь счастлив. Если захочешь со мною встретиться, напиши мне, ты знаешь мой адрес. Я верю, что когда-нибудь ты захочешь со мною встретиться. Сколько времени пройдет, когда у тебя появится такое желание, я не знаю. Но я уверен, что когда-нибудь это время придет».

Визит тещи, которая запретила мне встречаться с сыном, вывел меня из состояния психического равновесия. Я был взвинчен, зол и обижен  на всех. Если бы теперь в комнату ко мне зашел сосед  и, как в прошлый раз, дернул бы меня за галстук, он бы не вышел из комнаты живым.  Я бы его, негодяя,  прибил. Он бы кровью умылся.
Саше я решил не писать. Что делать? Такова жизнь. Я получил новый удар судьбы. Уж как она, моя судьба, глумилась надо мной! Чего только я не пережил – и смерть родителей, и развод,  и тотальную бедность, а теперь лишился общения с сыном.

 
Незнакомка

  В середине  марта я пришел в диетическую столовую, сдал пальто в гардероб, в старом сером пиджаке поднялся на второй этаж и встал в длинную очередь. Передо мною стояла девушка. Невысокого роста, стройная,  с  тонкой талией, большой грудью, милым лицом, она полностью соответствовала моему идеалу. У меня от волнения даже в животе закрутило. Видимо, это запорхали бабочки. Но, присмотревшись к ней внимательно, я определил, что она слишком молода, что ей лет семнадцать- восемнадцать, и понял, что она не моего поля ягодка.
В руках у нее была кипа талонов.  Она спросила повариху, стоявшую за стойкой, нельзя ли на эти талоны набрать тархуна в бутылках. Оказалось, что нельзя.
Срок годности талонов истекал и, чтобы они не пропадали, девушка набрала много еды. Она  поставила поднос на свободный  стол, сняла пальто, положила его на соседний стул. У меня и в мыслях не было садиться рядом с нею. Я окинул взором зал: все столы были или заняты, или завалены грязной посудой.  Пришлось присоединиться к девушке.
Я сидел гордо, с некоторым пренебрежением жевал пищу и даже отводил взгляд от девушки, чтобы она не подумала, что я ее преследую. Но потом мне стало интересно, в какой организации она получила талоны в эту столовую. Я спросил. Она назвала. Голос ее звучал приятно, мило, женственно. Она смотрела на меня с интересом и симпатией.
- Там работает моя мама, - пояснила она.
- А… А  я думал, что вы работаете, - сказал я.
Я еще раз внимательно посмотрел на ее милое юное лицо. «Да она еще школьница!» - подумал я огорченно.
- Я работаю в другом месте, - поторопилась сказать она, бросив на меня понимающий взгляд.
Я решил перевести разговор на другую тему. 
- Смотрели телемост с Англией? - спросил я.
- Нет, не смотрела. По вечерам я работаю. Я не смотрю такие передачи. Я в них ничего не понимаю.
- Уж пора понимать, - сказал я с напускной фамильярностью, стараясь скрыть чувства, которые она у меня вызывала. – Сколько вам лет?
- А сколько дадите?
- Восемнадцать.
- Правильно!
-  Что там может быть непонятного?  Я уверен: вы понимаете, вы просто не принимаете, - сказал я.
- Я смотрела раньше. Мы так не понимаем друг друга. У них все неправильно.
Она имела в виду  западные капиталистические страны.
- У нас много стереотипов, - сказал я авторитетно. 
Неожиданно она перевела разговор на другую тему.
- Посмотрите, какое красивое платье, - сказала она, показывая глазами на свое элегантное, подчеркивающее красоту ее фигуры платье. – Я его на заводе купила. Другие не хотели брать. Настоящие дураки.
- Изумительное платье, - согласился я.
«Какие бы политические события, революции не происходили, женщины в первую очередь думают о своей внешности», - подумал я. 
У меня не было аппетита. Я даже не доел второе блюдо, мясо в горло не полезло. Такое со мной произошло впервые в жизни. В былые времена моя влюбленность никак не отражалась на моем зверском аппетите.
  Мы встали из-за стола.
- Спасибо за общество, - сказал я.
- Пожалуйста, -  улыбнулась она.
Она надела пальто и стала еще прекраснее. Ее поднос поплыл на ленту. Мой поднос последовал за ним. «Продолжить ли разговор или отстать? – промелькнуло у меня в голове. – Нет, не могу.  Слишком молодая».
Она подошла к зеркалу, посмотрелась в него. По ее виду было заметно, что она поджидает меня. Но я струсил, не подошел к ней. Я побоялся, что, увидев мое потрепанное серое пальто,  она  проникнется ко мне презрением.  Она вышла из столовой, а я не решился идти за нею.
Когда она исчезла, меня охватила злость и досада на себя: «Почему я  не проводил ее, не предложил ей встретиться. Ведь она явно проявляла ко мне интерес.  Почему бы не попытать счастья? Жалкий трус!».
Я решил во что бы то ни стало  исправить ошибку.  Я часто ходил  в диетическую столовую в надежде встретить Незнакомку,  но она  там больше ни разу не появилась.





Митич

Пили с ним чай и говорили о факультетской жизни. Он возмущался наглостью завхоза, по совместительству студента-заочника нашего факультета, которого привел на заседание кафедры литературы Рощин.  Завхоз занял место в центре стола. Кожину, которого назначили заведующим кафедрой,  не хватило места, и он ютился где-то на краешке стола. А завхозу и дела нет. Он ел и пил вместе со всеми.
Когда Сережа собрался уходить, я подал ему его дубленку и сказал:
- Пора менять. Я уже недели три назад сменил зимнюю одежду на весеннюю. Хожу в осеннем пальто и фуражке.
- Ну если ты говоришь, то сменю, - сказал Сережа красивым, деланым голосом, широко, делано улыбнувшись.
 
Через неделю я зашел в институтскую столовую, встал в очередь. Неожиданный сильный толчок в плечо чуть было не сбил меня с ног. Я вздрогнул от испуга, и меня пронзила вспышка гнева. Повернул голову назад: позади меня стоял Митич с самодовольным выражением лица.  Я с трудом сдержался, чтобы не сказать ему  резкость.  Мне не хотелось с ним ссориться, но его фамильярность меня коробила.  Пора было бы ему уже  покончить с подростковыми замашками. Ему было двадцать девять лет, а он  самоутверждался с помощью физической силы. Видимо, в детстве его притесняли ровесники.
- Сережа, не боярское это дело – товарищей пугать, - сказал я ему. – Не забывай, что ты рафинированный интеллигент.
   Домой возвращались вместе.
Он поделился со мной впечатлениями о последних событиях своей жизни. 
Он, старший лейтенант запаса, ходил на курсы военной переподготовки.  Группа была на стрельбище. Рука моего приятеля была тверда, когда он целился в мишень. Из пистолета он выбил двадцать семь очков, а  из автомата Калашникова  двадцать из тридцати возможных.
 
Я пригласил его к себе. Мы пили чай с булкой. Разговор не клеился. Он смотрел по телевизору футбол, а я читал газету – статью о семье и разводах. 

Он пришел ко мне в конце марта вечером. Увидев у меня на полке том Эйхенбаума, он стал просить, чтобы я подарил его ему.
- Зачем он тебе? – уговаривал он.
Мне стоило большого труда убедить его в том, что мне самому нужна эта книга: ведь я веду ЛАТ.
На самом деле, причина нежелания расстаться с книгой Эйхенбаума была другой. Меня по-прежнему интересовала литература, и я регулярно читал и перечитывал книги по литературоведению. Я не терял надежды когда-нибудь писать работы в литературоведческом ключе. 
 
 Через неделю Сережа зашел ко мне, позвал на прогулку. Мы направились в центр. Сережа заходил в разные магазинчики, подолгу стоял в очередях, долго копался в вещах, чтобы найти себе что-нибудь нужное.  Ожидания длились по пятнадцать, двадцать минут. Я изнывал от скуки и нетерпения. Мой товарищ совершенно не считался с моими интересами, моими чувствами.
Во время прогулки встретилось много знакомых. Один из них - инженер-толстячок, с которым в декабре я лежал в больнице (ему тоже сделали какую-то операцию). Он сидел за рулем в легковом автомобиле.  Когда он разговаривал со мной, на его лице сияла  счастливая улыбка: так приятно было ему меня видеть. Мне тоже стало приятно: прошло уже три месяца после моей выписки, а он меня помнит, радуется встрече со мной.



Как я свалял дурака

Когда я зашел в общежитие, ко мне подбежала студентка-узбечка с пятого курса – стройная, красивая девушка, которая  при встрече всегда приветливо улыбалась мне. Звали ее, кажется, Джамиля.
- Николай Сергеевич! – обратилась она ко мне. – Проведите меня в общежитие. Я к подруге иду. Скажите вахтеру, что вы проводите со мной консультацию.
Понимаю, что она толкает меня на авантюру, но и отказать ей не могу. Чтобы  не обмануть ее ожидания, пришлось обмануть Петровну – пожилую, но энергичную вахтершу. Бросив на меня подозрительный взгляд, она пропустила девушку. Студентка полетела на верхние этажи, а я свернул навело, в свое крыло. Зашел в свою комнату, а на душе кошки скребут. Ведь ясно, что она пошла не к подружке, а к другу. Я ее уже не раз видел в общежитии. Она похожа на наркоманку. Ее наркотик – парень.
Через час я пошел на кухню, чтобы поставить чайник. Навстречу шла Петровна.
- Что же вы не консультируете? – спросила она возмущенно и укоризненно своим зычным голосом. – Обманули нас. Знаем мы, к кому она ходит! Вы в наши вахтерские дела не лезьте.
Я что-то бормотал в свое оправдание, но  слова мои звучали неубедительно. Пришлось признать свою ошибку.
- Вы уж меня извините, - попросил я. – Подвел я вас...
Почувствовал, что краска стыда залила мое лицо.  Щеки горели. Увидев мое смущение, мое глубокое раскаяние,  Петровна сменила гнев на милость:
- Больше никогда так не делайте. Им палец в рот не клади…
Я вернулся в комнату. Во мне вспыхнула злость на самого себя: «Смалодушничал, не смог отказать... А теперь влип по полной».
 Мое  буйное воображение  рисовало, как студентку насилует группа парней… Затем начинается разбирательство. Выясняют, кто ее провел в общежитие. Меня арестовывают, сажают в тюрьму. Я теряю  работу, свободу. Защита диссертации накрывается медным тазом.
Мне захотелось побежать наверх, найти студентку,  вывести ее из общежития, но я не знал, в какую комнату она пошла. Возможно, это знала вахтерша, но мне не хотелось к ней обращаться и привлекать к себе внимание. 
Постарался себя успокоить: «Не надо паниковать. Ничего страшного с ней не произойдет. Она здесь не в первый раз. У нее здесь только один партнер – ее парень. Она покувыркается с ним и уйдет. Вахтерша не станет доносить на меня ректору. Да и прегрешение мое  не такое уж серьезное. В других общежитиях, между прочим, пропускают всех посетителей. Достаточно оставить какой-нибудь документ на вахте, например студенческий билет или паспорт».
Когда часа через три я увидел из окна, как Джамиля,  выйдя из общежития,  спускается крыльца, тяжелый камень упал с моей души.


Соседки

20.03. 1988   Пошел на кухню поставить чайник  на плиту и застал Татьяну.
- Смотрели вчера КВН? – спросил я.
- Нет, я вечером в кино ходила.
- На какой фильм?
- «Окно спальни».
- Я тоже на него вчера ходил. Понравился?
- Да. Хороший фильм.
- И мне понравился.
- Нам до американцев далеко, - сказала моя собеседница. - Недавно смотрела  «Десять негритят». Вроде бы и убийств много, а мне не страшно. А на этом фильме дрожала от страха.
- А знаешь, почему американские фильмы нравятся? Их герои – обаятельные, харизматичные люди.  Они притягивают зрителей. В них влюбляешься.
- Это правда. В американских фильмах главных героев всегда играют красивые актеры. 
На кухню зашла моя соседка Надежда Васильевна, преподаватель психологии, привлекательная, невысокая женщина с красивыми женскими формами. Ей было лет сорок, но  сегодня она выглядела какой-то помолодевшей, просветленной. Она поздоровалась, поставила кастрюлю на плиту и сразу же покинула кухню. Она ни с кем из соседей по общежитию не общается, со всеми держит приличную дистанцию.
О такой жене, как Надежда Васильевна,  я всегда  мечтал: умная, интеллектуальная, хозяйственная и при этом  красивая.
Мне неизвестно, как она ко мне относится. Видимо, ее раздражает, что я недостаточно аккуратен, что я забываю дежурить по блоку.
 Надежда Васильевна работает на недавно открытом в институте факультете психологии и  считается ценным специалистом. Ее муж Никитин, преподаватель педагогики, невысокий, широкий в плечах мужчина, пользуется в институте большим авторитетом и как преподаватель, и как ученый. Ему в полной мере присущи доброжелательность и обаяние. Внешне он привлекателен, правда, в последнее время располнел. Очевидно,  дают о себе знать и кулинарные таланты жены и малоподвижный  образ жизни, на который его обрекает  упорная работа над  докторской диссертацией.   
У супругов двое детей: старшая в десятом классе, младшая – в шестом. Младшая дочь похожа на мать, она такая же привлекательная. В старшей сочетаются признаки и отца и матери, но она  некрасива. Меня удивляет, что у таких привлекательных родителей родилась такая некрасивая дочь. Правда, недостаток красоты в ней вполне компенсируется серьезностью, скромностью и блестящими академическими успехами.
Мое недельное дежурство заканчивается. На этот раз нареканий со стороны соседей в мой адрес не поступало. Надо отдежурить все свои долги и даже заранее, вне очереди,  продежурить  и попросить, чтобы соседи всегда напоминали мне о дежурстве. Работы у дежурного немного, а я, забывая выполнить ее,  настраиваю людей против себя.

23.03.1988 г. 
Когда  в очередной раз я менял постельное белье, кастелянша Алла, женщина лет двадцати восьми, которая с мужем и сыном лет шести   живет в соседней комнате, иронично спросила:
- Что ж вы не женитесь?
- Невесты нет. Ты же замужем.
- Зато теща есть. Приходила…
- Да и тещи нет. Приходила бывшая теща, - уточнил я.
- Да. Она говорила, что бывшая…
- Она уж около шести лет она мне не теща. 
Шея Аллы была обвязана марлей.
- Что с тобой? – спросил я, показывая на повязку.
- Муж душил, да не додушил, - пошутила она. 
- Ну у тебя и муж. Другая б на твоем месте ушла бы от него.
- Так муж и должен держать жену в строгости, - сказала она убежденно, без тени юмора. – И вам советую... когда женитесь.
Я вспомнил, что  на шее у нее были   крупные родинки, которые портили ее внешний вид. Очевидно, что она обратилась за помощью к хирургу. Но муж ее, действительно, бьет. Несколько раз под ее глазами появлялись синяки. 
Алла - симпатичная, белокожая  женщина  с хорошей фигурой (в моем понимании),  с русыми волосами, голубыми глазами, но ей не хватает речевой культуры. Например, она говорит: «Ложи».  Ко мне проявляет интерес, но, когда я пригласил ее зайти ко мне в гости, отказалась.
- Муж голову оторвет, - сказала она шутя.
- А как он узнает?
- Скажут.
Ее муж, старший лейтенант милиции, - молодой мужчина редкой красоты. Все окружающие мужчины блекнут в сравнении с ним. Казалось, она должна вцепиться в него мертвой хваткой, а на других мужчин даже не смотреть. Но она явно флиртует со мной. Думаю, причина в том, что он изменяет ей, и она понимает, что рано или поздно  он от нее уйдет.
 Кастеляншей в общежитии она работает ради комнаты.
 
 6.06.1988 г.
С Таней-соседкой мы, оказавшись вместе на кухне,  обсудили смерть преподавателя психологии Зимовец, которая скончалась после тяжелой болезни. Я знал усопшую и одно время даже здоровался с нею. Ей было всего лишь тридцать лет (по другим данным, тридцать три года). Ее убил скоротечный рак печени (саркома). Заболела в марте, а в июне уже умерла.
 Смерть молодой женщины  потрясла нас. Нас обоих душил нервный смех. Если бы кто-нибудь увидел нас со стороны, то подумал, что нас развеселила смерть несчастной преподавательницы и счел бы нас  бездушными, холодными, аморальными  людьми.  Но он был бы неправ.  Нам было жаль усопшую и стыдно за  свой смех.  Но мы  ничего не могли с собой поделать. Причиной нашей неадекватной реакции были две захлестнувшие нас противоречивые эмоции – страх и радость. Страх был вызван осознанием того, что над нами тоже висит дамоклов меч рака, и мы, как и Зимовец, можем в любое время заболеть и отойти в мир иной. А радость, почти зоологическая, порождалась мыслью, что мы еще живы и здоровы.

10.06. 1988 г. На кухне разговаривал с соседкой Татьяной. Разговор имел шутливую окраску. Речь зашла о старости.
- Я не боюсь дома престарелых, - сказал я. – А чего бояться. Будет отдельная комната.
- Я знаю, почему ты не боишься?
- Почему?
- Ты же из детского дома.
 - Откуда у тебя такие сведения? – спросил я, шокированный.
- Говорили…- хитро улыбнулась она.
Мне пришлось убеждать соседку, что ее дезинформировали: 
- Я наполовину сирота. Мой отец погиб, когда мне было двенадцать лет. Нас с братом растила одна мать. Но я никогда не жил в детском доме.



Воспоминания и рефлексии

 
8.02. 1988 г.
В последнее время в рамках совершенствования характера стараюсь уменьшить в себе раздражительность. Я не хочу, чтобы меня постигла участь моей матери, которая умерла от инсульта в возрасте пятидесяти одного года. Инсульт произошел у нее от гипертонии, вызванной, без сомнения,  сверхраздражительностью. Каждый день с утра до вечера она беспрестанно переживала, нервничала. Ее злобные вопли не смолкали  ни на минуту. Каждый пустяк выводил ее из себя. Например, кур зерном кормит, а голуби лезут, тоже есть хотят.  В них летят какие-то предметы, исторгаются злобные ругательства. 
 
3.03.1988 г.
Быстро бежит время. Уж четыре месяца пролетело после моего возвращения из Москвы.  Смерть  постоянно приближается, а когда она придет  -  мое Я исчезнет навсегда. Осознание себя ко мне пришло в тринадцать лет. Я  шел из Дома пионеров, где брал уроки игры на баяне у слепого учителя, когда вдруг меня пронзила мысль: «Кто я? Откуда взялся? Не было меня… Не было вечность. И вдруг появился…» Я даже пощупал свою голову  пальцами: «Это я».
 
Пока жил с Тоней, каждый день у меня был сексуальный  пир. Последние пять лет сидел на голодном сексуальном пайке. А сейчас наступило полное голодание. Будучи атеистом, я веду монашеский образ жизни. Что мешает мне найти партнершу? Отчасти неуверенность в себе, нерешительность, застенчивость.  Но главная причина – опасение снова жениться на женщине, которая мне не подходит, которая меня не устраивает, которая мне изменит, когда станет моею женой. По опыту знаю, что если я вступаю с женщиной в интимные отношения, то я обязательно женюсь на ней, если она любит меня, если она захочет стать моей женой. Жалость, которую она во мне вызывает, сильнее рассудка.
 
 
14.03. 1988 г.
У меня есть сын, но мы живем с ним врозь. Сердце мое обливается кровью, когда я думаю о нем. Не было дня, чтобы я о нем не вспомнил, не думал.

18.03. 1988 г. 
  Возможно, привлекательных женщин отталкивает от меня не только моя одежда, но и невысокий рост (метр семьдесят один).  Видимо, я  могу пользоваться успехом только у женщин невысокого роста.  Тоня  и Таня, которые в разное время по-настоящему любили меня, были невысокого роста. В памяти всплывают образы других женщин, которым я нравился когда-либо: все они были невысокого роста. К счастью, невысоких женщин на свете немало. 

22.03. 1988 г.
Мне удалось найти еще одну причину неуспеха у женщин. Виновата не столько плохая одежда, сколько робкая походка, неуверенный голос, которые лишают меня обаяния и снижают мой образ.   Женщины влюбляются в уверенных в себе мужчин, в лидеров.   

23.03.1988 г.
Никому и никогда я не буду больше говорить о своих недостатках, слабостях, никогда не буду плакаться друзьям, знакомым. Нужно создать образ сильного человека. Лишь в дневнике разрешаю себе писать о своих неудачах, одиночестве, тоске, депрессии.  Дневник  будет единственной жилеткой, в которую я буду плакаться, единственным собеседником, которому я буду открывать свою душу.

24.03.1988 г.

Наверное, я сделал большую глупость, что не женился в Москве, ведь в моем окружении были достойные женщины. К сожалению, психологически я не был готов к новому браку: саднила рана, нанесенная разводом, в подсознании оставалась надежда воссоединиться с Тоней и сыном, которые  притягивали меня, как магнит, которые ни на минуту не выходили у меня из головы. 
 

 25.03. 1988 г.
Я подобрел к своим родителям. Мне   стыдно, что я испытывал к ним, давно ушедшим из жизни, озлобление и даже ненависть.   Не их вина, что они были невежественны,  ограниченны, грубы, что они не получили образования, не приобщились к чтению. Не вина матери, что она  была крайне раздражительной, истеричной женщиной.  Природа, наследственность наградили ее неврастенией. 

26.03. 1988 г.
Жизнь кажется мне пресной, однообразной. Отсутствует нужный мне психологический микроклимат.
Я по-прежнему пытаюсь шутить, острить, перевоплощаться в  грубоватого персонажа, но  мои шутки, остроты получаются неуклюжими, плоскими;  игра   утратила легкость, непринужденность, юмор. 
Что же лишило меня остроумия?  Во-первых,  неуверенность в себе, страх, вызываемые моей тотальной зависимостью от руководства, от коллег. Во-вторых,  отсутствие  тонко чувствующих, умных  собеседников,  которые вдохновляют на реализацию творческого потенциала. В Москве, в аспирантском общежитии, у меня были собеседницы, которые понимали меня, которые с интересом меня слушали. Это и  Галя Кошичкина, и Ксюша Рябинина, и Таня Пугачева и некоторые другие девушки. Здесь же, в Везельске, я оказался в духовном вакууме.  Даже Наташа Сухова, самая интеллектуальная, самая умная девушка из всех моих везельских знакомых, не улавливает мою иронию,  мои намеки, и во время  общения с нею я  не могу настроиться на юмористическую волну. В-третьих,  злоба, которую вызывают у меня политические деятели советского периода (Ленин, Сталин и другие большевики), изуродовавшие Россию. Злоба несовместима с остроумием.
 
27.03. 1988  г.
 У меня нет круга общения, нет женщины, нет семьи.  Но стоит ли мне стремиться к браку, пусть даже к счастливому? Я  хочу написать хотя бы один роман за всю свою жизнь. С эпохой мне повезло. Степень свободы с каждым днем увеличивается.   Скоро можно будет говорить и писать то, что думаешь, а значит, можно будет попытаться реализовать свой писательский потенциал, если он у меня есть. Но семья лишит меня творческой свободы.  Женатому мужчине труднее заниматься писательством, чем холостяку. 
 
29.03.1988 г.
 Сегодня мне пришло два письма: первое  от Али, второе – от Гали Кошичкиной.
 Аля просила   прощения за прошлое письмо, которое она написала в состоянии раздражения (чего я не заметил). 
 Галя вспоминала прошлое. Оказывается, я «дерзнул» когда-то поцеловать ее в лифте. Я начисто забыл об этом эпизоде. Как шли по зимней московской  улице, освещенной фонарями, – помню, а как поцеловал – нет.  Сейчас, правда, вспомнил. Мы зашли в лифт, я поцеловал ее в губы. Она не оттолкнула, не возмутилась. Можно было углубить с нею отношения. Но я не воспользовался шансом сблизиться с нею. 
Она с возмущением писала, что в аспирантском общежитии, где она сейчас живет,  полный разврат. «Эта информация вызвала у меня двойственное чувство, - писал я  ей в ответном письме. - С одной стороны, я вместе с тобой  осуждаю этих людей, погрязших в пороке. С другой стороны, я (уже без тебя) завидую им. Ведь моя природа двойственная. В моей душе гнездятся добродетель и порок, ангел и дьявол».

Откровенно говоря, жить мне не хочется, очень не хочется. Возьми меня, Господи к себе, возьми  во сне, чтобы я не испытывал боли.  Сделай так, чтобы я заснул -  и не проснулся.
 
Макаров
Макаров приехал ко мне в начале марта (в это время я жил  один, так как сосед уже ушел из института). Наше общение продолжалось день.
Мы обсуждали проект закона о кооперации.
- Практически это капиталистические элементы в нашем хозяйстве, - с воодушевлением говорил Макаров. – Черт возьми. А может оно не такое уж хреновое – наше руководство!
Мы радовались, что гласность прогрессирует.
Саня весьма критично отзывался о своих стародольских друзьях -  стоматологе Рыбкине и пролетарии Эдике, назвав их «дубами осиновыми».
Он рассказал о своем увлечении сотрудницей своего отдела  Олей, замужней женщиной двадцати шести лет.
- Мой тебе совет, - сказал я, -  найди незамужнюю женщину с ребенком, и женись на ней. С ребенком лучше, чем без ребенка. Что это за женщина, у которой после тридцати нет ребенка. Она уже психически травмирована. Я сам, по-видимому, предпочту женщину с ребенком.
Первая часть встречи прошла сносно, но затем его как подменили. На меня обрушилась лавина раздражительности и нетерпимости. Меня вывел из себя эпизод с фотографиями. Я достал пакет с фотографиями, показал ему фото Ксюши. Он посмотрел, неопределенно хмыкнул. Я хотел показать ему фото сына.
- Не надо! – раздраженно сказал он.
-  Это ж мой сын, - сказал я подавленно. 
Он сделал милость: бегло бросил взгляд на фотографию и скорчил гримасу отвращения. Меня захлестнула злоба. «Видно, зря я реанимировал наши отношения, - подумал я. –  Они исчерпали себя».
Он уехал, а я не мог долго прийти в себя. Мне трудно было вернуться с исходное состояние. Из-за Макарова я прервал работу над собой. Впрочем, может, отчасти была виновата весна, изменившая мои биоритмы.
«Какая  муха его укусила? Из-за чего он злился? - думал я о Макарове. -  Неужели из-за книги жены  Достоевского?»
В январе я обещал купить ему эту книгу, а теперь в разговоре не упомянул о ней. Я не забыл об обещании, искал ее в киосках. Но ее раскупили. Я забыл ему написать об этом и при встрече не сказал. Он же решил, видимо, что я проигнорировал его просьбу.
  Вскоре от него пришло письмо. 
«Успехов никаких, - писал он. -  Главная новость – это то, что наши редакционные бабы поговаривают, будто Оля собралась рожать. Во-первых, какой удар по моим сексуальным мечтаниям, а, во-вторых, опять я в отделе один.
Два праздника провел – хуже некуда. Вставал поздно, прогуливался по магазинам, смотрел телевизор, спал, размышлял бесплодно о том о сем – типичная потеря времени, с которой давно собираюсь покончить. К вечеру захотелось к людям. Купил две бутылки молока и пошел в гости к Эдику, но его и вообще никого из них дома не оказалось. Пошел к Рыбкину – у него тоже закрыто. Пока гулял таким образом по городу, пришел в раздражение на своих здешних корифанов. Вспомнились их пьяные морды, заплетающиеся языки, ихние неимоверной толщины бабы, с которыми я ни за какие деньги не согласился бы залечь в койку (вообще в их компании нет ни одной бабы, которая бы весила меньше ста килограммов). Подумалось, что вот я такой одинокий болтающийся в праздник по улице, но ни в коем случае не согласился бы вести их образ жизни, где самое интересное – это собраться с такими же любителями в компашу, налакаться самогона и жратвы. Насколько интересней телевизор смотреть, несмотря на его ограниченную гласность, или газеты читать. А уж пообщаться с классиками или умными современниками  - это уже и сравнить с пьяной лавочкой нельзя.
Единственное, из-за чего тянешься к Эдикам – это надежда подхватить бабенку и вообще побыть немного с людьми живыми. Но жить, как они, все время – ни за какие деньги. И с бабой вроде Мадлены или Татьяны – тоже никогда. Если уж нет близких по духу, по интересам, то лучше вообще никого не надо».


Наташа Сухова

В начале марта поговорил в коридоре института с Наташей. 
Я знал, что она какое-то время (до моего возвращения) работала на кафедре русского языка и вела лингвистический анализ текста.
- У меня не получаются занятия по анализу, - признался я. – Не могу сделать их интересными. А как у вас было?
- Тоже, помню, скучновато было, - улыбнулась она.
Она ничего не могла мне посоветовать.
- Видимо, надо ужесточить систему, - сказал я. В ее глазах появился испуг.
Пришлось объяснять, что я имею в виду:
- Многие не читают дома тексты. Трудно в этом случае сделать анализ интересным.  Буду требовать, чтобы читали. А если не будут читать, буду требовать отработок.
Я понимал, что мои жалобы на студентов снижают мой образ, но другой темы для разговора с нею  не нашел. 
Наташа восхищала меня своей целеустремленностью, твердостью характера. Когда-то ей предложили работать на кафедре русского языка. Она согласилась, но временно. Как только на кафедре литературы появилась вакансия, она перешла работать туда. Я же, оказавшись в такой же ситуации, как она,  навсегда увяз на кафедре русского языка.
Я вспомнил, что они Лидией Петровной собирались пойти на фильм Тарковского.
   - Ну как, посмотрели «Зеркало»? - спросил я.
  -  Я ходила  одна. Людмила Петровна не пошла. Она раньше видела.
- Понравилось?
- Очень.
Мне бы сказать, что я тоже в восторге от этого фильма.  Но, чтобы произвести на нее впечатление,  я  из кожи лез, стремясь быть оригинальным и остроумным. 
- Что ж, это свидетельствует о вашем тонком эстетическом вкусе и глубоком уме, - сказал я шутливым тоном.
Наташа смутилась, и я понял, что моя шутка была неудачной, и тоже смутился.
В кругу друзей я нередко удачно шутил, но в обществе  девушки, которая казалась мне идеалом, из-за сильного волнения качество моих шуток снижалось.
В середине марта я обедал с нею в столовой. Она выглядела похорошевшей. У меня запорхали бабочки в животе. Мне хотелось сделать ей комплимент, но я не решился.
- Как культурная жизнь? – спросил я.
- Сходила на «Зеркало». И все.  Скоро приезжает оперетта. Надо собрать компанию. Не знаю, как другие, а я люблю оперетту.
- Я тоже. Имейте меня в виду.
- Надо позвать Лидию Петровну. Но она сейчас заболела.
«Могли бы сходить вдвоем и без Людмилы Петровны», - подумал я, но предложить не решился: чутье подсказывало мне, что она откажется. По всем признакам, я не вызывал у нее интереса: разговаривая со мной, она не светилась,  не смотрела мне в глаза, отводила взгляд в сторону.  «Интересно,  встречается ли она с Кочалиным? – думал я.
Мне удавалось гасить свое чувство к ней, но, несомненно,  если бы она проявила ко мне интерес, то любовь  быстро бы разгорелось.   
Как-то после занятий Кочалин   пригласил меня на заседание клуба по литературоведению. Я воспрянул духом, предвкушая пир мысли. Но в действительности меня ждала скудная трапеза. Слишком долго выступал Ройтман. В его выступлении не было главной мысли, не было  логики. Как всегда, он растекался мыслью по древу.  Чем дольше он говорил, тем больше его слова меня раздражали.  Вадим Петрович тоже говорил заумно, витиевато. Мне было очевидно, что он пускал пыль в глаза Наташе Суховой,  сидевшей рядом со мной. Если бы не ее присутствие, я бы умер от скуки, которую вызывали у меня ораторы. Но она повышала мой тонус. Мне нравилось в ней все: и умное лицо, и простая прическа,  и  скромная  одежда, и чистая  душа.   Она показалась мне более   зрелой,  более сексуальной девушкой,  чем была раньше; ее женские формы показались мне более пышными, чем были раньше, и моя кровь закипела. Наташа не была красавицей, она была лишь симпатичной девушкой, но именно поэтому соответствовала моему идеалу. Симпатичные женщины нравятся мне больше, чем красавицы. По моим наблюдениям,  красота, как правило, портит характер женщин. Они становятся высокомерными, эгоистичными, корыстными. Красивой женщине нужно служить, нужно обеспечивать ей высокий уровень жизни, особенно если ты сам не обладаешь внешностью Ален Делона. С симпатичной же женщиной можно  строить отношения на равных, быть с нею друзьями, соратниками.
 Из всех женщин, которые в то время входили в круг моего общения, лишь Наташа вызывала у меня желание связать с нею свою жизнь.      
Она  сидела совсем близко ко мне. Мне хотелось обнимать, жадно целовать ее.  Но я понимал, что она недоступна мне. Дело даже не в большой разнице в возрасте (она была моложе меня лет на семь), дело в том, что я был не в ее вкусе.  Я был убежден, что она увлечена Кочалиным. Впрочем, я исключал наличие   между ними интимной связи. Он был женат, а она была девушкой строгих правил. Кроме того,  было заметно, что все ее мысли, все чувства устремлены в  Москву, в аспирантуру. Я был уверен, что в Москве она планирует найти достойного мужчину и  выйти за него замуж. 
Спустя неделю после заседания клуба я зашел в кабинет литературы и застал в нем  лишь одну Наташу, сидевшую за столом. Она доброжелательно улыбнулась мне. Я спросил, нельзя ли  мне взять у них  на занятия проигрыватель и пластинки.
- Конечно, можно, - сказала она.
Одно время она какое-то время работала лаборантом в этом кабинете и хорошо ориентировалась в его фонотеке. Она стала искать в шкафу пластинки, на которых была записана декламация стихов.
- Это я по знакомству, - сказала она, улыбнувшись.
- Я счастлив, что знаком с вами, - пошутил я.
Ничего подходящего мы не нашли. Фонотека была бедная, да и времени  на поиск было мало. 
- Спасибо, - сказал я, когда поиск закончился.
- За что? – улыбнулась она.
- Как за что? Вы познакомили меня с вашей фонотекой.
- Фонотека плохая.
«А что если предложить ей сходить в кино, - думал я. – Вдруг ее отношение ко мне изменилось. Зимой была ко мне равнодушна, а теперь, весной, вдруг я стал ей нравиться? Не согласится – ничего не потеряю. Почему бы не попытать счастья?».
Но я так и не решился начать с нею разговор о совместном посещении кинотеатра. Чутье подсказывало, что меня ждет отказ.
Я подозревал, что Лидия  Петровна рассказала ей о нашем приключении (ведь они дружили),  и досадовал на себя за то, что зимой проявил слабость. Стыдно было за себя.
Неделю спустя, встретив ее в коридоре института,  поинтересовался, не сходила ли она на оперетту.
- Нет, не нашлось времени.
- Неинтересно ты живешь, - сказал я с напускной  фамильярностью. - Все дела, дела. Так жить нельзя. Мы бы могли сходить вдвоем.
Она сделала вид, что не услышала моих слов. От нее веяло холодом. Мою душу обожгло. В который раз я осознал, что она никогда не будет моей  женщиной. Впрочем, в тот день она нравилась мне меньше. В глаза мне бросилось, что ее грудь маленькая, а верхняя часть спины слишком широкая. Общение с нею давалось с трудом. Я по привычке продуцировал остроты, но ни один мускул на ее лице не дрогнул.

                Прогулка

     В начале апреля  с тортом в руках я пришел к Митичу. У него была Тоня. Мы втроем пили чай. Я сыпал Тоне комплименты.
Она смотрела на меня с симпатией, подливала чай.  Умная женщина,  она старалась нравиться всем приятелям Сережи, понимая, что от их мнения  зависит, женится ли Сережа на ней или нет.
Я все лучше и лучше узнавал Тоню и понимал, почему он,  плейбой, Печорин, выбрал ее, женщину с ребенком. Она была его антиподом. Я не встречал более пластичного, более покладистого, более   мягкого человека, чем она. Она полностью подчинилась его воле. Митича называла  «Сереженькой», ласкала, нежила его. 
Мы договорились на следующий день втроем  погулять по городу.
В три часа дня с улицы до меня донесся  мягкий голос Тони:
- Коля!
Я быстро переоделся, пошел на улицу. По пути заглянул в почтовый ящик: мне пришло два письма – одно от Макарова, другое - от дяди Толи, работавшего в Новом Уренгое, вдали от своей семьи. Я засунул конверты в карман и поспешил на выход.
Мы пошли вниз по Тургенева, в центр города. По дороге болтали без умолку. Я был весел, разговорчив.
- Я не люблю ходить через парк: попадаются знакомые.  Предпочитаю ходить по Богданке, - сказал Сережа.
- Я, наоборот,  предпочитаю через парк: хочу быть ближе к природе. Знакомые меня не пугают. Мне даже приятно встретить какого-либо знакомого и обменяться с ним парой фраз, -  откровенничал  я.
- А как, по-твоему, к тебе относятся? – поинтересовался Сережа.
- Думаю, у меня нет ненавистников, - ответил я.
На лице Тони вспыхнуло удивление, вызванное, видимо, моей самоуверенностью.
Я пояснил:
- Ненавидят тех, кому завидуют. Я же еще не заслуживаю зависти. Мои достижения скромны.  Я не даю повода для ненависти и могу спать спокойно. 
Тоня начала меня утешать. Пришлось ее успокоить:
-   Отсутствие достижений  имеет свои преимущества. Нет достижений, нет и врагов.
Мы обошли рынок, затем спустились вниз к кулинарии, расположенном на улице Фрунзе. Тоня встала в очередь за котлетами. Я отошел в сторонку и начал читать письма – сначала от Макарова, затем от дяди.
Письмо Макарова было наполнено пессимизмом. «Что до моего состояния, то оно не из лучших, - писал Саня. – Прямо какой-то кризис. Давно так не раздражался по утрам в автобусе на обыкновенных советских людей, ни в чем не повинных  попутчиков. По выходным никуда идти не хочется и ни на кого не хочется смотреть» - и так далее в этом же ключе.
Когда я читал второе письмо, мое сердце сжалось от жалости к самому себе. «Получил от тебя письмо и, знаешь, мне как-то грустно что ли стало, или, вернее, какой-то осадок на сердце появился за тебя, Коля, - писал дядя. -  Ты, по-моему, в плохом настроении  писал письмо. Ты еще молодой, все еще можно и нужно устроить в жизни. Что делать, если не сложилась жизнь с Тоней. Жаль, конечно».
Прочитав письма, я вернулся к Тоне и Сереже.
Когда котлеты были куплены, мы пошли по центральному проспекту по направлению к «Старой книге». Я был в ударе. Я вдохновенно болтал, даже продекламировал свои юношеские стихи – «Искушение» и «Нравиться тебе я перестал».
- А вот моя парикмахерская. - Я показал на  дверь, над которой было написано «Очарование».
- У тебя здесь, наверно, есть свой мастер? – предположил Сережа.
- Конечно, есть. Только она не знает, что она мой мастер. 
Сережа захохотал, а Тоня мило улыбнулась.
Мы продолжали идти по улице, разговаривая.
- Сережа, с тобой лучше не ходить! –  неожиданно сказала Тоня, мрачнея.
- А что он такого сделал? – удивился я. – Я ничего не заметил.
- Тут нужен женский взгляд, - сказала Тоня.
С трудом я понял, что испортило настроение Тоне: Сережа провожал пристальным взглядом встречных женщин.
После этой фразы Тони Сережа стал ее дразнить. Когда мимо прошли две юные красавицы, он сказал нам:
- Вы идите, я вас догоню.
Он остановился, развернулся и стал демонстративно смотреть на удаляющихся девушек. Он делал это утрированно, пародийно.  Тоня побледнела, голос ее задрожал. Я продолжал говорить, но она не слышала меня. Я не знал, как разрядить обстановку.  Но когда Митич  догнал нас, она сразу успокоилась, заулыбалась. Ни слова упрека, укора. Она напомнила мне женщину, которую я когда-то видел в какой-то больнице. Женщина потеряла много крови, была смертельно бледна, казалось, умирает. Но как только ей в вену влили плазму, она сразу ожила, бодро заговорила, и трудно было поверить, что всего лишь несколько минут назад она  была близка к смерти. 
После посещения «Старой книги» мы разошлись: Сережа с Тоней поехали домой, я же направился в диетическую столовую.


Перестройка сознания

1.05. 1988 г.
Я шел по парку и на ходу читал отчет о встрече Горбачева и патриарха Всея Руси, опубликованный в «Известиях», которые  купил в киоске по пути.  Слова патриарха о том, что церковь молится за перестройку, так растрогали меня, что я с трудом сдержал слезы. Сейчас священники у меня вызывают сочувствие и симпатию. А ведь еще два года назад я был воинствующим  атеистом и антиклерикалом. Священники представлялись мне паразитическим элементом, и я  возмущался, когда государство передало церкви здание монастыря. За последние два года мое мировоззрение радикально изменилось. Я выступаю за разнообразие форм во всех сферах жизни: в экономике,  в политике,  в культуре, в идеологии, в религии. Чем больше форм, тем богаче, тем интереснее жизнь. Священники тоже выполняют в обществе полезную функцию: они учат добру, любви, помогают человеку перенести горе, потерю близких людей, смириться с фактом неизбежной смерти, укрепляют семью и  государство. 



3.05. 1988 г.
 В обеденное время я отправился на прогулку по городу. Возле киоска напротив кинотеатра «Радуга» мое внимание привлекла длинная очередь. Я поторопился встать в нее.
- Что дают? – спросил я у соседей по очереди.
- Привезли «Неделю» и «Собеседник», - ответили мне.
- В них интересные материалы есть, что ли?
- Да нет, обычные номера.
Оказывается, газеты и журналы привозят в этот киоск между часом и двумя. Надо взять на заметку.
Я купил три газеты, сел на скамеечку возле кинотеатра и погрузился в чтение.
Очень интересной показалась мне статья Роя Медведева, опубликованная в «Собеседнике. Его отца, бригадного генерала, репрессировали. Сам Рой Медведев стал учителем истории, защитил диссертацию. В 60-е годы написал книгу о Сталине, но ее запретили печатать. Гришин, крупный партийный руководитель,  сказал ему: «У нас новая линия в отношении Сталина». Историк не стал прогибаться под новую линию партии, продолжил критику сталинского режима, за что его исключили из партии. Сам того не желая, он превратился в диссидента. В нашей стране его не печатали, но за границей было опубликовано много его книг. Анализ истории России советского периода, который он делает, очень интересен. Он считает, что после Октябрьской революции у России были альтернативы, что, если бы не Сталин,  страна могла стать более демократической, оставаясь социалистической. Я мысленно не согласился с историком. Мне кажется, что репрессии, культ личности Сталина  порождены административно-бюрократической системой, созданной большевиками сразу же после революции. Возможно, что если бы партию и страну возглавил не Сталин, а другой деятель партии, то репрессии могли не иметь  такого массового характера, но диктатура партии и личности была неизбежна, а, следовательно, и  репрессии были неизбежны.
Что ни говори, а мы живем в интересное время – время прозрения, время переоценки ценностей.  Правда, низвержение  былых кумиров носит ограниченный характер. Власть имущие  бросили народу кость в виде разрешения критиковать злого Сталина,  но  Ленин, как жена Цезаря, находится вне критики. Причина бережного отношения к Ленину понятна. Образ Ленина  идеологически цементирует наше общество. Без него наше общество лишится идеалов, и государство начнет разлагаться и распадаться.  Но какую бы роль не играл Ленин в жизни нашей страны, у меня есть  предчувствие, что когда-нибудь очередь дойдет и до его низвержения.   
Скоро партконференция. Жду ее с нетерпением. Надеюсь, она даст мощный импульс  развитию демократии и свободы, без которых невозможно реализовать свои таланты, стать по-настоящему самобытными, интересными личностями. 
В сталинскую эпоху за любую критику социализма, вождя,  руководителей партии, за рассказ анекдота, за высказывание мысли, выходящей за рамки марксизма-ленинизма, отправляли в лагеря, а нередко и расстреливали.  Несмотря на эти факты,  советские люди искренне верили, что живут в самом свободном, самом справедливом обществе. Такова сила пропаганды, изоляции и страха.

 5.05. 1988 г.
Я обрадовался, когда недалеко от «Старой книги»  встретил Серегу Доманского – своего бывшего однокурсника, который возглавляет отдел культуры одного из двух районов города.  У меня появилась возможность  прозондировать политические настроения наших чиновников, выяснить, как они относятся к перестройке.
С Серегой мы никогда не были друзьями, товарищами (слишком разными были наши интересы, программы жизни), но между всегда были хорошие отношения.
Серега был парнем среднего роста, крепким,  со славянским типом лица. Мне показалось, что за пять лет, пока мы не виделись, он значительно облысел, но зато стал выше ростом и шире в плечах.
- Вот кого мы бюрократами называем, - сказал я шутя, пожимая ему руку.
Я спросил , как обстоят у него семейные дела. Оказалось, что у него двое детей. Старший сын уже в первый класс ходит, а младшему годик. О его донжуанских успехах спрашивать было неуместно, но не сомневаюсь, что его донжуанский список за последние пять лет основательно вырос. У наших однокурсниц он, обаятельный незлой человек, откровенный карьерист,  имел большой успех, и одна девчонка даже сделала от него аборт. Женился он по расчету. Его тесть   в обкоме партии занимал крупный пост и способствовал продвижению Сергея по служебной лестнице. Но надо признать, что жена Сергея  (я с ней немного знаком) хоть и не красавица, но довольно милая, интеллигентная  женщина, которая  создала в доме уют.
Мне не терпелось поговорить с ним о его работе, он же расспрашивал меня об аспирантуре. Он тоже собирается писать диссертацию. Уже собирает материалы.
- Но слишком много работы, на диссертацию не хватает времени, - говорил он удрученно.
На лацкане его пиджака сверкал значок депутата.
- Много ли власти ты имеешь как депутат? – поинтересовался я.
- Да какая там власть!
Я получил подтверждение, что люди, которых в нашей стране избирают в органы власти  (пусть даже формально) не имеют реальной власти. Их назначение – создание демократического антуража.
Я поинтересовался, как он относится к перестройке и был удивлен, что он выступает за демократические реформы.
- Да, нужно, чтобы на важные государственные посты было по несколько кандидатов, - сказал он.
- Не боишься конкуренции?
- Нет. Наоборот, она стимулирует…
 Мне стало ясно, что даже многим чиновникам надоела административно-бюрократическая система. Им хочется честной борьбы за власть, им нравится игра, азарт борьбы. Впрочем, не исключаю, что чиновники, как всегда, приспосабливаются к линии партии, а лучше сказать, к новому вождю. Вождь сказал: демократия, выборы! Чиновники тут  поддержали: «Как это гениально, мудро! Обществу нужны демократия и выборы». Но придет другой вождь с  противоположной программой, они поддержат и его.
Сергею пора было идти: сначала он должен был зайти домой, а потом идти в наш театр, чтобы бы вручить грамоту актеру-юбиляру. Прощаясь, я сказал ему шутливо:
- Будь демократичнее. Помни о нуждах народа.
- Ладно. Буду помнить, - ответил он и поспешил домой на обед.

Пообщавшись с Домановым, я пришел к выводу, что в пороках нашего общества виноваты не чиновники, а учение Ленина,    ставшее государственной идеологией. Реализация теории марксизма-ленинизма на практике неизбежно порождает неэффективную экономику,  административно-бюрократическую систему, тоталитаризм. 

9.05.1988 г
Прочитал несколько страниц Карла Маркса, и злость на него прошла. Его критика существующей «буржуазной»  системы во многом справедлива. Нельзя отрицать, что правящий класс действительно эксплуатирует народные массы. Борьба за изменения законов в стране, за изменение общественных отношений, которую проповедовал философ-революционер, оправданна. Если бы прогрессивные, честные люди  не боролись против крепостного права в России, то русские крестьяне оставались бы рабами еще долгие годы. Аппетиты  привилегированных сословий надо уменьшать.
Вина Маркса перед человечеством состоит в том,  что он не ограничился объяснением существующего мира, он решил его радикально изменить. Его учение о радикальном изменении мира - очередная социальная утопия.  Коммунизм (в том числе и конструкт, созданный Марксом) напоминает перпетуум-мобиле: его можно построить, но он не может функционировать в реальности. Важнейший элемент коммунизма – материальное изобилие, реализация принципа «каждому по потребностям». Осуществить этот принцип практически невозможно. Во-первых, потребности человека безграничны, и они постоянно растут по мере их удовлетворения. Во-вторых, если человек будет удовлетворять свои потребности без ограничений, то он потеряет стимул к труду. Люди превратятся в бездельников, что неизбежно приведет к падению производства, к дефициту. В-третьих, ресурсы на земле исчерпываются и создать материальное изобилие будет невозможно и из-за их дефицита. 
Главный порок социальных утопий – игнорирование эгоистической  природы человека,  вера в то, что, если исчезнет «эксплуатация человека человеком», люди станут бескорыстными  и начнут работать на общество, не требуя достойного материального вознаграждения.
Но практика показала, что после национализации фабрик, заводов, земли люди не становятся альтруистами. Они не только требуют адекватную плату за свой труд, но и разворовывают общенародную, государственную собственность. В сущности, суровость советских законов, репрессии – это реакция коммунистической  власти на поведение людей, не желающих  соблюдать «принципы социализма». Лишь страх наказания за воровство, вредительство, разгильдяйство побуждал людей трудится в поте лица и соблюдать законы.
Реальный социализм, построенный в СССР, представляет собой закрытое тоталитарное общество, где нет ни равенства, ни справедливости, но есть дефицит, репрессии и тотальная ложь. Советская система не имеет никакого сходства с социализмом, сконструированным Марксом и его предшественниками. Скорее, она является его противоположностью. Современное капиталистическое общество ближе к идеальному социализму Маркса, чем реальный социализм. 

Беда России не в том, что прогрессивные люди боролись против абсолютной монархии, против привилегий правящего класса,  а в том, что огромными слоями интеллигенции  завладели утопические идеи социализма. Например, Белинский, Герцен,  Добролюбов, Чернышевский и др. были социалистами-утопистами. Дань социалистическим теориям отдали десятки, сотни российских писателей, ученых  (Даже Федор Достоевский в юные годы был социалистом-утопистом!).  Никто из них не сделал бы  страну процветающей, если бы попытался воплотить свои  программы на практике. Но с Россией случилось худшее: в ходе революции из всех видов социалистов власть в руки взяла самая радикальная, самая экстремистская в стране  партия – партия большевиков, которая привела Россию к полной катастрофе.
 
Эльвира
В феврале она попросила меня помочь ей написать контрольную работу по русскому языку. Я провозился с контрольной не менее двух часов и, передавая ее Эльвире, рассчитывал на ее благодарность: мне хотелось посидеть с нею за чашкой чая, поговорить  (в аспирантском общежитии я пристрастился  к  вечерним чаепитиям). Но мои ожидания не оправдались. Она лишь поблагодарила меня довольно сдержанно, но ни о каком чаепитии даже не заикнулась. Это меня разозлило.  «Почему она решила, что я должен работать за нее? – думал я с досадой. – Что, у меня свободного времени много, что ли?»
Как-то я взял у нее «взаймы» стакан сахара (тогда на него еще не ввели талоны, и магазинах    его  практически не было), а долг вернул щербетом. Я надеялся с нею почаевничать, но приглашения не последовало.   
Вдруг она начала со мной приветливо здороваться. «Уж не нравлюсь ли я ей, не хочет ли она со мной роман закрутить? - подумал я.  Но вскоре выяснились истинные причины ее приветливости.
 Увидев меня в коридоре общежития, она   сказала своим низким, почти мужским голосом:
- А я к вам…
- Я к вашим услугам.
- Не могли бы вы мне помочь?
- Какой предмет?
- История литературного языка.
Мне не хотелось возиться с контрольной, время тратить не хотелось, но и отказать не мог. Мешала скромность. «Может, еще встречаться с нею буду», - мелькнула у меня в голове утешительная мысль.
 Я бросил на нее внимательный взгляд: на губах толстый слой ярко-красной помады. «Смог бы я ее поцеловать? Нет, противно. А если помаду убрать? Тогда, пожалуй, смог бы».
Мы вместе вышли из общежития. В руке у нее был пакет, наполненный дефицитными продуктами: колбасой, мясом, сливочным маслом. Студентам-иностранцам  выдавали дефицитные продукты, и кое-что перепадало преподавателям, работавшими  на факультете иностранных граждан, так как студенты нередко отказывались от своей порции. 
- Вы куда? – спросил я.
- К подруге.
- Давайте я вас провожу.
Она не возражала. Мы пошли по улице вверх.
- Так вы мне отказываете? – спросила она.
- Нет, помогу, хотя времени нет…
-  Понимаю, времени нет... А почему вы мне не отказали?
Я решил немного пофлиртовать.
-  Не мог вам отказать. Вы мне нравитесь, - сказал я.
- Наверное, вы говорите неправду.
- Нет, правду, - настаивал я.
Мы шли вместе минут пятнадцать, затем наши пути разошлись: она пешком  продолжила путь к подруге, а я поехал на троллейбусе в театр.
На следующий день, вечером, я зашел к ней, чтобы отдать контрольную, но дома была лишь Валя. Я не стал оставлять ей контрольную.
- Передайте Эльвире, чтобы она зашла    ко мне, - попросил я. - Контрольная готова. Мне нужно кое-что ей сказать.
  В этот день она не пришла. Но утром следующего дня в дверь моей комнаты раздался робкий стук. Вошла Эльвира. Она заметно волновалась.  Ее тонкие ноги в синих колготках, застывшее  лицо, похожее на маску, подействовали на меня  отталкивающе.   
- Мне сказали, что вчера вы заходили ко мне. Я была у подруги. Она меня срочно вызвала. Когда возвращалась,  видела свет в ваших окнах. Но было поздно. Не решилась вас беспокоить.
- Надо было зайти. Я долго не спал. Мне нужно сделать некоторые пояснения к работе.
Она села за стол. Ее спина  вытянулась и напряглась. Я прокомментировал некоторые сложные  фрагменты контрольной.
Она стала рассыпаться в благодарностях. Приподнялась, чтобы уйти, но потом передумала, села, видимо, из приличия. «Интересно, нравлюсь ли я ей,  - подумал я,  – или же она проявляет ко мне интерес из практических соображений?» 
Можно было прозондировать почву, но я так и не решился перейти свой Рубикон.
В середине марта  я увидел Эльвиру возле общежития и подошел к ней. Толик, шофер институтского автобуса, здоровый простой парень, крутивший роман с бухгалтершей Раисой, замужней женщиной, увидев нас вместе, сказал юмористическим тоном:
- Весна пришла. Надо любовью заниматься, а не тратить время на разговоры.
Мы с Эльвирой смутились. «Толик прав», - подумал я, но так и не предложил Эльвире прийти ко мне в гости, опасаясь из-за близких отношений с нею проворонить свою единственную женщину – женщину своей мечты».

Декан

До меня доходили слухи, что деканша Добродомова  хлопотала перед ректором, чтобы меня оставили одного в комнате. Недавно она намеком предложила мне перейти к ней на кафедру литературы. Я не знал, что делать. Меня раздирали сомнения. На кафедре русского языка мне дали, как мне тогда казалось, неплохие курсы – стилистику, лингвистический анализ текста, историю литературного языка. А какие предметы дадут на кафедре литературы? Мне нравится русская литература 19 века и зарубежная литература 19-20 веков. Но могут дать древнерусскую литературу и литературу 18 века, к которым у меня не лежит душа.  Какими научными проблемами я буду там заниматься? Придется начинать с нуля. Можно, конечно, литературоведческой стилистикой. Она мне знакома и интересна. Но в любом случае мне надо сначала защититься. Ведь диссертация у меня по истории языка. Не помешает ли работа на кафедре литературы успешно защитить диссертацию по языку? Смогу ли я со своей лингвистической специальностью стать доцентом, если буду работать на кафедре литературы?  Не знаю и пока выяснять не хочу. 

В  конце апреля я пришел на занятия на второй курс.  Студенты  сообщили  мне, что  в большой аудитории  состоится встреча с поэтом Владимиром Федоровым и попросили у меня разрешения   послушать его выступление.  Я не стал возражать. Более того,  сам присоединился к ним. Когда жил в Москве,  при каждом удобном случае ходил на творческие встречи с писателями и поэтами и получал большое наслаждение от их выступлений.
Пришел в аудиторию, до отказа заполненную студентами и преподавателями. Ко мне подошла Добродомова.
  - Николай, - сказала она строгим голосом.  -  Когда  встреча закончится, проследите за тем, чтобы студенты вынесли стулья, с которыми они сюда пришли.
   Сел рядом с Лидией Петровной.
     Федоров сидел «в президиуме». У него была рабоче-крестьянская внешность: грузное тело, большая плешь, галстук, плохо сочетающийся с цветом рубашки.
    Он читал стихи о войне, о родине, об интернационализме.
- Дежурный поэт, - шепнул я соседке.
Она никак не отреагировала на мое замечание.
У меня разболелась голова, и я обрадовался, когда Федоров закончил  выступление.
Я встал возле двери, чтобы выполнить поручение декана.
    - Не забывайте забирать стулья, с которыми вы сюда пришли, - напомнил я студентам.
        Ко мне снова подошла Добродомова.
- Сходите в буфет, возьмите булочек и кексов, по десять, нет… по пятнадцать … тех и других,  - распорядилась  она. – Деньги у вас есть?
- Кажется, есть, - ответил я простодушно.
Мне бы соврать, но врать я не умел.
- Потом я отдам, - буркнула она.
Я выполнил ее поручение. На выполнение заказа ушла приличная сумма. Я передал коробку с мучным Добродомой. Меня более всего  возмутило, что  меня самого  она даже не пригласили на чаепитие.
Я долго ждал, когда деканша вернет мне деньги. Несколько раз умышленно мелькал у нее на глазах, но она делала вид, что ничего не помнит, а напоминать ей о потраченных мною деньгах я стеснялся; кроме того, я боялся испортить  с нею отношения. Во мне теплилась надежда, что она убедит  ректора не подселять ко мне жильца. Думаю,  поэту Федорову и в голову не пришло, что он с компанией угощался  на деньги нищего ассистента.
Через два месяца на нашем факультете проходила научная конференция.
    Добродомова  попросила меня сходить  на железнодорожный вокзал  купить билеты  для гостей. И снова она не дала мне деньги.
    - Купите на свои. Я потом верну, - сказала она.
     Я купил пять билетов  в кассе предварительной продажи, принес их в институт, отдал Добродомовой. Но выяснилось, что гости (это были   убеленные сединами мужи) решили ехать в другой день.  Мне пришлось снова ехать на вокзал, чтобы вернуть билеты.  Билеты в кассе взяли назад, но деньги мне вернули не все - комиссионный сбор (рублей пятнадцать)  пропал.  И снова Добродомова не вернула мне ни копейки. 
Я давно понял, что, когда она приглашала меня к себе на кафедру, она не стремилась осчастливить меня,  не стремилась получить хорошего специалиста,  она хотела в моем лице приобрести мальчика на побегушках.   


Гримасы быта

5.04.1988 г.
После ужина пришел в областную библиотеку, в читальный зал.
За столом читального зала сидела библиотекарша – женщина средних лет, невысокая,  худая, с короткой стрижкой, с  острыми скулами и с острым носом, без обручального кольца.  Злая, раздражительная, она нападала на всех читателей, которые подходили к ней. Я не стал исключением.
- Вы плохо заполнили карточку, - сказала она раздраженно. – Неужели нельзя писать разборчивее?
- Я старался писать разборчиво, - сказал я, наполняясь ответным раздражением.
- Ведь ваши каракули люди должны читать! – проговорила она возмущенно и ушла заказывать мне  книги.
Когда минут через пятнадцать я снова подошел к столу, чтобы получить заказанные книги, меня томила жажда мести. 
- Ну и душно же у вас! – сказал я библиотекарше.
- У нас кондиционер не работает.
- А он работал когда-нибудь? – поинтересовался я, маскируя злую иронию.
- Работал, когда библиотеку открыли.
- Года четыре назад уже не работал, - напомнил я.
- Да где там четыре! Уж лет десять не работает!
 Она совершенно не чувствовала себя оскорбленной. Наоборот, она разделяла мое возмущение. Я понял, что месть мне не удалась.
В душном помещении трудно было сосредоточиться на чтении и конспектировании сложной лингвистической литературы и книг по аутотренингу, которым я тогда увлекся, поэтому через час я, близкий к обмороку,  покинул библиотеку.

1.05. 1988 г.
Часов в шесть вечера пришел Митич. Он посоветовал мне купить электрическую плитку. Мне понравился его совет.  Пора самому готовить себе еду. Столовые и буфеты отнимают много времени, а  еда в них не всегда доброкачественная. Кроме того, электрическая плитка избавит меня от необходимости  ходить на  кухню и дежурить по ней. Начну с покупки посуды: понадобится сковорода, кастрюля, тарелки, ложки.

3.05.1988
Сегодня сделал важное приобретение: купил алюминиевую кастрюлю. Завтра планирую купить электрическую плиту. Она мне революционизирует быт. 

4.05. 1988

  Электрическая плитка стоит девятнадцать рублей, а у меня после покупки трехтомника Дмитрия Лихачева осталось только  восемнадцать.  Не судьба.


5.05.1988 г.
Решил купить себе телевизор: невыгодно каждый месяц платить за прокат. А без телевизора сейчас не обойдешься:  по нему показывают много интересных политических передач.
Вечером пошел в центр города,  чтобы присмотреться к телевизорам. 
Их не оказалось ни в  универмаге «Везельск», ни в  магазине «Радиомузыка».
- Бывают ли они у вас? – спросил я у продавщицы «Радиомузыки».
- Цветные бывают, а черно-белые  - очень редко, - ответила женщина.
Цветной телевизор был мне не по карману.
- А сколько  стоит черно-белый?  - поинтересовался я.
- Двести с чем-то.
За двести рублей я мог бы  купить в кредит.  Записал номер телефона магазина, чтобы  звонить по этому номеру и узнавать, не поступили ли  черно-белые телевизоры в продажу.
 
12.05.1988 г.
Дома постирал, наконец, рубашки, брюки,  трусы. Зимой стирал одежду регулярно, и мои рубашки сверкали белизной. Но весной запал угас. Надо позаботится о приличной одежде. Одежду можно сравнить с оперением птиц. Она создает внешность человека, как оперение создает облик птиц. Лиши птицу перьев, и она утратит свою привлекательность.  Без перьев павлин  не красивее курицы. Лиши Сережу Митича модной красивой одежды, в которую он облачается, и он превратится в обычного парня. Все красивые люди хорошо одеты.
 
26.05.1988 г.
Весь день жил по заранее составленному плану: достирал одежду, прочитал три параграфа логики, сходил за заседание экзаменационной комиссии, сходил на укол, погладил брюки, побегал по стадиону, почитал в учебнике Кожиной раздел о синтаксисе, заполнил  кафедральный журнал.
Жизнь по плану при всех ее достоинствах имеет и недостатки: выполняя пункты плана, крутишься как белка в колесе. Не остается времени на размышления, на ведение дневника. Суматоха, спешка, аврал  подавляют все эмоции: грусть, печаль, радость, восторг.
 
11.06. 1988 г.

Пишущая машинка снова сломалась, и я отнес ее в ремонт. Мастер сокрушенно произнес:
- Зря я связался с нею. Зря брал. Нет у меня деталей.
Руки у него дрожали, как у алкоголика.    Меня охватило беспокойство за свою любимицу, которая помогает мне добиться своих целей и занять достойное место в обществе. 
- Вы, наверное, поставили старую пружину, когда ремонтировали ее в прошлый раз? – сказал я.
- Именно старую. Новых у меня нет! – с ноткой возмущения проговорил мастер.
- Я так и понял… Когда она будет готова?
- Позвоните через десять дней.
Чувствует мое сердце: не видать мне машинки до самого сентября. Но я не брошу ведение дневника, буду писать по старинке – рукой.
 
Кураторство
 
18.05. 1988 г.
С утра шел дождь, было пасмурно – я чувствовал себя подавленным. Вспомнил, что сегодня у студентов  политинформация. Нельзя было допустить, чтобы студенты разбежались.  Днем превозмог  свою слабость и к концу третьей пары  подошел  к  аудитории, где студенты моей группы слушали лекцию Довыденко по зарубежной литературе. Среди присутствующих  было всего лишь десять моих студентов (меня утешило лишь то, что из других групп студентов было еще меньше).  Когда студенты выходили из аудитории, по их хитрой  мимике было видно, что они хотят улизнуть с политинформации. Я  грудью встал у них на пути, остановил  и отвел их в аудиторию, в которой обычно проходила политинформация. 
Оказалось, что Телитченко, которая сегодня должна была в порядке очереди проводить политинформацию, на занятия не пришла совсем. Мне сказали, что она заболела, чему я не поверил (скорее всего, она не пришла из-за того, что просто не подготовилась к выступлению). Но меня не испугало ее отсутствие. Я горел желанием сам провести политинформацию.  В моем портфеле были разные газеты – «Неделя», «Известия», «Правда».  Решил познакомить студентов с острыми статьями, материалами, опубликованными в этих газетах.
Начало моей «лекции» было посвящено  основным направлениям экономической реформы, разработанной прорабами перестройки. Студенты слушали вроде бы внимательно, но староста Галя недовольно   пробурчала себе под нос:
- Интересно, но поесть бы…
Мне хотелось говорить, рассказывать, убеждать. Но после слов старосты настроение у меня испортилось, вдохновение угасло. Реплика старосты вызвала у меня досаду, хотя я и понимал, что она права. У студентов была четвертая пара. По своему студенческому опыту знаю, что без обеда трудно высидеть лекцию. Политинформацию ставили в расписании на большой перерыв. Я обращался в деканат с просьбой перенести ее на другое время, но мне отказали, так как по решению ректората политинформация проводилась в институте в одно и то же время у студентов всех групп.
Пришлось закончить выступление. Прежде чем отпустить студентов в столовую,  я посоветовал им хотя бы в последние дни семестра не пропускать лекции, чтобы старые  «грехи отмаливать».
- Будете на лекции ходить, преподаватель к вам проникнется сочувствием, что благотворно скажется на результатах экзамена, - закончил я.
Студенты заулыбались, услышав мой совет. Я ловил на себе их доброжелательные взгляды. Видимо, сейчас они относятся ко мне с симпатией.  Мне они тоже симпатичны. Но староста все-таки вызывала у меня досаду. Сказать такое! Понятно, она хотела есть. Но если бы ее волновала судьба страны, то потерпела бы.
Жалею, что раньше сам не проводил политинформации, а поручал студентам (как принято в институте).  Если бы проводил сам, то и авторитет бы завоевал, и не нервничал бы из-за боязни, что дежурная студентка сорвет политинформацию и подставит меня под удар деканата.

Марина
    В середине марта я стал свидетелем разговора между Мариной и Осоковой, которая явно ее опекала.  Марина собиралась идти к проректору Толстову, чтобы узнать, отправили ли ее документы в аспирантуру в Москву. С горечью осознал, что моя потенциальная  невеста скоро уедет в Москву, где  без труда устроит   свою судьбу:  такие красивые,  умные, веселые хозяйственные женщины на дороге не валяются.   
В конце апреля в институте состоялось  торжественное заседание. Не услышал ничего интересного. Одни надоевшие штампы. На кафедру возвращался с Мариной Кулешовой и Галей Михайловой.
Мне показалось, что у Марины появился ко мне интерес. «А может, попробовать прозондировать почву?» - мелькнуло у меня в голове.   
    По дороге она купила в киоске пачку сигарет (видимо, она курила для того,  чтобы снова не располнеть).
        Разговор с нею потребовал от меня  значительного напряжения. Она была равнодушна к политике, экономике, истории, которые в то время всецело поглощали меня, и не читала газет и журналов, не смотрела телевизор, поэтому мне приходилось говорить на неинтересные для меня темы -  о дачах, огородах.   
     Тем не менее, когда мы расставались, она кокетливо мне улыбнулась. Я уже готов был примириться с ее   пристрастием к  курению и пойти на сближение с нею, но через несколько дней с нею  произошла очередная метаморфоза: когда она разговаривала со мной,  выражение ее лица было  злым и надменным.
В следующий раз я увидел ее четвертого мая. Она немножко меня разочаровала. Ее лицо утратило миловидность. Я давно понял, что маска грубости и простонародности, которую она почти не снимает со своего лица, - это  прием комического. С ее помощью она  забавляет и окружающих, и себя. Но маска приросла к лицу, фактически стало лицом. Если первоначально она не отражала характер, личность Марины, то постепенно она изменила ее личность, огрубила ее.
Я заметил, что на многих наших молодых преподавательниц  дурно повлияла Белова,  которая тоже носит эту маску, но Белова оригинальна и самобытна, те же, кто ей подражает,  производят впечатление подражателей и плагиаторов. 

    Седьмого мая  вместе со студентами и преподавателями института я пошел на братскую могилу возлагать венки.
Лента из людей растянулась на километр - два. Сначала  шел  рядом с  Петей Проскуриным. Затем какое-то время  стоял рядом с Мариной и другими ассистентками кафедры -  Светой Дорожней и Валей Баншиной.  Говорили о дачах, огородах,  о  предстоящем отпуске.
- Я очень устала и жду не дождусь отпуска, - сказала Валя.
- Я пойду в туристический поход, - призналась Света.
- А я поеду домой, в Волгоград, - сообщила Марина. –  Хотя летом там страшная жара. 
Она снова была мила, свежа, иронична.
Пошел дождь. Над головами распустились  зонтики. У меня зонтика не было.  Я мог найти укрытие под зонтиком Марины. Она вроде  не возражала.  Но что-то меня удерживало от сближения с нею. Что?  В глубине души я  понимал, что мы с нею духовно чужие люди.
Спрятался под зонтиком Пети и как-то незаметно выпустил Марину из виду.

        В июне  после  заседания кафедры  Марина  угощала нас  в честь своего дня рождения.  Сколько лет ей исполнилось, она не призналась.
- День рождения не праздник, -  сдержанно проговорила она.
По моим скромным подсчетам, ей стукнуло двадцать семь.
   Она была в  обтягивающем черном  платье, без бюстгальтера.  Голые плечи,  нежная кожа, тонкая талия, большая грудь, выпирающие соски, пухлые чувственные губы, блестящие черные волосы средней длины делали ее невероятно сексапильной и вызвали  у меня легкое головокружение.
     Я не удержался, сделал ей комплимент:
   -  Марина, вы так похорошели, что от вас трудно оторвать взгляд.
   - Спасибо, - ответила она. На ее красивом лице мелькнула кокетливая ироническая улыбка.
    Она поджала губы, отвернулась.   
Я заговорил о передаче «Взгляд», которую видел накануне.
   - Я никогда не смотрю телевизор, - сказала она холодно.  - Это пустая трата времени.
   Я понимал, что неразумно спорить с женщиной, с которой ты хочешь сблизиться,  но не удержался.
    -  Раньше это так и было. Но в последнее время телевидение   стало другим, - возразил я. –  Оно стало важнейшим из искусств. 
  Моя эскапада оставила ее равнодушной. Думаю, она не знала, что говорил Ленин о кино и цирке, и не уловила иронической окраски моей реплики.
Разговор зашел  о политике. Политические взгляды  Марины отличались дремучим консерватизмом. Она  с пренебрежением отозвалась о праве наций на самоопределение, оправдывала жестокость Сталина по отношению к крымским татарам, чеченцам и калмыкам, переселенным в Сибирь.
- Во время войны по-другому было нельзя, - сказала она. – Среди них было много предателей.
    Ее фраза возмутила меня до глубины души.  "Кому, кому, но только не евреям оправдывать репрессии ", - подумал я.
   Я снова не сдержался, стал возражать:
   - Что ж, получается, невиновные люди должны расплачиваться за преступления других. 
 Она ничего  не ответила на мою эмоциональную тираду, но по выражению ее лица было заметно, что она осталась при своем мнении.

     Пирожные, приготовленные ею, таяли во рту.  Безусловно, у нее  был кулинарный талант. На нее пролился золотой дождь комплиментов наших преподавателей.  Гордышева  даже  попросила ее дать рецепт пирожного. Марина стала раскрывать свои кулинарные секреты,  а женщины записывать.
- В следующий раз не надо так вкусно готовить, - польстил я ей. - А то опять у вас потребуют рецепт, и мне снова  не удастся  как следует поговорить о политике.
На ее лице вспыхнула кокетливая улыбка.

 

Первомайский праздник

Накануне 1 Мая  Добродомова вызвала меня в свой кабинет и  поручила мне  составить список  студентов, которые не придут на  демонстрацию.  Бушевала перестройка, идеология социализма переживала кризис,  и студенты стали игнорировать советские праздники.   Администрация прибегала к угрозам и запугиванию, чтобы не сорвать демонстрацию.
 
1-го мая я проснулся рано, часов в шесть, и, воткнув ноги в старые разбитые тапки,  пошел на кухню варить вермишель. Только  открыл дверцу шкафчика, как из него вывалилась пустая стеклянная бутылка из-под кефира и,  упав на бетонный пол, разбилась вдребезги. «Полтинника как не бывало», - подумал я с горечью (пустые бутылки я сдавал в магазин). Сделал шаг в сторону – в ступню вонзился осколок  стекла. «Вот теперь настоящая неприятность, - подумал я, - а  потеря  полтинника – пустяк».
Я стоял на одной ноге и пытался вытащить из другой стеклышко, когда меня оглушил грубовато-добродушный голос стоявшей в дверях  Петровны - грозной вахтерши:
- Это  у тебя тут разбилось?
- У меня.
- Ногу поранил?
- Да, стекло в ноге.
- А я подумала, что это окно разбили.
Успокоенная, она пошла на свой боевой пост. Я изловчился и вытащил, наконец, стекло из ступни и вернулся в свою комнату.
Посмотрел в окно, чтобы решить, в чем идти на демонстрацию. На улице мелькали плащи, куртки, пиджаки. Решил идти в пиджаке.  Когда появились студенты, я вышел на улицу. Было довольно холодно, дул пронизывающий ветер, но я не стал возвращаться  за плащом. Студенты подходили медленно, многие не пришли.
Колонну формировали возле райкома партии, в тени здания. Студенты посинели от холода. Хаитов был похож на покойника. Я предложил вывести студентов на солнце. Организатор согласился со мной. Мы поменяли место дислокации. Солнце согрело наши тела. Ждать своей очереди выхода на площадь стало легче.
В  демонстрации были некоторые непривычные черты. Никто не орал на людей в мегафон. Радиофицирована была только площадь. Поэтому лозунги, которые произносили руководители области, были слышны только тем, кто проходил по площади, и не раздражали остальных.
Всю дорогу я общался с преподавателями с преподавателями профтехучилища, которые, как и я, «пасли» своих питомцев. Со студентов нельзя было спускать глаз. Отвлечешься на минуту – побросают знамена и разбегутся.
По площади наша колонна прошла без помпезности и напыщенности, как в былые времена. На трибуне выстроились руководители области и  города. В центре стоял первый секретарь  обкома партии Панарин – мужчина лет шестидесяти пяти, плотный,  с широкими скулами, в шляпе. 
Пять лет назад я встретил на этой площади Тоню и Сашу. Увидев меня, Саша просиял от счастья. Мы втроем пошли по улице. Саша  вцепился в наши руки, не отпускал ни меня, ни Тоню. Он  словно хотел нас  соединить. Мне было нестерпимо жаль сына: его желание не могло сбыться. Я не мог простить жене измену. К тому же в то время она не нуждалась в прощении: ее роман с Иваном был в разгаре.  Я бережно держал сына за руку,  с трудом сдерживая слезы. 
 Я уже полгода не встречался с сыном, и душа моя томилась, скорбела  по нему.
«Вдруг мне и сегодня повезет, и я увижу его, - подумал я. - Ведь  он мог прийти на демонстрацию вместе с бабушкой или матерью».
Я напряженно, внимательно всматривался в людей, стоявших вдоль колонны, но на этот раз ни сына, ни Тони, ни бывшей тещи  среди них не было.
Мы жили с сыном в одном городе, но расстояние между нами было непреодолимое. Оно измерялось не в километрах.
В одиннадцать часов я был уже свободен. По пути домой зашел в диетическую столовую и плотно пообедал. 
В центральном парке, через который проходил мой путь, уже начались народные гулянья.  Вокруг царила праздничная атмосфера. Но ни детский гомон, ни  вращающиеся карусели, ни лошади, бегавшие по кругу,  не радовали меня. В голову лезли только мрачные мысли.  Настроение стремительно падало. Душа  надрывалась от отчаянного крика,  заходилась  от  рыданий.  «Отчего  такая тоска? Отчего такая боль?    - спрашивал я себя и отвечал:  -  Просто цикл такой. Пришло время пострадать». 
Часов в шесть вечера в гости ко мне пришел Митич.
От него я узнал, что Проскурин дежурит  в деканате. В голову мне пришла тревожная мысль: «А не дежурю ли и  я сегодня  с 24.00?» Информация о дежурстве  могла пройти мимо моих ушей. Дозвониться до Пети не удалось. Пришлось идти  к нему самому.   
- Вряд ли ты дежуришь, - успокоил меня коллега. -  Мне сказали о дежурстве дней пять назад.
Петя по случаю праздника выпил много водки, в голове у него, по его словам, шумело, но выглядел он трезвым, глаза были ясные. Этот парень никогда не пьянел.   

Я передал ему список  студентов,  не пришедших на демонстрацию и отправился домой.
 Через неделю, утром,  в коридоре института ко мне подошла деканша и строго спросила:
- Почему вы не принесли список отсутствующих на демонстрации?
Лицо ее выражало непреклонность, надменность.
- Я передал его Проскурину.
- Я просила вас, а не Проскурина!
- Так за демонстрацию на факультете отвечал Проскурин, ваш заместитель. Я отдал список ему, полагая, что он передаст его вам.
Деканша скорчила недовольную гримасу и скрылась в деканате.  В голове вспыхнула тревожная мысль: «Она может мне напакостить - шепнет  ректору, и тот подселит ко мне в комнату соседа».
   
Петя

 Я недоумевал: «Почему бы декану не потребовать списки у самого Проскурина?» Мой мыслительный аппарат напрягся и вскоре выдал ответ.
   Петя  был тверд характером, и хотя, как и я, был ассистентом, не боялся вступать в открытый конфликт с деканшей. Она   побаивалась и не любила его, но, так как он вместо нее  выполнял  на факультете  немало обязанностей, то не снимала его с должности своего заместителя, которую он занимал на общественных началах.
Два раза я ходил к Пете, который хоть и получил квартиру, но продолжал жить в общежитии. Утром на мой стук в дверь никто не откликнулся. Вечером я застал его дома. Остановившись на пороге комнаты, я попросил его вернуть мне список, который я ему отдал. 
Он был резок, когда говорил о решении деканши наказать студентов, отсутствующих на демонстрации. Он не любил Добродомову, которую справедливо считал лодырем, бездушным человеком.
- Мне жалко ребят, которых накажут ни за что ни про что, - говорил он гневно.
-  А мне жалко ребят, которые пришли, - возразил я. - Они потратили весь день, мерзли на холоде. А другие в это время отдыхали, развлекались.  Разве это справедливо? А если бы все не пришли, то пострадал бы  деканат и мы с тобой как ответственные.
- Ну и пусть! Я бы знал, что я чист.
- Я не хочу ссориться с деканшей, - признался я. – Надеюсь, она выбьет у ректора мне отдельную комнату.
Он исчез в комнате,  в которую меня он так и не впустил, но списка найти не смог.
- Я найду его позже и завтра  сам отнесу в деканат, - сказал он. 
Он продолжил горячо отстаивать свою точку зрения, защищал студентов, но я его остановил:
- Наказание студентов будет носить условный характер. Она сделает им внушение, поругает их. Вот и все наказание. Поэтому не будем спорить.
- Мы поспорим в другом месте, - свирепо проговорил Петя. Это не была угроза физической расправой. Коллега действительно хотел продолжить нашу дискуссию в другое время и в другом месте. 
7 мая  преподаватели и сотрудники института  ходили на братскую могилу возлагать венки. Петя, с которым мы шли рядом,    передал мне, наконец, список с фамилиями студентов, которые не пришли на демонстрацию. Мне надо будет переписать фамилии и отнести в деканат. По дороге Петя яростно, зло критиковал деканшу:
- Она способна только гадить. В студентах людей не видит! Только указания дает.
Меня снова удивило бесстрашие Пети: он даже не пытался скрыть свое негативное отношение к начальнице, критиковал ее открыто, публично. 
Он резко критиковал и Суворову:
- Тоже работает  херово. 
Я не мог понять, почему он никого не боится. Почему ему не строят козни начальники?  Например, никто ему не мешает  поступать в аспирантуру. Может, у него есть  поддержка в коридорах власти и начальники боятся его трогать? Возможно, в будущем он станет руководителем. На мой взгляд, из него получился бы неплохой декан, а в перспективе и ректор. В нем есть положительные качества руководителя: основательность, хозяйственность, твердость, организаторский талант, импозантная деловая внешность.  Но боюсь, что нетерпимость к чужим недостаткам, прямолинейность,  недостаток дипломатичности может испортить ему карьеру. Он немного напоминает гоголевского Ноздрева.



Смелое выступление

В конце мая у нас в институте выступал министр просвещения РСФСР Веселов – респектабельный, импозантный мужчина лет пятидесяти пяти.
Вся огромная лекционная  аудитория  была до отказа заполнена преподавателями (было человек 200, не меньше). В президиуме сидел  проректор Толстов, грузный, невысокий, широкий, поразительно  похожий на Карлсона.   
Министр прочитал доклад о реформе образования. В частности, он сказал, что в ближайшее время  учебные программы педагогических институтов пополнятся новыми  предметами - эстетикой и этикой.
В заключение выступления он предложил нам высказать свои соображения и даже вступить с ним в полемику. Я решил, что мой час пробил. Мне представился случай выдавить из себя хотя бы одну капельку раба, к чему призывали нас и гениальный Чехов, и талантливые современные публицисты. Я поднял руку, встал.
- Требования к преподавателям постоянно растут. И это правильно. Но, видимо, пришло время повысить требования к студентам. Не предполагается ли использовать венгерский опыт: у них, как известно, студенты за повторную сдачу экзамена должны внести определенную плату. Мне кажется, эта система стимулировала бы активную работу студентов.
Когда я задал вопрос, по залу прокатился шумок. Видимо, наши преподаватели еще не знали о венгерском опыте.
Министр несколько растерялся.
- Надо записывать, - сказал он своей свите.
- Нет, пока нет, - ответил он мне. – Мы думаем, что надо принимать хороших абитуриентов и не брать плохих. Нужен жесткий отбор.
Слово взял Маркович - низкорослый, широкий,  грузный, смуглый профессор, еврей  лет шестидесяти с большой плешью.
- Студенты занимаются многими ненужными предметами, а полезных вещей не знают, - заговорил он писклявым, но громким уверенным  голосом.  – Я работал два года деканом общественных профессий. Нужен штат, кафедра, а не почасовики! Нужно, чтобы все студенты прошли через этот факультет. Без него нельзя выдавать дипломы. 
Министр благожелательно кивнул головой.
И тут слово взял я. Сначала от волнения я говорил сбивчиво,  но затем  мой голос окреп, и моя речь зазвучала спокойно, уверенно и, к сожалению, слишком эмоционально.   
-  С одной стороны, программа постоянно пополняется новыми предметами. Сегодня вы сказали, что  вводится еще два предмета – эстетика и этика. Несомненно, это полезные нужные предметы. Но ведь усвоить всю эту информацию невозможно. Это разрушает здоровье. Я думаю, не следует студентов заставлять изучать все новые предметы в обязательном порядке. Было бы  целесообразнее предложить им выбор.  Иначе после четырех пар  аудиторных занятий вряд ли у них появится желание идти заниматься на факультете общественных профессий.
Я сел. Министр согласился со мной:
- Да, надо думать о здоровье студентов. Это вы правильно сказали.  А от занятий на факультете большая польза. Да и времени много не надо.
- У нас не бывает четырех пар, - сказал Толстов.
Меня обвинили во лжи! В горячке я вскочил (это была, конечно, глупость) и хотел  доказать, что четыре пары – типичное явление (например, у студентов моей группы три дня в неделю бывает по четыре пары), но я не успел произнести возмущенную речь. Толстов угрожающе цыкнул на меня:
- Сядь!
Я, конечно, сел.  Пожалел, что вскакивал. 
После встречи с министром у меня было подавленное настроение. Меня тревожили последствия выступления.  До выступления по совету коллег осенью я собирался пойти к Толстову  на прием и попросить   должность  старшего преподавателя.  После моего выступления трудно было рассчитывать на повышение и должности, и зарплаты. 
На следующий день Добродомова, встретив меня в коридоре,  сделала мне выговор:
- Вы подвели деканат, Николай.  У нас не бывает по четыре пары в день.
Не знаю, почему после ее слов не возопили камни. Для того, чтобы убедиться, что четыре пары есть,  достаточно было подойти к расписанию, находившемуся в нескольких метрах от нас. Но на этот раз я не стал доказывать свою правоту.
- Я не знал, что запрещено ставить четыре пары в день, - сказал я. – Ведь нам об этом никто не говорил. Но ведь даже если и есть по четыре пары, то в этом нет вины деканата и ректората. Ведь нагрузку на факультет спускают сверху. Вы бы сами об этом сказали.
- Я постоянно говорю об этом Толстову.
- Но ведь это не его компетенция. Программы приходят из  министерства. Почему бы не сказать обо всем самому министру. Только он может решить вопрос.
Заведующая кафедрой Суворова при встрече мне ничего не сказала, но на ее  бульдожьей физиономии вспыхнула зловещая гримаса.   
  Вскоре в коридоре института я встретил Толстова. Он прошел мимо с надменным выражением лица, не посмотрев в мою сторону, не ответив на мое приветствие.  Я убедился в том, что нет смысла записываться к нему на прием и просить более высокую должность. 



Перестройка сознания
 

11.05.1988 г.
Кузьмин написал в письме, что ходят слухи, будто Горбачев собирается отказаться от своей должности генерального секретаря.  Эта новость меня огорчила и встревожила. Без него демократизации общества придет конец, демократические реформы обречены. У меня две версии, объясняющих его возможное намерение.  Первая. Отказываясь от должности, он хочет, чтобы его вновь избрали на нее  на партийной конференции из нескольких кандидатов. В этом случае он, с одной стороны, продемонстрирует свои демократические убеждения, а с другой - получит независимость от членов политбюро, которые не смогут сместить его с должности генсека. Вторая. Он предъявил ультиматум своим коллегам по политбюро, тормозящим реформы: либо давайте проводить реформы, либо он уходит с поста, и им самим придется объясняться с народом.
Что бы ни говорили про Горбачева  и его жену, социальная база у него основательная: молодежь ему верит,  интеллигенция его поддерживает. Мыслящие люди понимают, что демократизация зависит от него, что без него перестройка заглохнет, и в стране начнется кровавая бойня. Если произойдет реставрация сталинизма, то мне несдобровать. Сталинисты меня укокошат без колебаний. Я уже столько слов наговорил  против них!
Но если и останусь в живых, то радости мало. Не хочу я, да и не смогу больше жить бессловесным существом.               
  Горбачева  поддерживает вся творческая интеллигенция, изголодавшаяся по свободе. Но все же у него есть и немало противников, которые поносят его в хвост и гриву. В последнее время меня раздражают те мои единоплеменники,  которые уважают только жестоких  руководителей государства (царей, генсеков), отправивших на тот свет десятки тысяч и даже миллионы граждан. Например, они превозносят Ивана Грозного, Петра Первого, Иосифа Сталина. Стоит руководителю проявить гуманность, доброту  по отношению к своему народу, так его сразу же начинают презирать, сочинять про него скабрезные анекдоты и даже пытаются свергнуть.  Эта черта менталитета определенного слоя нашего народа  имеет исторические корни. Думаю, сформировалась она во время крепостного права. О крестьянах  с рабским мышлением  еще Некрасов писал: «Люди холопского звания Сущие псы иногда: Чем тяжелей наказание, Тем им милей господа».
 
В читальном зале библиотеки набрал много газет и журналов. В «Литературке» помещена большая статья, посвященная бывшему министру внутренних дел Щелокову. Щелоков украл у государства 700 тысяч рублей, что подтверждено документально. Украденные деньги позволили ему купаться в роскоши. У него было все, что есть у падишаха: мерседесы, дачи-дворцы, бриллианты.  При этом он был членом КПСС,  и  на его лице неизменно красовалась маска борца с преступностью. Когда его сняли с должности и начали расследование его преступной деятельности, он покончил с собой, не вынеся позора. Его жена  тоже застрелилась, хотя ей  не угрожала тюрьма. Видимо, она не представляла свою жизнь в бедности. Статья так и не прояснила, стреляла ли она в Андропова, или это миф, созданный народным воображением.
Щелоков – это порождение административной системы. С отвращением вспоминаю других ее детей, прежде всего Леонида Брежнева. Какая серость, какая посредственность!

13.05. 1988 г.

По телевизору выступает Горбачев. Он рассуждает о подряде. Мне близка его позиция. Я за подряд и аренду. Радостно осознавать, что в стране начались реальные перемены, перемены к лучшему. К сожалению, квартиры каждой семье он обещает дать лишь через пятнадцать лет. А мне сейчас  нужна квартирка позарез. Общежитие осточертело.
После каждого горбачевского выступления во мне усиливается доверие и симпатия к нему. Он реформатор. Меня даже не отталкивает от него тот факт, что он запретил журналистам под видом плюрализма высказываться за капитализм.  На данном этапе развития  политического сознания наших граждан восхваление капитализма несвоевременно. Оно может привести к расколу общества и гражданской войне. Разумнее наполнить понятие социализма другим содержанием. Социализм нового типа должен включать и частную собственность, и частное предпринимательство,  и свободный рынок. Тогда реальные изменения в стране произойдут, но общество сохранит единство. Слова имеют над человеком власть. Слово «социализм», которое будет обозначать реформированное открытое общество, убаюкает консерваторов.
И все же, несмотря на мои симпатии к Горбачеву, хотелось бы, чтобы он был решительнее, смелее.
По телевизору идет интересная передача о группе «Доверие».  Члены этой группы выступают против службы в армии. Я демократ по своим взглядам, но ведь нужно быть реалистом. Армия нужна государству, а значит, кому-то надо служить. Наемная армия государству пока что не по карману. Когда-нибудь, может, лет через двадцать, я уверен, у нас будет наемная армия. Но пока нашу страну  сохраняет и защищает призывная армия, служба в ней останется почетной обязанностью каждого здорового гражданина мужского пола.
Но, безусловно, современная  армия нуждается в радикальной реформе.  В армии молодой человек подвергается унижению и эксплуатации и со стороны начальников, и со стороны сослуживцев. Солдат, особенно рядовой первого года службы, ничем не отличается от раба. После «дембеля» прошло уже тринадцать лет, а меня по ночам до сих мучат кошмары, связанные со службой. Долг государства – сделать армию более демократичной, более человечной.

17.05. 1988 г
Я заметил, что наш народ быстро разговорился. Если высказывать свои мысли, если говорить о наболевшем, сокровенном, то и ораторское мастерство приходит автоматически, спонтанно.  Арендаторы земли, крестьяне, беседуя с Горбачевым, говорили толково, без бумажки, импровизировали. Горбачев лишь изредка вставлял свои реплики. Народ у нас талантливый. Толк будет. Жизнь станет лучше,  станет веселее. 

17.05. 1988 г.

С нетерпением жду партконференцию, о которой в СМИ много говорят, которая стала притчей во языцех. Чувствую, что на ней будут приняты  судьбоносные решения.  Надеюсь, что сократят бюрократический аппарат, ограничат срок пребывания партийных руководителей на посту, покончат с привилегиями партработников. Душа  жаждет справедливости и свободы.
 
Познер, как всегда, вчера был великолепен. Поистине он мастер своего дела. Постараюсь использовать его ораторские приемы на лекциях и на практических занятиях.  С нетерпением жду вторую передачу, которая будет сегодня. Полная противоположность Познеру – Золотаревский, который вел телемосты с Англией. Умом он явно не блещет. Хамство и хвастовство – основные черты его стиля как ведущего. Зрители его не любят. 
Показали двух молодых ученых-политологов, которые встретились почему-то в Суздале и вели диалог на политические темы. Они высказывали противоположные мнения. С некоторыми их высказываниями я согласен, но с общей  оценкой нет. Мне претит вождизм,  отвратителен культ личности. Но мне очевидно, что культ личности Сталина создал не сам «кровожадный» Сталин, а тоталитарная система, порожденная Октябрьской революцией, идеологом которой был Ленин.  Даже если Ленин субъективно был порядочным бескорыстным человеком,  даже если его намерения были благими, его учение, его деятельность привели к   катастрофическим последствиям.  Не только Сталин, но и Ленин вызывает у меня негативную оценку как  революционер, как руководитель государства, как политический деятель.
Почему меня волнует, возмущает  советское прошлое? Ведь никто из моих близких родственников не стал жертвой системы, если не считать прадеда, умершего от голода в 1933 году. Мне стало очевидно,  что к бедности, дефициту, деградации русской культуры  привели большевики, запретившие оппозиционные партии, частную собственность, частное предпринимательство, установившие жесткий идеологический контроль над всеми сферами жизни.
Показали счастливую старушку. «Зарплата была 60 рублей, а пенсия – 70!» - восторженно восклицала она. И смех и грех. Всю жизнь ее эксплуатировали, за работу платили копейки, а она довольна своей судьбой. Ее можно считать жертвой советской пропагандистской машины, вбившей ей в голову иллюзию счастья. 
В кино так и не сходил: засмотрелся телевизор.

19.05. 1988 г.

День пасмурный. Через окно видно серое небо. С утра лежу в постели и читаю: сначала «Ораторское искусство» Сопера, затем «Воспоминания» Горького. Воспоминания о Чехове меня растрогали.  Мне близко чеховское видение мира,  чеховские оценки. Он с болью и с иронией говорит о нас, русских. Действительно, русские  ленивы,  «спят днем, причем с храпом». У меня, слава богу,  храпа нет, но я невероятно ленив.  Сегодня, например, вместо того, чтобы работать в поте лица над диссертацией, я нежусь весь день в постели. 
Помнится, Чехов говорил о раболепии и лицемерии русских. К сожалению, мы мало изменились со времен Чехова. А как мы изменимся, если не изменилась действительность, если не изменилась общественно-политическая система?  Фактически, как и двести и сто лет назад, мы живем при феодализме, при котором маленький человек полностью зависит от хозяина. Удастся ли Горбачеву провести демократические реформы в нашей стране или мы вечно будем обречены на раболепие и страх? Надеюсь, удастся.  Хотелось бы стать независимой, самобытной личностью и внести свой вклад в развитие страны. На каком поприще я мог бы принести пользу своему народу? Хотелось бы заниматься литературным трудом. Но для того, чтобы стать писателем, литератором,  нужен талант. А есть ли он у меня, не знаю. Но  я верю, что смогу стать  неплохим   преподавателем. 

21.05. 1988 г.
Во «Взгляде» выступал экономист Попов. По его мнению, стране нужна радикальная реформа, так как рассчитывать на аппаратную реформу бесполезно: если аппарат управления не изменился за три года, то он не изменится за ближайшие полгода. В своем выступлении Попов бросал камешки в огород Лигачева и его сторонников, которые ставят палки в колеса политической реформы.  В первый раз я видел, как публицист замахнулся  на высшее партийное руководство. Ай да Попов! Ай да молодец!
Сейчас по ТВ речь идет о вузовской науке. 
Я убежден, что до тех пор, пока будет сохраняться такая, как сейчас, учебная нагрузка преподавателей, никакой настоящей науке в вузе не будет.  У ассистента  нагрузка в год – 1000 часов, у кандидата наук, у старшего преподавателя – 700 часов. Когда писать научные статьи?  Учебный процесс поглощает все время, и все мысли. Нельзя сравнивать нашу вузовскую науку с вузовской наукой западных стран. У преподавателей западных вузов небольшая годовая  учебная нагрузка. У них есть время, чтобы заниматься разработкой научных проблем. 

25.05. 1988 г.
Вечером по телевизору показывали «Двенадцатый этаж».  Глубже всех из присутствующих мыслил травматолог Федоров, который без труда заткнул ведущего за пояс.
Ведущий сказал: «За три года положение в стране радикально изменилось. Вы можете говорить, действовать свободно». А Федоров сказал в ответ: «Ничего не изменилось. Все зависит от экономики. А она остается неизменной».
По телевизору Виктор Астафьев читал свой рассказ. Недавно он блестяще  выступил на встрече с историками. По его мнению, Сталина используют в качестве громоотвода. Верно, дело не в Сталине, а в политической системе, созданной по проекту Ленина.

26.05.1988 г.

Приходил Митич. Пили чай. Поговорили о приближающейся партийной конференции. Сережа слышал, как по радио передавали тезисы партийной конференции. Меня порадовал тезис, который гласит, что партийные руководители могут избираться только на два срока. Но я испытал глухое разочарование, когда узнал, что в порядке исключения при тайном голосовании руководитель может быть избран и на третий срок. Значит, остается лазейка для узурпации власти, значит, не исключен новый культ личности.
Меня беспокоит единомыслие, авторитаризм, продолжающие существовать в нашей стране. Показывали по ТВ, как принимали закон о кооперации. Руки подняли все. Не было споров, диспутов. Генсек выразил свою волю – все беспрекословно подчинились.
Но сам закон мне по душе.  Есть опасение, что новые кооперативы удушат налогами. Хорошую мысль высказал заместитель министра (она и мне самому приходила в голову): прежде чем закрыть нерентабельное предприятие, нужно отдать его в распоряжение кооператива. Кооператив вытащит его из финансовой ямы.

31.05. 1988 г.

По телевизору сейчас показывают встречу Горбачева и Рейгана. Общаются они довольно дружелюбно. Горбачев, конечно, играет первую скрипку в их разговорном дуэте. Он говорит слишком много, не давая собеседнику  высказать свою точку зрения.
Впрочем, мне нравится то, что говорит наш руководитель.
Рейган немногословен.  Он похож на хищную птицу с острым клювом и длинными когтями, но сегодня он был дружелюбен. 
- Как проходит встреча? – спрашивают у него.
- Прекрасно, - отвечает он.
Было бы хорошо, если бы отношения между руководителями укреплялись.  Хорошие отношения между ними  – один из гарантов  демократизации нашей страны.
 
 
Инна
В конце апреля я обедал в столовой вместе с  Митичем,  лаборанткой Катей  - худенькой девушкой лет двадцати шести с неровными зубами, с беличьим лицом, и Инной  – привлекательной женщиной двадцати восьми лет, тоже лаборанткой. 
Я был раскрепощен. Говорил если не остроумно, то свободно. Вспомнил, как восемь лет назад мы с Инной кутили у Валуева, моего однокурсника, который был женат на  однокурснице Инны - Наташе. 
- Помнишь, как мы танцевали под  «Бониэм»? – спросил я.
Она не помнила. Помнила только, как мы слушали  записанный на магнитофон монолог Сереги Усманова, умершего за год до нашей вечеринки, и задумчиво замолчала,  вспомнив этот эпизод.
«А не заняться ли ею?» – подумал я.
В студенческие годы  Инна была светловолосой красавицей. В последние годы она несколько потускнела (возможно, дал о себе знать бракоразводный процесс, который она пережила тяжело), но она по-прежнему сохраняла привлекательность. Правда, меня коробили ее  низковатый голос. 
  Недели через две я встретил ее в коридоре института,  поздоровался. «Пора идти на сближение», - решил я.
- Как живешь? – спросил я.
- Ничего, нормально.
- Что-то давно тебя не видел.
- Работаю там же.
- Слушай, а ты всегда вечером с ребенком сидишь?
- Почти всегда.
- Жаль. Можно было бы встретиться. Сходить куда-нибудь.
На ее красивом лице появилась лукавая улыбка. Она ничего не сказала, но не отклонила моего предложения.
- Валуев передавал тебе привет.  Он что-то спрашивал… - Она напрягла память, но ничего не смогла вспомнить. – Что-то про языки...
- Мы можем вместе сходить к нему в гости. Узнаем, что его интересует и заодно пообщаемся.
Она не возражала. 
-  Правда, сейчас погода плохая. Не знаешь, что надеть, - сказала она.
-  Можно выждать. Как только распогодится, я к тебе зайду.
Она улыбнулась мне на прощанье,  блеснув красивыми зубами, и мы разошлись в разные стороны.
В последний день мая я встретил ее в буфете. Светловолосая, с тонкой талией, она показалась мне очень привлекательной. Я предложил ей сходить в театр на спектакль «В мышеловке», который показывали третьего июня.  Она сначала согласилась, но затем начала юлить:
- Лучше бы четвертого. Третьего у моей подруги день рождения.
- Это  спектакль идет только третьего, - проговорил я с печалью в голосе.
После колебаний она все-таки решила составить мне компанию.
Она говорила со мной доброжелательным тоном, бросала на меня приветливые взгляды, и я пришел к выводу, что она заинтересовалась мною. Видимо,  ее родственница Игнатова, моя коллега,  посоветовала ей присмотреться ко мне, будущему кандидату наук.
  Через два дня я зашел к ней в кабинет. Стучала пишущая машинка. Инна подняла голову, увидела меня - ни один мускул на ее лице не дрогнул - ни радости, ни смущения, ни оживления. 
- Звонил Валуев, - сказала она спокойным голосом. –  Хотел с вами поговорить. Но вас не нашли. Он будет звонить в три часа. Что-то хочет вам сказать. Я знаю что. У Наташи сегодня день рождения. Он хотел вас пригласить.
- Конечно, я приду. Только надо купить подарок.
- Цветы.
- Цветы и еще что-нибудь.
Я вышел из кабинета. «Сегодня скажу ей, что она мне нравится. Еще со студенческих лет. А завтра попрошу разрешения поцеловать ее», - решил я.
К семи часам вечера я пришел к Валуевым с букетом пионов. Дверь открыл Сашка. Я поздоровался, зашел в коридор. Ко мне подошла высокая женщина с красивой фигурой, большой грудью, с алебастровой кожей. Это была жена Валуева Наташа. 
Я поздравил ее и передал ей букет цветов. Мне было стыдно за них: они уже немного подзавяли, кроме того, я не был уверен, что белые пионы подходят ко дню рождения.
- Подожди, тут у меня еще есть кое-что. – Я извлек из кармана коробку с духами.
За духи мне не было стыдно. В магазине «Подарки», где я купил их, незнакомая девушка сказала мне, что это духи модные, цветочные.
Мы сели на диван, стали поджидать Инну. Из соседней комнаты вышла дочка Валуевых  – девочка лет семи, симпатичная, но с  родинкой в пол-лица. 
Злые языки говорили, что Валуев не является ее биологическим отцом. Не знаю, как обстоят дела на самом деле, но внешнего сходства с Сашкой девочка не имела.  Я знал, что в юные годы Наташа не отличалась высокой моралью: она принадлежала к тому же типу женщин, к которому относилась моя бывшая жена. На последнем курсе Сашка  порвал с нею отношения. Она на  глазах  однокурсников  влепила ему пощечину. Спустя несколько дней Сашка простил ее, заявив, что она исправилась. Мне она нравилась, хотя я не верил, что женщина может радикально измениться. 
Сашка рассказывал о себе. Он учился в московском полиграфическом институте на заочном отделении.  Как-то во время сессии приходил ко мне в аспирантское общежитие, но меня не застал. Ему сказали, что я в библиотеке.  Мы так и не встретились в Москве.
За семь лет, пока мы не виделись, он мало изменился. Разве что немного пополнел. 
Инна  с сыном Сережей, мальчиком лет шести,  приехала лишь  в девять часов.
- Не с кем было сына оставить, - объяснила она свое двухчасовое опоздание.
Я еще раз отметил, что она женщина красивая, но есть в ней что-то холодное, недоброе, упрямое, надменное.
Ее сын был  симпатичный и общительный. Внешне он сильно походил на свою мать.
Сели за стол. Пили, ели, разговаривали, произносили тосты.
Наташа работала учительницей в школе. Получала 220 рублей. Инна сбежала из школы, хотя там она получала 280 рублей.
- В школе работать тяжело, - сказала она, -  страшные нагрузки, особенно проверка тетрадей угнетает. 
Наташа и Инна   вышли на балкон покурить, мы с Сашей продолжили разговор за столом.  Меня позабавило, что мужчины и женщины в последнее  время поменялись ролями:  женщины курят, а  мужчины берегут здоровье.
Дети развлекались, как могли. Они залезли под стол и щекотали мне пятки. Это их не удовлетворило. Они стянули носок с моей ноги.
Я не понимал, почему они выбрали меня  объектом своих забав. Ведь у меня в то время было серьезное, суровое, даже мрачноватое лицо.
Накурившись, женщины вернулись за стол. Инна долго возмущалась Митичем:
- Не здоровается. Делает вид, что не узнает.  А когда-то мы общались… Он мне доверял…
Ее устойчивый интерес к Митичу  вызвал у меня  неприятное чувство. 
- Что это тебя так волнует поведение Митича, - сказал я, страдая   скорее от уязвленного самолюбия, чем от ревности. – Может, ты к нему не равнодушна?
Хозяева рассмеялись, а Инна смутилась. 
«Нужна ли мне такая жена? Нет, нет и нет. Она эгоистична и ограниченна, - думал я. - Но главное: я не в ее вкусе, я совершенно ей не нравлюсь. Она  превратит мою жизнь в ад, если я женюсь на ней. Рано или поздно изменит», - думал я.
    Пол-одиннадцатого Инна собралась ехать домой. Валуев попытался отговорить ее, но тщетно. Тогда он предложил всем вместе отвезти  мальчика домой, а потом вернуться. Инна отказалась, вызвала по телефону такси. Этикет предписывал мне проводить ее до дома, заплатить за такси.  Я обшарил все свои карманы, но, к своему  ужасу, не нашел в них денег. Инна с сыном  уехали, а я остался у Валуевых.
- Почему ты не поехал с ними? – удивился Сашка, когда мы остались одни.
Я признался, что забыл дома деньги.
- Одолжил бы у нас.
Я удивился, почему мне в голову не пришла  эта простая мысль.
Я хотел  идти домой, но Сашка уговорил меня остаться у них на ночь. Наташа ушла спать, а мы с Сашкой пили вино и разговаривали до часа ночи. 
Утром я проснулся раньше всех. Голова у меня была тяжелая.  Я взял с полки томик Ключевского и читал его, пока не проснулся Сашка.   
Перед выходом на улицу, к своему удивлению, я нашел в своем кармане три рубля. Их  вполне хватило бы на такси. Я не мог понять, почему я не обнаружил их вчера. Думаю, старик Фрейд сделал бы из этого факта глубокие выводы.
Третьего июня,  вечером, я подошел к театру.  Инны не было. Я ждал ее полчаса, но она не пришла. Видимо, предпочла пойти к своей подруге на именины.  У меня с души свалился камень. Я был  доволен, что наша встреча не состоялась. Ничего хорошего она мне не сулила.
Дней через пять, встретив ее в коридоре института, я как ни в чем не бывало поздоровался с нею. 
- Мне надо с тобой поговорить, - сказала она приглушенно. – Но сейчас я не одна.
Позади Инны шла преподавательница с ее кафедры.
- Хорошо, - сказал я. – Я подойду к тебе в другой раз.
Я догадывался, что Инна хочет мне сказать: «Извини, что я не пришла в театр: мне не с кем было оставить ребенка».
Прошел день, неделя, месяц, год, а я так и  не подошел к ней.   
Меня тяготил монашеский образ жизни, и я бы охотно вступил с нею в интимные отношения. Но ей нужен был муж, а не любовник. Обманывать  же ее ожидания мне не позволяла совесть.   
Наше общение с нею  закончилось настоящим хеппи-эндом. Мы не поженились с нею и не испортили друг другу жизнь.


Митич
Он пришел ко мне  в гости Девятого мая. Вечером он собирался ехать в Москву.
   - Что тебе купить в Москве? – спросил он.
    - Купи лезвия для бриться, - ответил я.
       Деликатность не позволила мне просить другие предметы, нужные в домашнем обиходе. Я понимал, что товарищу  некогда будет стоять в очередях.  Ведь цель его поездки – сдача кандидатского экзамена по немецкому языку.
Мы заговорили о личном. Он признался, что давно бы женился, если бы не собирался уезжать  в аспирантуру.
- У меня были тысячи случаев жениться по расчету, - сказал он, - но я не стал. А девушки были такие, что я давно бы уже учился в аспирантуре.
Я ни йоту не усомнился в правдивости его слов. Он всегда имел успех у женщин.
У него   был большой выбор, но он предпочитал жить с Тоней, скромной преподавательницей.
Тем не менее, когда я сказал, что в институте ходят слухи о том, что он якобы уже женился на Тоне, он почему-то расстроился. 
На следующий день, вечером, хотел пойти к Сереже, чтобы попить чаю, поговорить. Но передумал.  Что ни говори, а в его обществе я не могу полностью расслабиться, всегда испытываю напряжение. С ним не поговоришь по душам.
Я приготовил свежего чая и выпил в одиночестве три чашки.

Потрясающая новость.

В конце мая начались вступительные экзамены на заочном отделении.   
На сочинении  я сидел рядом со своей новой знакомой Лидией Васильевной,  женщиной лет тридцати восьми, невысокого роста, бесформенной, с редкими зубами, некрасивой,  но доброй и порядочной. Выяснилось, что она работает в одной школе с Тоней.
-  А вы знаете, что у вашей бывшей жены родился сын? – спросила она.
- Нет!
«Так вот почему при встрече она была такой полной. Она же была беременной», - пронеслось у меня в голове.
- Когда она выходила замуж, она была уже давно беременна, - сказала Лидия Васильевна.
Вначале я развеселился. «По-прежнему верна своей тактике: сначала затащить мужчину в постель,  а потом - под венец», - думал я о бывшей жене.  Но чуть позже я загрустил.
- Что? Переживаете? – спросила моя собеседница.
- Да нет. Раньше переживал. А теперь … Мы же пять лет не живем вместе.
Лида стала мне сочувствовать:
- Когда я увидела вас, сразу поняла, что вы не подходите друг другу. Она не для вас. Вы лучше.
Лида долго развивала мысль, что Тоня хуже меня.
- Жить с нею трудно, - говорила она.
Она знала скандальную историю, в которую попала Тоней, когда работала еще  в финансово-экономическом институте (в то время я уже ушел от нее). Тоня поднималась по лестнице на второй этаж. Жена любовника Тони на глазах десятков студентов, сотрудников  с криком: «Бл…ь! С…ка!» - набросилась на нее с кулаками, избила ее.
Я испытал шок, когда избитая Тоня  при случайной встречи со мной   жаловалась мне на жену своего любовника, опозорившую ее.
- Ну а какой реакции ты ждала от нее? – сказал я, испытывая ревность и одновременно жалость.  – Она борется за своего мужа и, думаю, отвоюет его. Вряд ли у твоего Ванюшки есть серьезные намерения по отношению к тебе. Если бы были, то он не позволил бы ей избить тебя. Он бы давно развелся с нею и женился на тебе. Но по всем признакам, у него кризис среднего возраста. Роман с тобой –  всего лишь способ самоутвердиться. 
- Нет! Ты бы видел ее, - раздраженно говорила Тоня. –   Жирная каракатица!  Он не станет с нею жить!
- Поживем – увидим.
Я оказался прав. Любовник так и не развелся с женой и на Тоне не женился. Замуж она вышла за другого мужчину.

Эльвира
В конце апреля, вечером, Эльвира пригласила меня на торт. Наконец, она догадалась отблагодарить меня за помощь, которую я оказывал ей при выполнении контрольных работ.
За столом она робела, смущалась.
- Почему вы помогаете мне? – спросила она своим низким голосом.
- Вы мне очень нравитесь, - ответил я.
- Как человек? –  в ее голосе слышалось волнение, напряжение.
- Нет, как женщина.
Конечно, я привирал. Она мне не очень нравилась. Но почему бы не сделать ей приятное? Это ложь во благо. Кроме того, я не ставил на ней крест как на партнерше. Возможно, займусь ею когда-нибудь. «Что меня сейчас останавливает от решительного шага? -  думал я. - Может, меня больше привлекает Нелли? Она красивее, увереннее в себе. Нет. Я ищу единственную женщину – женщину на всю жизнь». Инстинкт меня, конечно, донимал, отвлекал от поиска единственной, побуждая сблизиться с обычной  женщиной, но  я упорно боролся с ним.
В начале июня сам зашел к ней в гости.  Говорили на разные темы, но более всего нас увлек разговор об отношениях между мужчинами и женщинами.
- Если бы у меня были дети, то я бы жила с мужем, даже если бы знала, что он мне изменяет, - сказала Эльвира.
- Я не осудил бы тебя за такое решение,   но сам бы не смог бы последовать твоему примеру. Измена партнера по браку заставляет человека страдать от ревности, от чувства неполноценности. Человек просто сходит с ума. Разрушается не только психика, но и физическое здоровье. А развод облегчает страдания.
Она высказалась против развода вообще и  осудила Карпова, преподавателя психологии, который развелся с Людмилой-библиотекаршей,   и ушел к Вале Баньшиной  - преподавательницей нашей кафедры. Я взял Карпова под защиту:
- Он не любил Людмилу.  Я знаю… Их отношения развивались на моих глазах. Он не хотел жениться на ней. Но она настояла на свадьбе.
- Если не любил, зачем  женился? А женился, значит, надо жить вместе. Дочери нужны и мать и отец. 
- Если родители не любят друг друга, но живут вместе, то их дети получают психические травмы. В этом случае ради психического здоровья детей разумнее  развестись. Люди имеют право исправлять ошибки. Володя допустил ошибку, когда женился на Людмиле. Теперь он исправил ошибку. С Валентиной он нашел свое счастье. Ты обратила внимание на то, что они идеально подходят друг другу, даже внешне похожи?
- А каково Людмиле?  Что она теперь чувствует?!  Дочь будет без отца расти, - проговорила Эльвира.
Она словно не слышала моих аргументов, и меня   захлестнуло легкое раздражение.
- Может, и Людмила найдет себе достойного любящего мужчину, - продолжал я развивать свою точку зрения. - Отчасти она сама виновата… Слишком давила на него, чтобы он женился.  Не может быть крепким брак, в который мужчина вступил не по собственной инициативе, а под давлением своей партнерши.  А с дочерью он может встречаться. Будет платить алименты...
- А зачем он встречался с нею, если не любил…- гнула Эльвира свою линию.
- От одиночества.
Обсуждая семейные проблемы, я мог бы сослаться на свой опыт, но делал этого. Я никому  не рассказывал, что  развелся из-за измены жены.  Во-первых, мне  стыдно  было признаваться, что  моя честь была запятнана.  Во-вторых, мне не хотелось  портить репутацию  матери моего сына. 
             
 В середине июня Эльвира  совсем совесть потеряла.
- Вынесите вечером наш бачок с мусором, - попросила она меня, -  а то Валя не приехала. Одной приходится дежурить.
Если бы мы с Эльвирой были друзьями или любовниками, то ничего зазорного в ее просьбах о помощи не было бы. Но мы с ней были чужими людьми.  Почти не общались. Но отсутствие близких отношений  не мешало ей эксплуатировать меня. Она злоупотребляла слабостью моего характера, моим неумением сказать: «Нет».
 Было очевидно, что ей скорее свойственна наглость, чем застенчивость.   
Вечером я зашел на кухню, чтобы вынести мусор, и увидел Эльвиру с веником  в руке и  Валю, вернувшуюся из деревни.   
- Мусор выносить или теперь вы сами справитесь? – спросил я у Эльвиры.
- Вынесите, раз настроились, - проговорила она без колебания.
Меня захлестнуло раздражение, но спорить я не стал – покорно взял бачок и отнес мусор в мусорный бак, стоявший   с тыльной стороны общежития. Мне хотелось  зайти на кухню и сказать Эльвире прямо в лицо: «Ты что, в моем лице дурачка нашла, которым можно помыкать?» Но на кухню я не зашел,  ничего ей не сказал.
Впрочем, я не исключал, что, обременяя меня своими неуместными просьбами, она побуждала меня  сделать решительный шаг. Но я избегал сближения с нею,  боясь увязнуть в болоте ненужных отношений.

Через несколько дней я занял у нее 10 рублей, чтобы купить сахара, появившегося в магазине. По-моему, она без особого восторга дала мне деньги. Когда она протягивала мне купюру, лицо у нее было злое. Впрочем, я не исключал, что причина ее свирепости крылась не в жадности, а  в ее характере. С ее окаменелого лица никогда не сходила суровая гримаса.  Ей не хватало женственности, мягкости, пластичности. «Не зря муж ей изменял, - думал я. - Мужчины не любят суровых женщин».




Перестройка сознания

 
1 июня 1988 г.

В ТВ смотрел пресс-конференцию Горбачева. Журналисты хотели знать, как Горбачев оценивает интервью Ельцина корреспонденту Би-би-си.  Но Горбачев ничего не знал о нем.
- Вы дайте мне текст интервью.  Но только без купюр, - попросил он. Но текста ему не дали.
Как я понял, в интервью Ельцин рассказал о своем конфликте с Горбачевым и другими членами политбюро. Горбачев в свою очередь изложил  журналистам свою версию конфликта. На заседании Ельцин выступил против Лигачева. Его выступление было спонтанным, неподготовленным. Все двадцать семь участников заседания были против его обвинений, и позиция Ельцина  была признана политически ошибочной.
- Вопрос об отставке Лигачева не стоит. И так будет всегда, - твердо, властно сказал Горбачев журналистам.


5 июня 1988 г.

Вчерашнее выступление Лигачева по ТВ повергло меня в уныние. Он противник товарных, рыночных отношений,  плюрализма и сторонник монополии одной партии (КПСС). К сожалению, Лигачев играет важную роль в принятии решений политбюро. Он идеологически влияет на  Горбачева, вместе с ним определяет вектор политического развития государства. Это означает, что никаких решительных перемен в стране не произойдет, что демократизация общества, «перестройка» – это очередная кампания, политическая игра, не более. Я возненавидел Лигачева всеми фибрами души.
Тезисы партконференции меня сильно разочаровали. Из них вытекает, что никаких радикальных реформ в обществе не планируется, что сохранится монополия одной партии и власть одного лица («вождя»).

Большевики,  убеждавшие нас в том, что Октябрьскую революцию они совершили якобы  ради власти народа, ради повышения материального благополучия людей, на самом деле  установили в стране кровавую диктатуру, окружили себя привилегиями, роскошью, а народ обрекли на бедность,  на жизнь впроголодь, а в тридцатые годы на смерть от голода. Народ – жертва  большевиков - экстремистов по своей идеологии, но к народу я тоже отношусь сдержанно и далек от его идеализации. Я сам из народа (мои деды и бабушки были крестьянами, а родители рабочими), я слишком хорошо его знаю. Да, большевики  произвели в стране государственный переворот, развязали в стране гражданскую войну, но ведь народ подчинился большевикам, позволил себя мобилизовать и воевал на их стороне (например, мой дед по отцовской линии воевал в Красной армии, в коннице Буденного). Большевики установили кровавую диктатуру в стране. Но ведь народ подчинился диктатуре, а представители народа, ставшие чиновниками,  солдатами, милиционерами,  подавляли крестьянские выступления, охраняли людей в лагерях, доносили на критиков режима. Я не ставлю себя выше народа. Я не лучше других его представителей. Как и у многих других людей,  власть имущие вызывают у меня панический страх.   
Чехов справедливо говорил, что каждый человек должен по капле выдавить из себя раба.  Но, приступая к  совершенствованию себя и других членов нашего общества, следует помнить, что психология народа, его менталитет, национальный характер изменятся только в том случае, если в стране изменится политическая система, если появятся альтернативные выборы, многопартийность,  подлинная свобода слова, если простые люди не будут фатально зависеть от  начальства.


10.06.1988 г.
Вечером смотрел интересную передачу по ТВ. Люди разных профессий высказывали свои мнения о тезисах партконференции. Сильное впечатление произвел на меня публицист Нуйкин - человек смелый, прогрессивный, глубоко мыслящий. Он осудил статью Андреевой. Намекнул на антиреформаторскую деструктивную деятельность Лигачева. Мне особенно понравилась его критика тезиса партконференции: критика допустима в рамках социализма. Я считаю, что настоящая критика и реальный социализм несовместимы. Социализм существовал благодаря  пропаганде, основанной на лжи. Если правда вырвется на свободу, то социализму придет конец. Нуйкин подверг критике и другие тезисы партконференции за расплывчатость и неопределенность. Он хорошо прошелся по бюрократическому аппарату. Его выступление бальзамом пролилось на мою душу. Я увидел в нем своего единомышленника и подумал, что было бы здорово нам, сторонникам реформ, объединиться и создать организацию «Содействие перестройке». Но тут же  меня начали одолевать сомнения относительно разумности  своей идеи. Участие в оппозиционной организации чревато тяжелыми последствиями.  Ведь если победят лигачевцы, то всех противников коммунистического режима ждет неминуемая кара. Готов ли я  ради демократии и свободного рынка пожертвовать своей работой,  свободой, жизнью? Нет, не готов.  Во мне отсутствует героическое начало. У меня нет ни малейшего желания бросаться своим телом на амбразуру дзота или вырвать из груди свое сердце и освещать  им  путь народу. В ГУЛАГ я тоже не желаю попадать. Во время службы в армии мне было так тяжело, что я волком выл, уединившись в лесу. Но каково будет обитать в лагере! Меня замучат уголовники.
Мне хочется жить и жить на свободе.  Тем более, что  недавно в моей жизни показался свет в конце туннеля: диссертация почти написана,  открылся ученый совет, есть шанс стать кандидатом наук, полноценным членом общества.


13.06.1988 г.

Сильное впечатление произвела на меня беседа с Николаем Шмелевым, экономистом, публицистом и писателем, показанная по ТВ. Он высказал немало интересных мыслей о тезисах к партийной конференции. Плодотворной мне показалась и его мысль, что нужно отказаться от очередного пятилетнего плана. Действительно, намеченные цифры лишь мешают экономическому развитию страны. Из-за них  новый экономический механизм не может включиться. Неужели организаторы партконференции  не согласятся со Шмелевым? Неужели конференция пройдет по традиционной бюрократической схеме?
Говорят, что  первой женой Шмелева была дочь Хрущева. Но дочь Хрущева нисколько его не компрометирует. В отличие от дочери Брежнева, она скромна и интеллигентна.

15.06.1988 г.

Сегодня полдня  провел в областной библиотеке, читая журналы.  Консервативный журнал «Наш современник»  защищает колхозный строй. Его редакция  словно не замечает, что сельское хозяйство развалено, что  страна, имеющая огромные посевные площади, вынуждена закупать зерно у других стран.
Сельские жители в большинстве своем сбежали из деревни. Работать некому. Каждой осенью и весной миллионы горожан отправляют в колхозы на уборку урожая и на посевную. Лично я  в течение своей жизни был занят сельскохозяйственным трудом в общей сложности около трех лет.
Один из главных аргументов сторонников колхозного строя состоит в следующем: если бы  «партия» не провела коллективизацию, то СССР не смог бы победить Германию, так как в стране не хватило бы продуктов питания, чтобы обеспечить армию и население. Можно согласится с тем, что крестьянине-единоличники не смогли бы обеспечить страну необходимым количеством товарных сельхозпродуктов. Но ведь именно большевики разрушили крупные («помещичьи и «кулацкие) сельско-хозяйственные   предприятия, которые удовлетворяли население страны в продуктах питания. 
В «Нашем современнике» прочитал интервью с Анатолием Ивановым – редактором «Молодой гвардии», певцом коллективизации сельского хозяйства, автором известных романов «Тени исчезают в полдень» и «Вечный зов», по которым сняты многосерийные фильмы, получившие признание телезрителей (книг этих я не читал, фильмов не смотрел). Он сторонник гласности, но под контролем партии,  противник рок-музыки, поклонник Сталина, которого он считает  «очень сложной личностью».
Гласность под контролем партии – это нонсенс. Подконтрольной была гласность  при Сталине. Партийные  пропагандисты,  критики, как цепные псы, рвали на части всех, кого считали враждебным элементом. Доставалось, прежде всего, талантливым, ярким, самобытным людям. Например, травили Михаила Булгакова, Андрея Платонова. Многие писатели, поэты, которых подвергли критике, превращались в изгоев и лишались средств к существованию (Зощенко, Ахматова), некоторых  после критики сажали в лагеря (Мандельштам) или расстреливали (Пильняк, Бабель). Если восторжествует идея Анатолия Иванова, то любая критика партийного руководства снова будет запрещена цензурой (кто же разрешит публично критиковать себя?) 
Я понимаю: ему человеку немолодому, сформировавшемуся в деревне на народных песнях и официальной эстраде не нравится рок-музыка, которую он относит к буржуазному искусству. Не нравится – не слушай. Но зачем запрещать? Я тоже люблю русские и украинские, и белорусские народные песни, но и рок-музыка глубоко проникает в мою душу. По сложности она в лучших образцах (например, в композициях  группы «Пин-Флойда») приближается к классической музыке.   
Понятия «буржуазное искусство» кажется мне фикцией. Есть произведения талантливые, есть бездарные, есть правдивые, есть лживые. 
Сталин, безусловно, сложная личность. Он сыграл важную роль в победе над Германией. Но, признавая его заслуги, не следует забывать, что по его вине в первые три месяца войны были убиты или взяты в плен более трех миллионов наших военных. 

25.06. 1988 г.

Прочитал большую интересную статью Нуйкина. Он призывает к радикальной реформе. Но по телевизору партийные чиновники говорят об укреплении роли партии в кадровой политике, о повышении партийной дисциплины.  Их выступления нагоняют тоску. Не должны партийные органы решать кадровые вопросы. Тот, кто назначает людей на руководящие посты, должности, и обладает реальной властью.
Боюсь, что консерваторы похоронят перестройку.  Самое печальное состоит в том, что официальная теория перестройки – очередная утопия. Партийные реформаторы хотят сохранить «социализм».
Невозможно обойтись без частного предпринимательства, без рынка, без товарных отношений, без свободного ценообразования. 

26.06. 1988 г.
Вечером посмотрел по телевизору захватившее меня интервью с  экономистом Абалкиным. На вопрос, кто определяет, что относится к социализму, а что нет, он ответил расплывчато. Он резко высказался против многопартийной системы. А почему – не объяснил.
Остается домысливать, додумывать самому, что он, один из теоретиков перестройки, имел в виду. Когда-то Россия не выдержала демократических реформ 1905 года, не выдержала разрешенной Николаем вторым Конституции. Именно стремительная демократизация России, введение многопартийности привели в конечном счете к отречению царя, к краху государства, к гражданской войне, к приходу к власти большевиков, к неисчислимым бедствиям народа. Чтобы в стране не допустить кровопролития, во время радикальных реформ власть в стране должна быть сосредоточена в одних руках, в одной партии. Видимо, эти причины подразумевал академик Абалкин, но не решился их назвать.
Может, прав Абалкин, когда утверждает, что большая часть народа выступает против идей перестройки? Уверен: дай волю народу – кооперативам бы пришел конец. Судьба перестройки, как ни парадоксально, зависит не от низов, а от верхов. Конечно, власть имущим не хочется рубить сук, на котором они сидят, но они, обладая всей полнотой информации, понимают, что экономика социализма исчерпала свой потенциал, она не способна удовлетворять потребности народа в товарах широкого потребления

Воспоминания и рефлексии


3 апреля 1988 г.

В «Утренней почте»  мальчик по имени Гарик  трогательно спел песенку о пропавшей собаке, по кличке Люси. Ему лет семь, не больше. У него хороший слух,  приятный детский голос,  симпатичное лицо, прореха на месте одного зуба. Он напомнил мне маленького Сашу. Мое сердце дрогнуло, у меня начался приступ ностальгии.  Давили стены, потолок. Трудно было дышать. Мне захотелось  убежать из комнаты. Но  через несколько минут  мои психика стабилизировалась, и я продолжил                отстукивать на пишущей машинке лекцию по стилистике.

28.04. 1988 г.

Почти полгода я не видел сына. Он  сам не хочет со мной встречаться. Ему тяжело. Я понимаю его состояние: у него появился отчим, с которым он живет вместе и которого он называет папой. Считать сразу двух мужчин отцами противоестественно. Он пожертвовал мною. Его решение мне понятно, я не осуждаю его. Но что скрывать!  Моя любовь, жалость к нему пошли на спад.   Раньше меня согревала мысль, что у меня есть сын, который ждет меня, страдает без меня.  Меня сильно тянуло к нему. Я неотступно думал о нем. Теперь же произошло некоторое отчуждение. 
Я прозябаю в одиночестве. Проанализировал прошлую жизнь, чтобы определить, где же я ошибся. Пришел к выводу, что моя  главная, можно сказать, роковая ошибка – женитьба на Тоне. Я знал, что у нее авантюрный склад ума, что  она не сможет ограничиться одним сексуальным партнером, что рано или поздно мне изменит.  Я не хотел на ней жениться  и хотел порвать с нею отношения, но она вцепилась в меня мертвой хваткой, не дала ни одного шанса избежать брака. Если бы не эта женитьба, то сейчас бы я жил по-другому, была бы у меня семья, дети. Неудачный брак радикально изменил траекторию моей жизни. В моем возрасте и положении трудно найти хорошую жену. Все достойные женщины, подходящие мне по возрасту, уже замужем.   

В последнее время часто вспоминаю Машу, с которой познакомился год назад в читальном зале библиотеки. Мы сидели с нею за одним столом. Когда я увидел ее  рядом с собой,  моя душа затрепетала от восторга. Девушка соответствовала моему идеалу: красивое лицо, в меру большая грудь,  выраженная талия, умные карие глаза. На вид ей было лет двадцать семь. Я задал ей какой-то несущественный вопрос. Она ответила. Обмен общими фразами меня не удовлетворил. Хотелось пообщаться с нею основательнее. Мы  решили выйти из зала в вестибюль, чтобы наш разговор не мешал читателям.  Когда она шла по шерстяной дорожке к выходу, я заметил, что она сильно хромает. Меня сразу же охватило сильное смущение.

Остановились  возле окна. Она рассказала мне о себе. Родом из Благовещенска, работала в пединституте  ассистентом на кафедре, теперь учится в Москве в аспирантуре, живет у родственницы в частном доме, расположенном в пригороде.  У нее есть брат-офицер, которого она любит. Она готовила ему разные блюда, от которых он был в восторге.
Мы сдали книги, пошли погулять по городу. Было сыро, холодно. Мы медленно шли по тротуару. Идти быстрее она не могла. Я держал ее под руку, и мне было неловко перед встречными оттого, что меня считают парнем  хромой девушки. Прохожие бросали на нас изумленные взгляды.
Разговор между нами шел естественно, непринужденно. У входа в метро я поцеловал ее в губы, и она, хоть и слабо, ответила на мой поцелуй.   Вкус ее мягких расслабленных губ был мне приятен. С трудом смог от нее оторваться. Было поздно. Пора было ехать домой, чтобы мне успеть в общежитие до закрытия, а ей на последнюю электричку. Перед расставанием нужно было договориться о новой встрече, обменяться адресами. Но, поколебавшись,  я отказался от этого намерения: меня страшила реакция  друзей, знакомых на  хромоту, инвалидность моей женщины. Кроме того, от продолжения отношений с Машей меня удерживали обязательства перед Таней.
 Мы расстались с Машей навсегда.
Мне понятно, почему она, необычайно красивая девушка, до сих пор не замужем. Мужчин отталкивает от нее хромота. Парадокс состоит в том, что  более серьезные  недостатки, например эгоцентризм, садизм, истеричность,  ипохондрия, нимфомания,  патологическая жадность, патологическое накопительство  и т п., не мешают женщинам выходить замуж, хотя они  пострашнее хромоты. Но хромота сразу бросается в глаза, а психические и нравственные пороки   проявляются лишь после свадьбы.   

Теперь я жалею  о своем поступке. Какое мне дело до мнения моих знакомых? Лишь бы женщина устраивала меня. Но дело сделано и его не исправить.

Но, может, это хорошо, что я сохранил свою свободу.  Когда у меня появятся деньги, в мою жизнь придут и женщины, и я в полной мере смогу насладиться их сладостным вниманием и близостью с ними.   

 Ксюша пишет, что любит меня. Она предложила мне напечатать мою диссертацию. Но я не хочу обременять ее своими проблемами, не хочу быть ей чем-либо обязанным. Если она напечатает текст (в общей сложности страниц двести пятьдесят), то из благодарности я как порядочный человек обязан буду на ней жениться.  Она хорошая женщина – умная, начитанная, хозяйственная. Я хочу, чтобы она была счастлива.  Но в качестве жены она не подходит мне ни эстетически, ни психологически, ни сексуально.



2.05. 1988 г.

Днем пошел в столовую.  Погода была отличная. В парке мельтешили зеваки, фотографы, карусели. Встречались и знакомые студенты-узбеки. В голову мелькали какие-то мысли. Запомнилась одна из них. Для
того, чтобы человек испытывал удовлетворение своей жизнью, он должен чувствовать симпатии, любовь к себе со стороны других людей. Угнетенное состояние духа, депрессия начинаются тогда, когда человеку не достает любви и симпатии. Ни деньги, ни любимая работа, ни даже здоровье не сделают тебя счастливым, если ты лишен любви людей.
Казалось, какое мне дело до других людей! Тем не менее наше мироощущение, самосознание, самооценка  зависит от них. Конечно, не все люди равноценны в этом отношении. Есть люди, наиболее важные, наиболее авторитетные для нас. К ним относятся родители, любимые, друзья. От их мнения и оценки  мы зависим в большей степени, чем от мнения других людей. Счастливым нельзя стать в одиночку, счастливыми нас делают другие люди.


7.05. 1988 г.
За последние двенадцать лет у меня никогда еще так долго не было женщины. В моем окружении есть  красивые  женщины – Марина, Нелли. Что меня останавливает от сближения с ними? Во-первых, отсутствие материальной основы, необходимой для того, чтобы обеспечивать женщину. Во-вторых, понимание того, что я не соответствую идеалу мужчины, созданному воображением этих девушек, обе они ко мне равнодушны и замуж за меня они могут выйти только по расчету (правда, не материальному, а социальному  -  каждой из них хочется иметь мужа, семью). В-третьих,  опасение, что я получу отказ, и моя мужская репутация будет окончательно испорчена. В-четвертых, обе девушки далеки от меня по духовной структуре. Мне же нужна родственная душа.

11.05.  1988 г.

Мне надоело одиночество. Скажу честно, как на духу, меня угнетает воздержание. Живу, как монах, хотя человек я нерелигиозный.   
Может, стать  духовным монахом, как это сделал профессор Лосев, к которому я во время учения  в аспирантуре вместе с аспирантами своей группы ходил домой, на Арбат,  изучать латинский и греческий язык. С первой женой они тайно  постриглись в монахи и жили в одной квартире, как брат и сестра.  Московская квартира стала для них монашеской кельей. Брак со второй женой,  женщиной кавказской национальности, встречавшей нас в коридоре и отводившей в комнату ослепшего профессора, был фиктивным. Но для того, чтобы стать монахом, нужна глубокая вера в Бога, которой у меня нет.

12.05. 1988 г.

Просматриваю книгу американского философа Ламонта «Иллюзия бессмертия», купленную в «Старой книге». Меня с детства волновала философская проблема смерти. В юности я даже гордился  своим философским умом. Но гордись,  не гордись – все равно умрешь.  Странное существо человек: знает, что умрет, а все равно пробивает себе дорогу, стремится к какой-то цели,  страдает, если не достигает цели, расстраивается из-за пустяков.   
В последнее время люди вызывают у меня раздражение и досаду. Мои негативные эмоции, направленные на окружающих людей, - это реакция на равнодушие и неприязнь их ко мне.  Понимаю, что сгущаю краски. Окружающие, конечно, не испытывают ко мне особой любви. Но кого они любят?  Природа, естественный отбор  сформировали человека эгоистичного: каждый любит, прежде всего,  себя, думает о себе, переживает только за себя. 
 


14.05. 1988 г.

Сегодня вспомнил Тоню, бывшую жену, и нервы у меня разыгрались. Мало того, что она изменяла мне, изменяла открыто, нагло. Так в последние месяцы нашей совместной жизни она каждый день трепала мне нервы, без всякой причины устраивая скандалы, склоки.  Не пойму, зачем она меня терзала. Ведь я не делал ей зла. Она сама затащила меня в ЗАГС. Ради нее я пожертвовал своей свободой, юными студенческими годами. Работал сторожем. Не досыпал.  Не мешал ее роману с монтажником. Не препятствовал нашему разводу. А она так отблагодарила.

 
31.05. 1988 г

Подошел к концу мой самый любимый месяц в году. Если я и был когда-нибудь счастлив, так это было в мае. Мне особенно нравится вторая половина мая, когда тепло, когда вокруг зелень и красивые женщины. Женщины в мае действительно хороши. Идешь по улице или по коридорам института, и глаза разбегаются. Одна лучше другой. Уже в июне, когда приходит жара или идут дожди, они дурнеют.


10.06.1988 г.

Если весной меня душил страх, то теперь душит скука, которая, в сущности,  является   самой легкой формой депрессии. Я не знаю, какая эмоция переносится тяжелей: страх или скука.
Жизнь моя довольно однообразна. Конечно, если бы у меня были деньги, то   я мог бы жить интереснее. Например, летом можно было бы отправиться в путешествие. Но деньги на исходе. Кроме того, с зарплаты придется отослать Тоне 20 рублей на содержание Саши. Она сейчас в декретном отпуске и наверняка испытывает материальные трудности.


11.06.1988 г.

Кровь кипит. Дает о себе знать летняя жара. Тяжело стало держать себя в строгости, в чистоте, тяжело соблюдать христианские заповеди. В голову лезут непристойные фантазии эротического содержания. Их героиня – бывшая жена  – самая сексуальная женщина в моей жизни. Но интимных отношений с  реальной женщиной у меня нет. Неудовлетворенное желание  угнетает дух, портит настроение, вызывает депрессию и чувство безысходности. 
  Правда, есть одна отдушина. Когда я смотрю на полку с книгами, меня захлестывает ощущение радости, которое вполне можно назвать счастьем.
Но нельзя ограничиваться чтением чужих книг. Надо самому писать, надо самому реализовываться.  Ведь мне уже тридцать три года! Христос в этом возрасте уже закончил свое земное бытие. Но сначала надо закончить диссертацию. Скорее бы! Господи! Почему мне так не повезло с научным руководителем и с темой! 

13.06.1988 г.

Вечером побежал в сторону аэропорта. Тротуар был залит водой, так как весь день шел дождь. Пришлось прыгать через лужи. Кроссовки  намокли и отяжелели. К ним  прилипла грязь. Когда добежал до аэропорта, во мне шевельнулось какое-то ностальгическое и одновременно романтическое чувство, чувство дороги, чувство пути. Захотелось куда-нибудь уехать. А куда? Может быть, в  Москву? В памяти всплыла стоящая в метрах ста от аспирантского общежития старая церквушка, мимо которой я проходил каждый день. Сейчас она кажется мне  призрачной, а когда-то была реальной, даже прозаической. Но ехать в Москву бессмысленно. В Москве пустота. Все знакомые аспиранты закончили аспирантуру и разъехались по своим городам. В Москве живет Таня. Она  очень хороший человек, но, к сожалению, я не люблю ее, и встреча с ней не принесет мне утешения.
 В моей жизни нет никакого просвета. Сейчас по радио Высоцкий с надрывом поет трагическую песню. Мне захотелось напиться вина, чтобы облегчить душу. Устал я от пустоты жизни.

25.06. 1988 г.

   Среди моих знакомых есть лишь одна женщина, с которой бы я хотел связать свою судьбу. Это Наташа Сухова. Она женственна, умна, культурна, начитанна, симпатична, внешне похожа на Джоконду. С ней можно было поговорить о высоких материях, например о писателях, о фильмах - для меня это важно.  Но я не   позволяю себе влюбляться в нее, так как не хочу страдать от неразделенной любви. 
Не позвонить  ли Наташе Весловой, с которой я встречался до поступления в  аспирантуру?  Недавно она позвонила мне   и предложила сходить в театр. Я ответил уклончиво, неопределенно.  Меня раздражает ее глупость. Но, чтобы отдохнуть от одиночества, можно   составить ей компанию.  Хоть и скучно с нею, но одному еще тяжелее.  Не согласен я с Омаром Хайямом, который говорил: «Уж лучше голодать, чем что попало есть. Уж лучше быть одним, чем вместе с кем попало».  Нет, уж лучше общаться с неумными женщинами, чем томиться в одиночестве.

Бывшая однокурсница

После обеда я отправился пешком на процедуры. Денек был солнечный, теплый, и настроение у меня повысилось.  Вдруг меня окликнул женский голос. Повернув голову, я увидел Таню Петрову – бывшую однокурсницу, симпатичную, крупную, с жесткими волосами женщину, с которой мы работали на одной кафедре. Я давно ее не общался с нею, так как  в последние месяцы она находилась в декретном отпуске. Замуж она вышла года  полтора назад в возрасте тридцати лет. Ее муж, работавший диспетчером в аэропорту, был старше ее лет на восемь. С полгода назад у них родились две дочки-двойняшки.
- Бегу позвонить по телефону. Дочек оставила под присмотром соседки, - сказала она. 
Мы остановились, обменялись новостями. Я узнал, что она записалась на кафедру к узбекам, так как у нее были натянутые отношения с Суворовой.
- Как семейная жизнь? – поинтересовался я.
 - Муж у меня хороший, - сказала она. – Во всем мне помогает. Ну ссоримся иногда по пустякам.
Рассказав  несколько эпизодов из своей семейной жизни, она спросила:
- А ты еще не женат? 
- Нет.
- А твоя бывшая?
- Вышла.
- Когда?
- Да уж с полгода назад.
- А ты чего не женишься?
- Куда спешить…
- Да.  Сейчас уже нет того состояния ожидания, какое было до замужества, - с горечью проговорила она.
- Да, у семейного человека состояние ровное, стабильное. Нет пронзительности, остроты в эмоциях…- сказал я. 
Таня со студенческих лет была безнадежно, страстно влюблена в Митича. Она никак не могла принять тот факт, что они совершенно не подходят друг другу. Он  нарцисс. Ему нужна мягкая, пластичная женщина, а у Тани характер твердый, жесткий.  Кроме того, у  нее постоянно происходят перепады в настроении. Ее периодически терзает депрессия.  По всем признакам, у нее наблюдается биполярное расстройство личности. С Митичем они  не смогли бы и недели вместе прожить.
- Ну ладно, с тобой хорошо, но мне звонить надо, - сказала она и торопливо пошла к телефону-автомату. 
Недели через две встретил ее снова.   Она катила по тротуару коляску с двумя дочками.
- Когда мы тебе невесту найдем? - спросила она шутливым тоном.
- А зачем мне невеста?  - спросил я ее в тон.
- Чтобы жениться!
- Ты думаешь, что я хочу жениться?
- А что, не хочешь?
- Нет.
- Да я и сама думаю… Хорошо раньше было…  Состояние ожидания… надежды…
- Полностью с тобой согласен. Жизнь холостяка наполнена разными эмоциями…А у женатых людей жизнь однообразна и скучна.
- Говорят, Сережа на Тоне женится? –  спросила она  с тревогой в голосе.   
- Не слышал такого. Не может быть, - ответил я.
- Ты точно знаешь? – спросила она. 
- Нет. На эту тему мы с ним не говорили. Но я знаю о его наполеоновских планах: Москва, аспирантура, докторантура. Вряд ли сейчас он станет жениться…
- Да? –  в ее тоне отразились радость и успокоение. 
Меня удивило, что она даже после замужества не может выбросить из головы образ своего кумира, который всегда ее игнорировал. Поистине старая любовь не ржавеет.
К нам подошел муж Татьяны – мужчина лет сорока, среднего роста, смуглый, угрюмый, с озабоченным выражением лица. По всем приметам он любил жену страстно, глубоко, мучительно, но, увы, безответно.  Он поздоровался со мной, но в разговор не вступил.  Мне показалось, что он ревнует Татьяну ко мне. Безусловно, он чувствовал, что она в кого-то влюблена, но не знал, кто является истинным объектом ее страсти. Ревновать ее ко мне не было ни малейших оснований. Между нами зияла эстетическая пропасть. Она любила публично читать стихи, а я не любил ее декламацию. Она читала мелодраматическим тоном - с придыханием, с закрытием глаз, с надрывом (она напоминала мне актрису Татьяну Доронину, на которую была похожа даже внешне). Как-то я покритиковал ее декламацию и репертуар. Она рассердилась на меня и назвала меня сухарем. Отношения между нами испортились. Жалею, что обидел ее. Правдорубом я стал под влиянием Макарова, который при каждой встрече и в письмах  яростно критиковал меня и других своих знакомых. 
- Завтра воду отключат, - сказала Таня. – Надо искупать их сегодня. Без горячей воды плохо будет. Надо будет воду греть каждый день.
Супруги поспешили в общежитие. 


         

Петрухина

В середине марта на рынке, недалеко от рынка, я встретил свою бывшую преподавательницу Петрухину - женщину лет пятидесяти шести, низкого роста, склонную к полноте (но не толстую), с круглым совиным лицом, специалиста по выразительному чтению и культуре речи (в последние годы она работала  на факультете начальных классов).
-  Давно не виделись. Как вы живете? Как самочувствие? – спросила она и посмотрела на меня своими черными лучистыми глазами. 
- Плохо, - признался я. – Замучила депрессия. Никак не могу привыкнуть к Везельску после Москвы.
  У меня были с нею доверительные отношения. Она умела  расположить к себе. Я всегда был с нею предельно откровенен.
  - Вы не пытались помириться с женой?
- Нет. Да ведь она замужем.
- У вас нет женщины? – спросила она. Иногда она задавала лобовые вопросы.
- Нет, - честно признался я.
- Почему?
- Вокруг себя я не вижу своей женщины.  Такого одиночества у меня еще не было в жизни.
- Знаете, что я вам посоветую. Делайте себе маленькие радости. Сейчас, например, сходите на луг, нарвите вербы, поставьте ее в своей комнате. Вы почувствуете, что вам станет легче.
Я поблагодарил ее за совет (правда, так не воспользовался им).
Когда я провожал ее домой, мы говорили о  Викторе Петровиче, ее муже, настоящем ученом, который внезапно умер два года назад.
Я столкнулся с нею месяц спустя в коридоре института. Поздоровались.
- Ну как у вас? – спросила она.
- Кажется, забрезжил рассвет, - ответил я.
На ее лице вспыхнуло изумление: она явно подумала, что у меня появилась женщина. Я поспешил  развеять ее заблуждение:
- Открыли Совет. Правда, большая очередь. Я звонил руководителю. Раньше, чем через год у меня защиты не будет.
- Ну да это ничего.
- Надо отдать диссертацию на проверку, но у меня только один экземпляр.
- Ни в коем случае не отдавайте. Он может затеряться, и тогда все. Его не восстановишь.
Она стала говорить о публикации в «Огоньке». Ее потрясло, что жена Калинина была репрессирована. Мне этот факт был давно известен (мне говорил о нем Сергей  Новиков, историк, сосед по комнате).
- Да что их жалеть! – сказал я. - Это члены одной банды. Калинин был таким же мафиози, как и Сталин, и Киров и другие. Они вместе насадили в стране тоталитарный режим.
- Да, все виноваты. 
Мы подошли к аудитории, где я проводил  занятия по стилистике. Прозвенел звонок. Пришлось прервать разговор. 
На следующий день я встретил Людмилу Иосифовну по дороге домой. Она попросила меня сходить к Маргулису и сказать ему, чтобы вечером он позвонил ей (Она любила давать поручения своим друзьям).  Самой ей неудобно было заходить в общежитие.
- Может, он  сейчас дома? – спросил я.
- Не знаю.
- Тогда я сейчас зайду, чтобы не забыть о вашем поручении.
Мне любопытно было посмотреть на сына известного профессора, который когда-то потрясал аудиторию своим ораторским мастерством. Я без труда нашел комнату Маргулисов во втором общежитии. Муж и жена были дома.  Он был худой, вытянутый, с длинными верхними зубами. Она была худосочна, костлява.  В углу стояла маленькая кроватка, в которой плакал младенец. Я передал им просьбу Людмилы Иосифовны и ушел.
В начале мая мы снова столкнулись с нею на улице и договорились вместе сходить  на кладбище и привести в порядок могилу  Виктора Петровича. 
- Позвоните мне четырнадцатого мая, - сказала она категорическим тоном.
Я выполнял комплекс упражнений для ног, когда меня позвали на вахту к телефону.  В трубке я услышал чеканный голос  Петрухиной:
- Не вы ли звонили? – спросила она. – Мне кто-то сейчас позвонил…
- Нет. Я только что собирался звонить, - соврал я.
Мы договорились о встрече, назначили время и место.
Когда  на следующий день  в двенадцать часов я приехал на конечную остановку  троллейбуса, возле диспетчерской меня уже ждала Людмила Иосифовна и мужчина лет тридцати, довольно приятной наружности, с интеллигентской внешностью, ростом повыше меня. Его звали Олег.
Мы решили идти через овраг. Спуск был крутой. Было очевидно, что Людмиле Иосифовне нужна была помощь, но я стеснялся взять ее за руку. Ей помог Олег.
Пришли на кладбище, подошли к могиле Виктора Николаевича.  На гранитном памятнике был выгравирован большой портрет покойного. На нем ему было не более сорока лет. Растительность на могиле была скромная. По словам Людмилы Иосифовны, Виктор Николаевич не любил пышности.
Не буду врать. Я не страдал,  не мучился по поводу преждевременной смерти Петрухина, но не мог поверить в то, что его  нет в живых. Ему было всего лишь пятьдесят три года, когда он ушел из жизни. Он сыграл определенную роль в моей жизни. На третьем курсе под его руководством я писал дипломную по русскому языку. Когда закончил вуз, он взял меня ассистентом к себе на кафедру, которой он в то время заведовал.
Мне доводилось общаться с ним в неофициальной обстановке. Как-то я  провожал его домой. По пути он зашел на рынок, долго, дотошно выбирал огурцы. Была весна, огурцы стоили дорого. Легкий, подвижный, Виктор Николаевич был похож на воробья, который прыгает от одного зернышка к другому. Наконец, он купил с килограмм огурцов, и мы продолжили путь. 
Он был хорошим семьянином, порядочным человеком, но неважным руководителем. Честолюбие побудило его стать заведующим, но сверхчувствительность, повышенная эмоциональность, раздражительность мешали ему  успешно выполнять свои обязанности.  Уже в первые месяцы руководства он поссорился с Преображенской, Романовой и другими немолодыми преподавательницами, задев их самолюбие.
На моих глазах развертывался его конфликт с Предтеченской и ее любовником Довыденко, которые с помощью анонимок дважды срывали  защиту им докторской диссертации. Сорвать в третий раз не удалось. Защита прошла успешно. Но его нервы были расшатаны. Он не дожил до присвоения ему докторской степени. Умер от сердечного приступа в гостинице Воронежа, куда он приехал на научную конференцию. 
Людмила Иосифовна послала меня за тележкой к сторожу, которому она звонила заранее, договорилась. Я нашел сторожа по собаке, которая сидела рядом с ним. Тележки у него не было, он отдал ее другим людям. Людмила Иосифовна была сильно раздосадована.
Мы с Олегом начали переносить землю ведрами. Ведер тоже не хватало: три ведра на двоих. Когда мы сделали по три ходки, Людмила Иосифовна прикатила тележку, которую она где-то нашла. Работа пошла веселей. Разговор шел о политике.  Наши позиции совпадали по всем вопросам. У моих собеседников, как и у меня, были демократические взгляды. Работали часа три.  За разговорами время прошло незаметно. Могила была убрана, разглажена и окультурена. Людмила Иосифовна пригласила нас к себе. В троллейбусе мы говорили о смертной казни.  В первый раз наши взгляды не совпали. Мои оппоненты были сторонниками смертной казни за тяжкие преступления. Я был противником. На мою позицию повлияли либеральные публицисты, писатели, философы.
- Раз в цивилизованных странах смертной казни нет, то и нам она не нужна, - сказал я. -В демократических странах  побеждает разумное.
- А что разумного в отмене смертной казни? – сказал Олег.
- Хотя бы то,  что в результате судебных ошибок не могут быть казнены невиновные.
- Если убийц не расстреливать, то они совсем обнаглеют, - сказала Людмила Иосифовна.
- Страх за жизнь – это единственное, что удерживает их от преступлений, от убийств, - привел свой аргумент Олег.
Людмила Иосифовна дала нам ключ от квартиры и зашла в магазин, а мы вдвоем направились к ней домой. Оказавшись в квартире, я сразу же подошел к книжным полкам и стал их просматривать книги, некоторые листал. В глубине души я понимал, что веду себя неприлично, но страсть к чтению во мне сильнее чувства приличия. Когда мне попалась  книга Сопера «Основы искусства речи», моя душа затрепетала от радости и предвкушения  чтения этой книги: ведь одна из целей, которые я перед собой поставил, – повышение уровня своего красноречия. Я давно искал эту книгу, внимательно изучил каталог всех библиотек города, этой книги нигде не было. Я решил попросить Людмилу Иосифовну дать мне книгу на несколько дней.
Пришла хозяйка, отправила нас с Олегом в большую комнату, а сама зашла на кухню и занялась приготовлением угощения.
Мы с Олегом сидели за столом, а Людмила Иосифовна приносила нам из кухни еду: салат, соки, напитки, борщ, котлетки, жареную картошку, чай, разные сладости, приготовленные ею самою. Я человек, неизбалованный, неприхотливый, поэтому  все блюда показались мне вкусными. За столом мы продолжали говорить о политике. У нас не возникло никаких разногласий. Мы не спорили, а просто обменивались мнениями. Мы с Олегом наелись до отвала. Пора было уходить: хозяйка нуждалась в отдыхе. Первым из-за стола встал Олег: дома его ждали жена, сын и теща. Мне спешить было некуда, мне хотелось еще побыть в обществе интеллигентной женщины, в прошлом любимого преподавателя, но моя скромность и природная деликатность побудили меня присоединиться к Олегу. На хозяйку посыпались наши  комплименты, выражающие наше восхищение ее «кулинарным талантом, граничащим с гениальностью». Она благодарила нас за то, что мы помогли ей привести в порядок могилу, за то, что не забыли Виктора Николаевича.
- Сегодня я чувствовала себя так, будто ко мне приехали сыновья, - сказала она в завершение, и глаза ее излучали любовь. 
Когда я попросил книгу Сопера, настроение  Людмилы Иосифовны мгновенно изменилось: на ее лице появились холод, отчуждение, злость. Ее реакция на мою просьбу была для меня неожиданной.  Ни у кого не прошу книги: понимаю, что давать их неприятно, так как их часто не возвращают. Но это был исключительный случай. Несколько секунд она колебалась: дать или не дать. Ей трудно было мне отказать, ведь я потратил на помощь ей полдня.
- Хорошо! – раздраженно, с ненавистью произнесла она. – Только на неделю. У меня просила одна преподавательница – я отказала, сказала, что книгу эту мне не вернули. Теперь будет неловко, если она узнает, что я сказала неправду.
- Я никому не скажу, - заверил я.  Хотелось пошутить: «Если я не верну вам книгу, то вы испытаете глубокое чувство потери,  зато перед знакомой преподавательницей вы  уже не будете чувствовать неловкости». Но, конечно,  я наступил на горло собственной шутке. Известно, что деликатность – враг остроумия.
Мы с Олегом  вышли на улицу. Он пошел налево (он жил на этой же улице), я - прямо вверх, на троллейбусную остановку.
Я был страшно разочарован в Людмиле Иосифовне. «Какая скряга! – думал я. – А прикидывается другом». Моя симпатия к ней пошла на убыль.
Дома я пил чай с сухариками и творожниками,  целый пакет которых Людмила Иосифовна заставила меня взять с собой.
После  чаепития я  сразу приступил к чтению Сопера. У меня в распоряжении только одна неделя, а книга довольно объемистая. Читать надо было внимательно, вдумчиво. В последнее время я читал тексты торопливо, бегло. Надо было исправляться.

 В начале июня  я оказался вместе с Людмилой Иосифовной  в столовой. Она предложила познакомить меня с молодой женщиной, которой она дала детальную характеристику:
- Интересная, умная, порядочная, работает в технологическом институте. Часто болеет… Горло, простуды. Муж ушел от нее из-за того, что у нее не может быть детей.
- Характеристика хорошая, - сказал я. – Только есть один недостаток: детей не может быть.  Я, честно говоря, хочу иметь еще детей. У меня есть сын. Но с ним я почти не общаюсь. 
- Да, конечно, раз вы хотите иметь детей, то знакомить вас не имеет смысла.
- Зачем голову морочить хорошей женщине, - сказал я.
- Мне надо сходить на могилу Валентина Николаевича, полить цветочки. Но я не успеваю.
Я понял намек.
- Давайте я схожу, - предложил я.
- Обнимаю вас! – обрадованно воскликнула Людмила Иосифовна.
На кладбище шептались березки и клены. Хотелось упасть на землю и оплакать все человечество и себя самого. Ведь все мы смертны, и наш конец приближается.
Поливая цветы, воду я носил ведром из крана, который находился в метрах пятидесяти от могилы. Хватило трех ведер.
Назад пошел через безлюдный овраг.  Жара стояла необыкновенная. Чтобы немного загореть, я снял с себя футболку. Солнце припекало мое полуобнаженное тело.  Мучила жажда. Вернувшись домой, я выпил пять чашек чая.


Гордышева

  В шестом часу вечера  шел по улице Некрасова в диетическую столовую. От молчания у меня горло ссохлось. Хотелось поговорить хоть с кем-нибудь. Но с кем? Навстречу мне шли незнакомые люди.
Вдруг на другой стороне улицы я увидел женщину, похожую на Гордышеву: хрупкая фигура, легкая походка, седые волосы, красная кофта … Но в фигуре есть что-то старческое, а Гордышева была стройной и энергичной. Мне был доступен для обзора только вид сзади и  сбоку. Лица не было видно. «Может, и не она», - подумал я. Продолжаю идти параллельно с нею. Захотелось догнать ее, удостовериться в том, что это она, и поговорить с нею.
Вдруг женщина свернула к родильному дому.  «Может, Гордышева? У нее невестка могла родить», - подумал я. Нет, женщина прошла мимо родительного дома. Я  перешел дорогу, догнал ее. Да, это была Гордеева.
- Здравствуйте, Мария Николаевна, - сказал я.
Она вздрогнула от испуга. Остановилась. Посмотрела в мою сторону.
- Здравствуйте, Коля! – сказала она.
Я помню ее молодой женщиной,  красивой, стройной, но за последние восемь лет, она, похоронив мужа, сдала на глазах. Она никогда не пользуется краской для волос, никогда не делает себе макияж. Правда, одевается всегда со вкусом, интеллигентно.
Она сразу засыпала меня вопросами о моей персоне. Ее интересовало состояние моего желудка, поездка в диалектологическую экспедицию. Она никогда не говорит о себе. Думаю, скромность здесь ни при чем. Она просто не хочет снижать свой образ, подрывать свой авторитет информацией о своей жизни и всегда держит психологическую дистанцию между собой и собеседниками.
Мне не терпелось поскорее перевести разговор на политику.  Меня интересовало ее мнение о приближающейся партконференции, о кооперативах. Пока я отбивался от ее  вопросов этикетного характера, мы дошли до перекрестка, где находится магазин «Черемушки». Она резко остановилась.
- Мне сюда. – Она показала головой, корпусом налево.
Я так и не успел поговорить с нею на интересующие меня темы. Я бы мог проводить ее до дома, до которого было не менее четырехсот метров, и мы могли бы поговорить еще минут десять. Но ее тон говорил о том, что разговор окончен, что она хочет остаться одна и не желает задерживать меня. Ее нежелание  продолжить разговор огорчило меня.  Я  попрощался с нею и продолжил путь  в одиночестве. «Окружают кандидаты и доктора наук, а поговорить не с кем», - подумал я с горечью. – Живу, как в пустыне».

Потрясающая новость

В конце мая начались вступительные экзамены на заочном отделении. Меня включили в состав приемной комиссии.
На сочинении  я сидел рядом со своей новой знакомой Лидией Васильевной,  женщиной лет тридцати восьми, невысокого роста, бесформенной, с редкими зубами, некрасивой,  но доброй и порядочной.  Выяснилось, что она работает в одной школе с Тоней, моей бывшей женой.
-  А вы знаете, что у вашей бывшей жены родился сын? – спросила она.
- Нет!
«Так вот почему при встрече она показалась мне такой полной. Она же была беременной», - пронеслось у меня в голове.
- Когда она выходила замуж, она была уже давно беременна, -сказала Лидия Васильевна.
Вначале я развеселился. «По-прежнему верна своей тактике: сначала забеременеть от мужчины (надо отдать ей должное: она не боится риска), а потом затащить его под венец», - думал я о бывшей жене.  Но чуть позже я загрустил.
- Что,  переживаете? – спросила меня соседка.
- Да нет. Раньше переживал. А теперь … Мы же пять лет не живем вместе.
Лида стала мне сочувствовать:
- Когда я увидела вас,  сразу поняла, что вы не подходите друг другу. Вы лучше. Не знаю, как вы могли с нею жить.  Ведь она вас позорила.
Она напомнила мне о скандальной истории, в которую попала Тоня, когда жена ее любовника  на глазах десятков студентов, сотрудников  избила ее. 
Жизнь кафедры

1.04.1988 г.

В последнее время в адрес преподавательниц из меня как из рога изобилия льются комплименты. Чтобы не оказаться в изоляции, я раболепно расхваливаю коллег. Правда, комплименты мои бывают слишком неуклюжими и не всегда получают одобрение адресатов.
Сегодня во время перерыва зашел в «загашник», сделал комплимент юным преподавательницам, находившимся там:
- Здесь, в темнице,  так много красивых девушек, что у меня начинает кружиться голова.
Девушки довольно сдержанно отреагировали на мою реплику. Дорожняя насупилась, посуровела.
- Пропустите, Николай Сергеевич, - резко сказала она и вышла из загашника. Остальные последовали за нею. Такое впечатление, что они не хотели быть со мною в одной компании.
Комплименты, продиктованные страхом, лишены  естественности, искренности. 



6.04.1988 г.

В нашем кабинете я застал Осокову и Суворову. Осокова уже знала от Пети об открытии совета.
- Нельзя ли устроить командировку в Москву  Осколецкому? - обратилась она к заведующей кафедрой. – Ему к защите надо подготовиться.
- Это трудно, - ответила заведующая. – А защищаться Николаю Сергеевичу надо. Тогда и старшим преподавателем сделаем.
Мне приятно было, что заведующая проявляла ко мне доброжелательность.

Она сказала, что мне нужно подготовить текст лекции к обсуждению.
- Мы дали вам читать курс лекций, хотя ректор  категорически против того, чтобы  лекции читали не кандидаты.
Лекционную нагрузку она рассматривала   как особое доверие мне, но, если бы мне не надо было читать лекции,  жить мне было намного легче: подготовка к лекциям отнимает у меня кучу времени.

5.05. 1988 г.

По пути из поликлиники я встретил заведующую кафедрой, которая вернулась из Москвы. Мы проговорили с нею минут пятнадцать. Я рассказал ей о своей болезни и о поездке в Казинку, куда вместе с первокурсниками  поеду в диалектологическую экспедицию. Она посоветовала мне жениться, чтобы устроить свой быт.
- Пока не могу, - сказал я. – Еще не встал на ноги. Нет жилья и зарплата маленькая. Я и без семьи с трудом свожу концы с концами.
Затронули тему моего научного будущего. Я сказал ей, что Совет открыли, но ждать защиты мне придется не менее года. Она не возражала против моей поездки в Москву.

6.05.1988 г.

Ассистентки нашей кафедры не проявляют энтузиазма к чтению лекций перед учителями сельских школ. В декабре я уже договаривался с администрацией прохановской школы, за которой закреплена наша кафедра, о  встрече с учителями, но наши преподаватели уклонились от поездки, и чтение лекций не состоялось.  Боюсь, что они снова  сорвут поездку. Преподаватели  старшего возраста в Прохановку не ездят. Чему могут научить наши ассистенты опытных учителей,  сказать трудно. Но мой долг - организация встречи.
Своими сомнениями я поделился с Осоковой, которая раньше отвечала за этот участок работы. Она предложила мне составить список участников лекторского «рейда». Я составил его и положил на стол в кабинете, чтобы все могли ознакомиться с ним, увидеть свои фамилии в списке и готовиться к выступлению. Я продолжил оповещать преподавателей о поездке и в устной форме.

11.05.1988 г.

Завтра еду в Прохановку. С молодыми преподавательницами проведем в прохановской школе олимпиаду по русскому языку.


 12.05. 1988 г.

Утром проснулся и ощутил в себе силы необъятные. Я даже папку с диссертацией открыл, чтобы поработать. Но надо было ехать в Прохановку.  На вокзал приехал с опозданием и очень обрадовался, что поезд отправляется на час позже.
В кассовом зале на подоконнике сидела Дорожняя. Я поздоровался с нею. Я не увидел ни Гали Михайловой, ни Вали Баншиной, которые тоже ехали вместе с нами.
- А где остальные? – спросил я.
-  Они ушли… Подойдут к отправлению поезда. Вы знали, что поезд отправляется в 11. 45? – спросила Дорожняя занудным голосом.
- Нет.
- Все равно глупо. Целый час ждать.
Она уткнулась в свои записи, все видом своим показывая, что не расположена к разговору со мной. Чтобы скоротать время ожидания, я пошел погулять по городу. Вернулся минут за пятнадцать до отправления. Ни Вали, ни Гали  на вокзале не было. Меня охватило волнение: мероприятие было под угрозой срыва. Когда до отправления оставалось минуты две, я сказал Дорожней:
- Слушай, может вдвоем поедем…
- Нет! - вскрикнула она. – Лучше я потом одна съезжу.
«Вот дрянь, - подумал я с раздражением. – Что я ей плохого сделал? За что она меня ненавидит?  И ведь эта ненависть на всю жизнь». Но я ничего ей не сказал. Конфликт не получил развития. Но настроение мое было испорчено.
Дорожняя всегда держалась от меня на большом расстоянии, но я не подозревал, что она так сильно меня ненавидит. Вспомнил я ее подружек. Они ведь тоже сторонятся меня. Несомненно, их поведение по отношению ко мне и вызвало у меня в марте чувство одиночества и страха изоляции.  Я к ним никогда в друзья не навязывался, но теперь буду держаться от них на расстоянии. Оптимальный вариант: ровные полуофициальные отношения, никаких разговоров.
Я купил в кассе билеты на всех четверых.
В 11. 45 показались Валя и Галя. Мы побежали через линию к поезду. Когда уже добежали до платформы, поезд тронулся. Не хватило одной минуты, чтобы в него сесть. Сначала Валя и Галя стали поносить себя, потом набросились на меня.
- Это Осколецкий виноват, - сказала Галя. – Он сказал, что поезд отправляется в одиннадцать.
- Я не говорил «в одиннадцать». Я сказал, «в  двенадцатом часу».
Меня начали мучить угрызения совести, и спустя несколько минут я добавил:
- Не спорю, доля вины моей есть. Мне надо было съездить на вокзал, уточнить расписание.
Когда вина была  поделена  на троих, на душе стало легче. Затем мы вспомнили, что никто из нас четверых не был запланирован в эту поездку.
- Пусть едут те, кого запланировали, - решили мы.
Деньги за билеты я постеснялся требовать с коллег. Поездка не состоялась, а я впустую потратил два рубля двадцать копеек.
Подошел троллейбус, но мне не хотелось уезжать. Я чувствовал себя побитой собакой.  Первой от нашей группки откололась Дорожняя. За ней последовали остальные девушки. Троллейбус увез моих спутниц, а я остался на остановке один.
Настроение было испорчено на целый день.

13 мая

Могут ли мне устроить бойкот?   Могут. У меня на кафедре нет друзей, нет поддержки.
Вчерашняя история с опозданием уже стала достоянием кафедры. Белова встретила меня строгими словами:
- Ну что,  вчера не съездили?
Пришлось объяснять.  Попытка оправдаться была неубедительной.
Надо уйти на дно. Надо поменьше маячить на глазах преподавателей кафедры. Надо поменьше с ними контактировать. Но не становится на тропу войны. Я плохой боец. Мне не хватает твердости, силы характера, чтобы держать удар.

17.05. 1988 г.
С Дорожней держу дистанцию. Сегодня поздоровался с нею холодно. Она заметила перемену в отношении к ней.

31.05.1988 г.

Сегодня состоялось заседание кафедры. Кафедру вела заведующая Суворова. Очередь выступать дошла до меня. Я отчитался о работе кружка русского языка.
- Я должен сказать прямо, что работой кружка, которым я руковожу, я недоволен.  Трудно заставить студентов посещать его заседания. Они перегружены. У первого курса в неделю четыре дня по четыре пары в день.  После таких нагрузок трудно  заниматься чем-то другим. На заседание кружка остаются не все.  Сегодня они, например, заявили, что завтра у них зачет по лексике. А Валентина Алексеевна строга. – Я посмотрел в сторону Беловой. -  Остались только пять энтузиастов (трех я прибавил от себя).  С ними я и провел заседание.

Слово взял Драгунский. Он заявил, что надо изменить работу кружков. Как всегда, он выступал долго и нудно, но его никто не останавливал. Заведующая никогда не прерывает его выступлений.  Когда он выступает, на ее  бульдожьей физиономии всегда появляется выражение слащавости и умиления.

После его  выступления долго обсуждался вопрос об улучшении форм работы кружков, но ничего не придумали. Да и что можно придумать при таких нагрузках студентов. Я  заикнулся о том, что кружок русского языка на факультете русского языка и литературы не нужен, так как наши студенты  изучают все аспекты русского языка на занятиях.  Кроме того, они пишут курсовые по языку, многие дипломные работы. Кружок русского языка был бы полезен студентам других факультетов, которые бы хотели повысить свою грамотность, узнать что-нибудь новое о языке.  Но на меня зашикали авторитеты. Гордеева сказала, что нам не нужны другие факультеты, что нам хватает своего. Пришлось мне прикусить язык.

6.06.1988 г.

Когда я находился в нашем кабинете, ко мне подошла  Суворова. Я у меня возникло чувство, что бульдог собирается меня укусить, и мои нервы напряглись. Я подозревал, что она недовольна моим выступлением на встрече с министром образования. 
- Заполняйте индивидуальный план, - сказала она мне. В ее голосе слышалось привычное недовольство и упрек.
- Хорошо, - ответил я. 
- И кафедральный журнал! – добавила она властно.
- Кафедральный журнал я заполнил.
- И последнюю страницу?
- Да, конечно.
Суворова ушла в свой кабинет, а я сел за составление индивидуального плана.
Лаборантка раздала новые формы отчета о работе.
 Мы немного побрюзжали с Галей Константиновой.
- Как надоел этот формализм, - сказала она. – Кому нужны эти отчеты! Кто их будет читать!
- На что уходит время нашей жизни, - поддержал ее я. 
Я решил не откладывать дело в долгий ящик и сделать отчет в ближайшее время,  чтобы не нарываться на гнев заведующей.

25.06. 1988 г.

Вчера состоялось заседание кафедры. Получил нагрузку (правда, предварительную) на следующий учебный год. 
Обсуждали идею школьных комплексов. Ни у кого не было четкого представления об этой новой структуре. Как я понял, школа- комплекс  включает в свой состав детский сад, школу, институт.  Все структуры должны  работать как единое целое. Высказали мысль, как можно включить нашу кафедру в единую систему комплекса: кафедру следует закрепить за каким-либо классом школы города, и преподаватели будут давать школьникам этого класса углубленные знания по  русскому языку. Я высказал свои соображения, направленные против такого вида участия кафедры в работе комплексов:
- При такой организации школьного комплекса  в классе будут учиться не только те
ученики, кому интересен русский язык, но и те, кому лингвистика чужда. А значит, углубленного изучения не получится.
Я предложил свой вариант участия кафедры в работе комплекса:
- Классы углубленного изучения русского языка целесообразно создавать на базе факультета. Одаренные ученики старших классов из разных школ, у которых есть склонность к углубленному изучению русского языка, добровольно  запишутся в этот класс. В этом случае школьникам будет интересно изучать наши предметы, а нам интересно с ними работать.
Заведующая отклонила мое предложение. В решении кафедры  была записана идея об отрицательном отношении преподавателей кафедры к школьным комплексам.
С окончательной резолюцией я согласен. Идея школы-комплекса – очередная утопия, обреченная на имитацию работы и медленное угасание.

Диссертация

22.01.1988 г.

Надо думать о будущем. Кажется, у меня, наконец, сформировалась структура диссертации. Появился шанс написать ее и стать кандидатом наук. Вот было бы здорово! Кандидатская степень  повысит мое благосостояние. С хорошей зарплатой я буду выше котироваться в обществе. Появятся женщины, а может, и семья.   
Я попросил  Марченко  проверить мою диссертацию, сделать замечания, внести коррективы. Она просила позвонить. Позвонил ей вчера: нет, не может, ее мама заболела.         
  6 марта 1988 г.

Позавчера вечером снова позвонил Марченко,  спросил, не появилось ли у нее время посмотреть мою диссертацию. Нет, не появилось.
- Я потеряла полтора месяца из-за болезни матери.  Сейчас у меня много проблем с Антоном. Много работы.
Я знал, что  что у нее много работы: она завершает работу над докторской диссертации.
- Да нет,  проверять не надо! – воскликнул я. – Просто хотелось бы, чтобы вы посмотрели на нее бегло и высказали  мнение о ее структуре. Мой шеф сказал, чтобы я прислал диссертацию  к ним на кафедру.  Прежде чем отправить ее в Москву, я хочу перепечатать ее. Но перед перепечаткой хотелось бы получить ваши замечания.
- Позвоните числа десятого.

10.03. 1988 г.
Еще раз позвонил Надежде Константиновне. Она по-прежнему занята.   
Стало ясно, что бесполезно просить ее о помощи.  Но я не обижаюсь на нее. Во-первых, она действительно занята, завершает работу над докторской. Во-вторых, она много сделала для меня. Она не помешала мне   воспользоваться направлением в аспирантуру, от которого отказалась другая преподавательница.  В-третьих,  я обидел ее когда-то,  уклонившись от серьезных отношений с нею. 
 
13.03. 1988 г.

Скоро ученый совет откроют. Где взять деньги на печатание диссертации?  У дяди Толи, у брата уже занимал. Надо самому добывать деньги. Но где и как их можно заработать?  Подумываю заняться своим старым ремеслом – сторожевой службой. Но как устроиться мне, преподавателю. Хорошо, что Тоня временно отказалась от алиментов. А то бы мне совсем пришел каюк. Деньги, деньги… Как низок у нас жизненный уровень. Как мало платят нам, преподавателям-ассистентам. 

6 апреля

Вечером позвонил Никите Андреевичу Крылатому – своему научному руководителю.
- Хорошо, что позвонили, - сказал он приятным , интеллигентным голосом. – А то я хотел писать вам.
Как всегда, он советовал мне не спешить.
- Вы можете рассчитывать на защиту лишь в следующем учебном году, - сказал он.
Более спокойного, более медлительного человека в ученом мире я не встречал.
- В мае я хочу приехать в Москву, показать вам  последний вариант диссертации. Можно?
- Конечно, приезжайте, -  сказал он.
 Мы попрощались и закончили разговор.
Меня огорчало, что время моей защиты отдалено. Но все равно у меня было такое чувство, что в моей жизни забрезжил рассвет.

28.04. 1988 г.

К счастью, была только одна пара. Пришел домой рано, но не смог преодолеть свою природную лень, чтобы   поработать над диссертацией.
Конечно же, я находил себе оправдание. Тема диссертации мне противна, наука, которой занимаюсь, мне скучна.  Вот если бы  занимался литературой, то тогда  работал бы с полной самоотдачей. А сейчас приходится вымучивать страницы.


3.05.1988 г.

Нагрузка у меня уменьшилась. Ехать в Москву или нет? Есть ли смысл? Диссертация еще не готова. Ее надо перепечатать, чтобы дать Крылатову на просмотр. Работать мне не охота. Тяжело сидеть в комнате и корпеть над диссертацией,  когда на улице чудесная погода. Сегодня гулял в одной рубашке и джинсах.
 
31.05. 1988 г.

На улице встретил Нину Павловну Игнатову, которая только что приехала из Москвы, куда она ездила на похороны своего учителя профессора Лосева.
Она разговаривала с Добросклоновым - заведующим кафедрой,  и Майоровой  - секретарем ученого совета. Добросклонов сказал, что на обсуждении мне были сделаны серьезные замечания, поэтому мне не стоит спешить с защитой.  Его критический отзыв о моей диссертации  наполнил мою душу тревогой. Неужели меня собираются не допускать до защиты?  Но почему? Замечания мне сделали. Верно. Но кому их не делают? Я их почти все устранил. 

7.05.1988 г.
Придет ли когда-нибудь время, когда я покончу с диссертацией? Она, как гиря, тянет меня на дно.   
   Я не знаю, как ее перерабатывать: у меня до сих пор нет концепции.


Эльвира

Деньги у меня кончились. Я занял у Эльвиры 10 рублей и купил три пачки рафинада. По моим наблюдениям, она без особого восторга одолжила мне деньги. Когда она протянула мне ассигнацию, ее лицо было свирепым. Впрочем, она всегда была мрачной. Но ее психический облик мало меня волновал.  Меня возмущало другая ее черта. Она почему-то решила, что я должен оказывать ей услуги. Раньше просила писать ей контрольные вопросы. В последнее время совсем потеряла совесть. Когда она была дежурной по кухне, она попросила меня  вынести бачок с мусором.
- А то Валя не приехала, - мотивировала она свою просьбу.
    Вечером я зашел на кухню, чтобы выполнить ее поручение, и увидел Валю.
- Мусор выносить или сами вынесите? – спросил я.
- Вынеси, раз настроился, - сказала она своим низким голосом.
Меня разобрала злость, но ссориться с нею не стал, взял бачок и отправился на улицу к мусорному баку.
«Что ей дает право постоянно обращаться ко мне с просьбами? Дурачка нашла, что ли?  - думал я возмущенно. - Если бы мы были с нею любовниками или хотя бы друзьями, о чем разговор. Но мы никто.  Между нами пропасть». Меня переполнял гнев, я не решился поставить точку в наших отношениях, не исключая, что когда-нибудь мы сблизимся с нею.
«Как только она в очередной раз придет за помощью (а ее просьба не за горами), я предложу ей сходить вместе в кино, - думал я. -  Она, конечно,  согласится, но отношения с нею будут отпугивать от меня  других женщин, из-за нее я могу упустить женщину своей мечты, с которой мог бы обрести семейное счастье».


Паша Травкин

  Еще в декабре в институтской столовой я  встретил Пашу Травкина, с которым мы когда-то работали на ФИГе, часто общались, одно время дружили семьями. На нем был серый клетчатый костюм.  Короткая бородка и усы, которые он привез из Ленинграда, придали его облику колорит  солидности и интеллектуальности.   
  Мы сели за один стол. У Паши был какой-то потерянный  вид. Охваченный идеями «перестройки», я  заговорил  о политической системе,  господствовавшей в нашей стране. 
      Уже более года я был воинствующим антикоммунистом и считал социализм тоталитарной системой. Володя не принимал существующий строй, но, в отличие от меня, верил в Ленина и в «настоящий социализм».   
     - Какова его модель? –  горячо спрашивал я. – Как его построить?
    Он не смог ответить.
    - Я же не специалист, - буркнул он.
    - Таких специалистов нет и не может быть, - сказал я. – Построить настоящий социализм – это все равно, что создать вечный двигатель.
Паша насупился.  Ничего не сказал.
- Как семейная жизнь? - поинтересовался я.
- Неважно.  Отношения с Людмилой испортились.
- Почему? 
 Паша уклонился от ответа.
От шофера Феди я знал, что Людмила вступала с ним в интимные отношения. Но знал ли о ее измене Паша, мне не было известно.
      Прошло полгода. В начале июне я  случайно встретился с  Пашей в буфете.   Мы перекусили, а затем вместе направились в сторону парка. По пути говорили о серьезных вещах – о добре и зле. Паше тоже хотелось поработать на Отечество. Ему, как и мне, хотелось, чтобы наша страна окрепла, очистилась. Хотя мы оба не верили в бога, мы решили при случае пойти на восстановление храма, поработать безвозмездно.
Он  пригласил меня на родительскую  дачу. Я согласился без раздумий. До дачи (она располагалась в десяти километрах от города) мы добрались на автобусе довольно быстро.
Дачный домик был небольшой, двухэтажный, кирпичный.  Недалеко от домика тянулись к небу гигантская ива и два тополя с серебристыми листьями. На участке росли яблони, кусты смородины и крыжовника.
Солнце сияло, но в атмосфере чувствовалась тяжесть.   
Володя приготовил ужин: картошка в мундире, консервы, адыгейский сыр, чай с  конфетками. На скамейке, под яблоней, мы утолили голод. Затем попаслись на плантациях почти поспевших крыжовника и смородины.
Пошел  дождь, а чуть позже разразилась сильная гроза. Мы укрылись в домике, поднялись на второй этаж. Я стоял у окна. Ветви вишни за окном раскачивались из стороны в сторону с огромной силой. От грома дрожали стекла окон. Было такое впечатление, будто возле нашего домика разрываются снаряды, выпущенные из пушки небесным артиллеристом. Я выразил опасение, что в наш домик может попасть снаряд и разнести его вдребезги, но Паша успокоил меня:
- Молния бьет только по самой высокой точке, а наш дом таким не является.
-  Это утешительная информация. Но мой знакомый рассказывал мне, как в Везельске лет двадцать назад молния убила человека, который  во время грозы шел по городской площади.  Вряд ли он был самой высокой точкой в этом районе, - возразил я. 
- Площадь большая. Видимо, этот человек оказался далеко от зданий, - рассуждал Паша.
- Да, площадь у нас большая. Редкая птица долетит до ее середины.
- Опасна шаровая молния, - развивал  мысль товарищ. - Но шаровые молнии встречаются довольно редко.
- Это радует.
Гроза стихла. Я свернул газету и хотел убить ею муху, укрывшуюся  в нашем домике от грозы.
- А то она нам завтра утром  спать не даст, - объяснил я свои кровожадные намерения.
Но Паша вступился за нее.
- Не надо, - тихо попросил он. – Я ее сейчас  поймаю.
Он попытался поймать ее, но живой она не давалась ему в руки.
- Завтра сама улетит в  окно, -  успокоил он меня.
«Поистине этот человек даже мухи не обидит», - подумал я.
В комнате погас свет, но спать не хотелось. Мы оба были одиноки, оба страдали. Меня потянуло на исповедь.  Кроме того, мне хотелось вызвать Пашу на откровенность. Я заговорил о своем разводе с Тоней. Раньше я никому, кроме Макарова,  не говорил об истинных  причинах своего развода.  Но Паше можно было довериться.
  -   А как у тебя сейчас отношения с Людмилой? – спросил я после своей исповеди.
-   Развелись. 
По моей просьбе он поведал мне   историю отношений с бывшей женой.
Их роман начался еще в студенческие годы. Они были ровесниками, но она училась на курс старше его.  Как-то в институте она сама подошла ко нему и предложила ему вместе заниматься научными разработками. Он согласился.  Тогда его  удивило, что в напарники она выбрала его.  В тот же день они пошли к ней домой, где у нее была оборудована маленькая лаборатория, приступили к работе.  Романтические отношения начались не сразу. Год они занимались  чистой наукой. Конечно, когда они рядом сидели за микроскопом, у него, как у юноши, появлялось какое-то влечение к ней, но внешне это никак не проявлялось.
      Но  как-то он случайно встретил ее на стадионе. Ветер трепал ее платье. Тогда   в нем  что-то шевельнулось. Спустя неделю-две после этого эпизода они были в лесу, набирали грунт для экспериментов. Попали под дождь. Платье прилипло к ее телу. Его  потрясла ее красивая фигура.
- Кажется, тогда я влюбился в нее, - сказал он.
     - Ты сразу признался ей в любви?
      - Нет. Любил молча. Но как-то она рассказала мне о своей несчастной любви, расплакалась, положила мне голову на грудь. Я стал ее утешать, гладить волосы. Кажется, тогда я в первый раз поцеловал ее. 
 - Когда я сделал ей предложение, она согласилась, - продолжал Паша. - Но поставила два условия: обеспечить семью квартирой и избавиться от собаки…
- Ты выполнил ее условия?
- Выполнил... Мне до сих пор тяжело об этом вспоминать. Стыдно. Я заставил родителей разменять квартиру. Загнал их  в  хрущевку. Овчарку отец отвез в деревню. Уже тогда можно было догадаться, что мы с Людмилой не подходим друг к другу. 
    - А где ты сейчас живешь? – поинтересовался я.
    - У родителей.
- Квартиру оставил Людмиле?
-  Скорее дочери.
 
     Паша рассказал мне о детстве, о тяжелом  конфликте с отцом.   Несмотря на запрет отца, Паша из жалости, из сострадания  часто приводил домой бродячих собак и поселял их в своей комнате. Когда Паши не было дома, отец уводил собак из дома, сажал их в товарный вагон, закрывал дверь, и поезд увозил несчастных животных в другой город, на чужбину. Возможно, некоторые из них умерли от голода. Один раз  поступок отца так потряс Пашу, что он, уже будучи студентом первого курса, ушел из дома. Ночевал в посадке, сидя у костра. Здесь его  задержала милиция и доставила домой.
 Через неделю мы снова отправились на дачу.  Ели, пили чай,  общались, немного поработали. Паша занимался хозяйством, а 
 я вскапывал огород. Меня окружили воробьи. Заметив, что они находят в вскопанной мною земле личинок майских жуков и поглощают  их, я стал им подбрасывать землю с личинками.  Я был уверен, что делаю благое дело. Но тут ко мне подошел Паша.  Он был мрачнее тучи. Не сразу я разгадал причины его плохого настроения, но потом меня осенило: ему жаль личинок.
- Что нельзя? – спросил я, показав глазами на личинок.
-  Нет.
- А что с ними делать?
- Собрать в ведро, отнести подальше от огорода и закопать…
Я тоже любил живые существа, но  моя эмпатия  распространялась только на высших животных. Паша не мог лишить жизни мухи, комара и даже личинки. 

Новое знакомство

Лидия Васильевна загорелась желанием познакомить меня со своей двоюродной сестрой Леной.
- Ей тридцать три года, - рассказывала она. - У нее хороший характер. Она симпатична, скромна. Институт закончила с красным дипломом. Работает главным экономистом в Киеве. Имеет квартиру.
Я согласился на знакомство, хотя на успех не рассчитывал. Меня больше всего привлекало то, что Лена - экономист, так как в последние два года я увлекался экономикой. «В брачной постели с нею можно будет  не только заниматься сексом, но и обсуждать вопросы экономики», - с оттенком шутки думал я.
Лида пообещала принести мне фотографии Лены.
На следующий день, когда мы в большой аудитории проверяли сочинения,  она шепнула мне:
- Принесла.
Я обрадовался. Когда я закончил проверку сочинений, мы вышли в коридор. Она достала из сумочки записную книжку, из книжки – фотографию. На фотографии была изображена молодая стройная женщина. Меховая шапка, накрашенные губы… Ее нельзя было назвать красавицей, но она была очень симпатичной.
- Она не красит губы. Это ее фотограф заставил, - сказала Лида, но, заметив, видимо, что я не в восторге от  консервативности своей потенциальной невесты, добавила: - Она красит чуть-чуть…
Через минуту я уже был по-юношески влюблен в Лену. Мое сердце переполнял восторг.
Мы продолжили проверку сочинений, а вечером Лида еще рассказала мне о Лене:
- Лена была направлена в Киев как лучшая студентка. Она любит театр, любит читать книги. Скромна. Немного застенчива.
Она дала мне другое фото Лены. На нем она понравилась мне меньше. Но и на нем она выглядела привлекательной. «Эта женщина создана для меня! Но почему же она не замужем?»– думал я.
Лена должна была приехать к Лиде в гости в 20-х числах июля. 
Вернувшись из диалектологической экспедиции, я позвонил Лиде.
- Приехала, - сказала она. - Приходите.
На следующий день с букетом цветов я пошел к Лиде в гости.
Лена оказалась миловидной девушкой.  Она была невысокого роста, стройная, голубоглазая, с короткими волосами, с открытым лбом. Легко шла на контакт. Было заметно, что я понравился ей. Ее поведение говорило о том, что у нее легкий характер, что она умная женщина. Во время танца я прижимал ее к своему телу. Ее маленькая грудь терлась о мой живот, а чистые глаза проникновенно смотрели мне в глаза. Мы говорили о Киеве, где я был проездом, когда возвращался из армии.
- Я был очарован этим городом, - сказал я. – Удивляюсь, как вам удалось попасть туда.
- Помог случай. На заводе нужен был специалист, а готовят их только у нас в Везельске.
- Долго пришлось ждать квартиру?
- Пять лет.
- Я работаю в институте уже восемь, но пока что нет никакого просвета.
Я понимал, что она была бы идеальной женой. Но одна черта ее внешности действовала на меня отталкивающе: когда она улыбалась или даже говорила, были видны верхние десна.  Я не смог бы привыкнуть к этому дефекту. Возможно, из-за него она до тридцати трех лет не вышла замуж.
Мы мило провели вечер, но я не предложил ей встретиться.
-  Лена -  милая женщина, - сказал я Лидии Васильевне при встрече, - но, к сожалению, кое-что меня в ней не устраивает.
Лидия Васильевна была страшно раздосадована, и наши отношения с нею  навсегда прервались.


Бывшая теща

Я послал  бывшей теще письмо, в котором предложил встретиться, чтобы передать сыну бинокль.
В шесть часов вечера в дверь тихо постучали, и в комнату сразу же вошла Вера Алексеевна - не в ее правилах ждать, когда ей разрешат войти.  На мне были лишь трусы и майка. Я вскочил с кровати, спрятался за дверь шкафа, натянул брюки.
Визит бывшей тещи меня несказанно обрадовал: от нее я мог узнать, как живет Саша.
- У вас время есть? Может, чайку с сочниками попьем? – спросил я.
- Нет, не надо. Я б хотела, чтоб ты меня проводил.
Я быстро переоделся,  отдал Вере Алексеевне бинокль, и мы пошли в центр города.
Мы были дружелюбно настроены друг к другу. Когда мы переходили через дорогу,  я увидел, что к  нам на большой скорости приближается машина. Я схватил бывшую тещу за руку и стремительно потянул с опасного участка.
По дороге она рассказывала о Саше:
- О тебе мы с ним не говорим, но он тебя не забыл. Учится на четверки и пятерки. Недавно снова переболел. Гена приделал к велосипеду фонарь. Они часто говорят о технике. Саша спрашивает, а Гена отвечает. 
- Сейчас ему тяжело. Встречаться вам еще рано, - сказала она на прощанье. – Но придет время, и вы будете с ним друзьями.
Осознание того, что когда-нибудь с Сашей  мы будем друзьями,  вызвала у меня в груди вспышку радости. «Скорее бы пришло это время», - подумал я.
Я догадывался, почему он сам избегает встреч со мной: с моего одобрения он называл отчима папой и не знал, как обращаться ко мне.  Называть же папами сразу двух мужчин ему казалось кощунственным.   

Митич

Митич  уехал в Москву сдавать кандидатский экзамен по немецкому языку. Перед отъездом он заходил ко мне в гости. По обыкновению пили чай, говорили об отношениях на факультете, о женщинах – правда, отвлеченно, без имен, без конкретных историй.
Он вернулся из Москвы через неделю, пришел кол мне. Экзамен был сдан им успешно. Более того,  считай он уже поступил в аспирантуру: конкурс у них на кафедре отсутствует. Везет людям. Когда я поступал, конкурс был три человека на место, и я все время висел на волоске. Поступил чудом.

 Он сообщил мне неприятную весть. Галя Кошичкина почему-то решила, что я был в Москве, но к ней не зашел, поэтому сильно обиделась на меня. Она собиралась написать мне письмо. Митич дважды заходил к ней за ним, но не заставал ее дома. Ее поведение вызвало у меня раздражение.
Лезвий для бритья не привез: их нет и в Москве. В Москву тоже пришел дефицит. Чем больше в стране становится свободы, тем меньше остается в ней вещей. Но я не жалею о переменах: свобода мне дороже вещей.
Сережа заметил книгу Сопера, лежавшую у меня на столе. Попросил почитать. Пришлось отказать, мотивируя тем, что дали мне ее на несколько дней и категорически запретили кому-либо давать. Он стал выяснять, чья это книга. 
- Не могу сказать, - ответил я. - Дал слово владельцу книги не говорить.
Мысленно подосадовал на себя за то, что книгу не убрал с глаз.

В середине  июня я был у него в гостях.  Он сказал, что он фанатик рыбалки и охоты, что это его самое сильное увлечение, благодаря которому он регулярно общается с природой, а его нервная система получает необходимый отдых и разрядку.  Мне претил такой вид отдыха. "Что это за общение с природой, когда ты смотришь на диких животных через мушку прицела, когда ты несешь им страдание и  смерть", - думал я.
Постепенно частота наших встреч с Митичем пошла на убыль. У нас были разные взгляды, разные интересы, но главное - у нас были разные стили поведения.  (На мой взгляд, людей больше разделяют стили, чем взгляды и интересы).   
    Почувствовав, что мне с ним неинтересно, он стал мне грубить.  Пришлось постепенно свести наши отношения на нет. Летом он поступил в аспирантуру и   уехал из Везельска.


Повседневная жизнь

Увидел в кабинете Кулешову, Дорожнюю, Михайлову. Поздоровался. Их реакция на мое приветствие была слабой. Они холодно сказали «Здравствуйте», но даже не посмотрели в мою сторону. Их безразличие к моей персоне меня почти не огорчило. Я уже не стремился сблизиться с ними. Мне не о чем было с ними говорить. Между нами зияла пропасть.  Я пришел к окончательному выводу, что эти девушки обладают очень слабым мыслительным аппаратом.
По работе пришлось зайти в институт. Столкнулся с Петей Проскуриным. Он и Драгунский норовят отправить меня в деревню на сенокос себе на замену.
- Ну что, ты разделался полностью? – спросил он (он имел в виду учебный процесс).
- Вступительные экзамены закончились, но у меня еще остались заочники. Несколько занятий и зачет, - ответил я.
- Брось ты их. Сено косить некому. У Драгунского шишка под мышкой. Мне в аспирантуру готовиться надо, - убеждал меня Петя.
- А как там с едой? У меня ж  желудок болит. Я на уколы хожу.
- Студент готовит. Что скажешь ему, то и приготовит.
- Рискованно доверять свой больной желудок студенту, - сказал я.
 Мы разошлись в разные стороны. 
Я не знал, как поступить. Вряд ли студент-узбек сможет готовить мне диетические блюда. Наверняка он готовит острые узбекские блюда. Если поеду,  обострится гастродуоденит. Если же  откажусь от поездки, замучит совесть. Но ведь я имею моральное право отказаться. Заведующая относится ко мне с пренебрежением. О должности старшего преподавателя никто не заикается. Между тем Орлова  задолго до аспирантуры стала старшим.  Драгунского   без защиты диссертации поставили на должность старшего. От меня же требуют только работу. Нагрузили общественными нагрузками. Но не стимулируют, не поощряют, не компенсируют. Я вправе платить им тою же монетой. Мне не трудно получить медицинскую справку об освобождении от сельхозработ.  Отказавшись от поездки, я не нарушу норм морали. Ведь поездка в деревню на месяц с моим желудком  смерти подобна…

Веслова
Неожиданно позвонила Наташа Веслова и пригласила меня в театр.
С нею, преподавательницей английского языка, я  встречался несколько месяцев  после развода. Меня привлекали в ней смазливое лицо, неплохая фигура, невысокий рост, темно-карие глаза, каштановые волосы средней длины. В первые дни нашего знакомства она вызывала у меня высокие чувства. Но после того, как я узнал ее поближе,  мои чувства к ней  остыли.
Моя кровь кипела, когда она приходила ко мне  в общежитие, в мою комнатку. Мы пили чай с конфетами, слушали музыку. Она ложилась со мной в постель, позволяла снять с себя платье, бюстгалтер, но как только дело доходило до сближения, она отталкивала меня, металась, верещала, молола чепуху – у меня пропадало всякое желание.  Хотелось крикнуть ей: «Заткнись, дура!»  Секс вызывал у нее  панический ужас. Видимо, она страдала коитофобией. Я спрашивал у нее,  зачем она встречается с мужчинами, зачем хочет во второй раз выйти замуж, если она отвергает интимную близость, но она не отвечала. Видимо, она считала, что в браке секс необязателен.
Чтобы не превратиться в импотента, я порвал с нею отношения. Думал, навсегда. Но спустя пять лет она сама напомнила о себе.
Я заранее купил билеты. Мы встретились возле театра.  Она почти не изменилась – смазливое личико, красивая фигура. Я пришел в сильное возбуждение.
«Ловушку» я смотрел во второй раз, смотреть на сцену было неинтересно. Моя рука скользила по мягкой коже руки моей соседки. Мне хотелось сильно прижать ее к себе.
После спектакля мы пошли погулять. Из уст моей спутницы лился бесконечный словесный поток. Она не слушала меня, а если и слушала, то не понимала. Во мне постепенно нарастало раздражение. «По-прежнему глупа, - думал я, - безнадежно глупа». Мне уже не хотелось прижимать ее к себе. 
Мы зашли в какой-то детский городок, сели на скамейку. Она рассказывала о себе. За пять лет она, горемыка,  поменяла множество работ.  Нигде не уживалась. Теперь она работала на крупном заводе переводчиком, но и эта работа ей не нравилась, она собиралась ее поменять.
Года два назад поехала на Сахалин. Девять месяцев проработала на плавбазе, в море.
- Был мужчина? – спросил я. – Ведь там без мужчины нельзя.
- Был. Но только последние два месяца.
Я обрадовался: значит, она стала, наконец, полноценной женщиной. Но из дальнейшего разговора выяснилось, что она с ним «не спала».
- Я ему сразу сказала: если ты надеешься на что-то, то ошибаешься. Мы танцевали, целовались на палубе. И все, - рассказывала она.
Я огорчился: значит, будет вести себя, как и раньше.
Мы остановились возле ее дома.
- Как Дима? – спросил я.
- Ничего, нормально. Уже в третьем классе.
- Отец с ним общается? – поинтересовался я.
- Нет, никогда.
«На пушечный выстрел держится от этой глупышки», - подумал я о ее бывшем муже.   
Она утомительно рассказывала о подруге. Мне пора было идти домой, чтобы успеть до закрытия общежития.
  Прощаясь с нею, я пригласил ее к себе в гости.
- Приходи ко мне завтра или послезавтра. Через пять дней я уезжаю в Губин, в гости к брату.
Она отказалась: ее страшил проход  через вахту.
- Приходи лучше ты ко мне, - предложила она.
Я уклонился.  К родителям  ходят только тогда, когда хотят сделать женщине предложение. У меня же не было такого намерения.
- У тебя же родители дома, - сказал я. – Мне бы хотелось быть с тобой наедине. Тебя никто в моем общежитии не знает.
-  Нет, не могу, - твердила она. - А ты не забыл меня за пять лет?
Я произнес заранее заготовленную фразу, полную скрытой иронии:
- Нет. Все эти годы я думал о тебе. Мне не хватало тебя.
Ей хватило ума усомниться в моей искренности.
«Да, по-прежнему звезд с неба не хватает», - думал я о ней, возвращаясь домой. – Все! Это наша последняя встреча».
Но уже на следующий день меня  стало угнетать одиночество. В городе было много привлекательных, умных, чутких женщин. Но все они вращались в других сферах.  Они были мне недоступны. «Почему мне не везет с женщинами? Где моя вторая половинка, где моя потенциальная жена? - думал я.
Общение с Наташей не доставляло  большой радости, но одному было еще тяжелее. Сначала я решил  позвонить ей. Потом передумал. Я был уверен, что скоро она сама даст о себе знать.   
Мой прогноз подтвердился. Она позвонила мне через четыре дня после нашей встречи. 
- Ты уезжаешь завтра? – спросила она.
- Нет. Я перенес поездку. Приходи ко мне. Когда  сможешь?
- Позвони мне  завтра на работу.
Она назвала номер рабочего телефона.
На следующий день мы по телефону договорились вместе сходить в кино.
Она шла в мои сети, но это не доставляло мне радости. От нее одна головная боль. Она меня раздражала.
Я лежал на кровати и фантазировал на тему, как я ее соблазняю. «Ты хочешь замуж за меня?» - «Да» - «Тогда нам надо испытать друг друга в интимном плане. Нужно убедиться в том, что мы друг другу подходим». Она соглашается, отдается мне. 
По телевизору зазвучала религиозная музыка Рахманинова. Она вызвала у меня катарсис и укротила мою разгоряченную плоть. «Нет, не буду я с нею «спать», - решил я. – Не стоит ее обижать».
К кинотеатру я пришел минут на десять раньше условленного времени и решил посмотреть, как она будет себя вести. Встал за дерево, посматривая на улицу. Она быстро приближалась к кинотеатру. Затем остановилась, достала из сумочки расческу,  зеркальце, причесалась, что польстило моему самолюбию.  Подошла к стенду, посмотрела на него близорукими глазами, затем подошла к другому стенду. Я подошел к ней, и мы направились в зрительный зал.
Фильм «Фотография с женщиной и кабаном»  мне не понравился. Если музыка Рахманинова очистила мою душу, то этот фильм, напротив,  разбудил во мне худшую часть моей натуры. У меня снова появилось желание овладеть своей спутницей.
Когда после сеанса мы вышли из кинотеатра,  небо было темное, шел дождь. Ко мне идти было поздно: общежитие скоро должно было закрыться. Я предложил поехать на троллейбусе. Она хотела погулять.
- Но ведь дождь идет, - сказал я.
- Сходи за зонтиком. Я подожду. У тебя зонтик есть?
- Нет сломался.
Она была разочарована.
Пошли на остановку, но она потянула меня в парк.
- Я тебя хочу обнять, - сказал я ей, когда мы шли по парку.
Она не возражала, но мы не нашли безлюдного места.
После прогулки мы пошли к ее дому. Договорились, что на следующий день она придет ко мне в общежитие.
Из-за нее я опоздал на интересную передачу по телевизору: выступал писатель Распутин.
В голову лезли мысли о предстоящей  встрече. «Положу матрас на пол, постелю свежие простыни, - думал я. – Ляжем на них. Лишь бы она молчала. Если она начнет верещать, как пять лет назад, я превращусь из-за нее в импотента».
Но мне не пришлось подвергаться испытанию. Она позвонила мне и сказала своим ворчливым голосом:
- Не могу прийти к тебе. Я была с сыном на пляже. У меня вся спина обгорела.
Меня захлестнула злость, но я подавил ее в себе.
- Давай встретимся через неделю, -  предложил я спокойным голосом.
- Можно и завтра. Давай сходим на пляж. Я возьму Диму.
Я заколебался. Мне не хотелось убивать на нее весь день: у меня было много дел. «Может, прекратить общение с нею», - думал я, но снова уступил ей.
Мы встречались с нею еще несколько раз. Я приглашал ее к себе, но  она уклонялась от визита.
 - Я боюсь идти через вахту, - твердила   она.
Правда, я  и сам колебался, я и сам не был уверен, что мне следует сближаться с  нею.  Интимная близость  с нею наложила бы на меня определенные обязательства.
Она совершенно  не чувствовала партнера. Я не проявлял  намерений жениться на ней, но она подвергала меня испытанию, будто решала вопрос, стоит ли за меня выходить замуж. Например, она принесла мне свой старый сломанный зонтик и попросила меня отремонтировать его. Я не был специалистом.  Пришлось искать слесаря, а потом расплачиваться с ним бутылкой водки. «Какое примитивное  существо, - думал я о ней с раздражением. - Куриные мозги».
В конце концов я стал уклоняться от встреч с нею. Но она не оставляла меня в покое. Через месяц снова позвонила мне и попросила помочь копать картошку. Я пришел в назначенное время и нашел возле мешков  свою подругу,  ее мать, брата и сына. Шел дождь. Поездка  откладывалась на неопределенное время. Я пришел в отчаяние. Дома у  меня была куча дел, а я должен был торчать на улице, терять время. «Зачем мне это нужно? Почему я сразу не отказался! - думал я. Ее брат, высокий широкоплечий, крепкий парень лет двадцати четырех,  бывший десантник, был значительно умнее сестры. Увидев мое скорбное лицо, он сразу все  понял.
- Вы идите домой, - обратился он ко мне приглушенным голосом и, повернувшись  к сестре,  сказал:
- Пусть идет. Зачем?...
Она растерянно смотрела на меня своими овечьими глазами.
Я не заставил себя долго упрашивать, попрощался с ними  и ушел. Наташа надолго исчезла из моей жизни.
Лет  десять спустя  я случайно встретил ее возле центрального рынка.  Из-за близорукости она не сразу меня узнала.  Постаревшая, потускневшая,  поблекшая, она напомнила мне   увядший георгин, брошенный в урну. Остановились. Поговорили. Сначала она врала: замужем, счастлива. Но потом призналась, что со вторым мужем, слесарем, развелась. Он злоупотреблял спиртным. Она долго не могла выгнать его из своей квартирки. Становилась  перед на колени, умоляя  уйти. Но он ушел лишь тогда, когда об этом попросил его ее брат - бывший десантник.


Родные пенаты

     В июле поехал в свой родной Губин.  Пришел в родительский дом – частный, одноэтажный,  с небольшим приусадебным участком.
Вся семья брата: сам Юра, его жена  Вера, дети  Виталий и Саша – были на месте.
Брату было двадцать семь  лет, но выглядел он значительно старше. За последние годы он сильно располнел и приобрел сходство с кабаном. У него был большой живот,  толстые широкие ягодицы, могучие руки,  круглое серое лицо, двойной подбородок,  нос с широкими ноздрями,  светло-русые волосы, вставные передние зубы. Он работал машинистом экскаватора на ГОКЕ, получал хорошую зарплату.
Вера  была на два года моложе мужа. Она была невысокого роста. У нее были   черные волосы, голубые глаза,  симпатичное лицо.  Если раньше она выглядела слишком худенькой, то теперь, родив двух детей,  приобрела довольно привлекательные женские  формы. Она работала медсестрой в городской поликлинике.
Мы с братом сели за стол, чтобы перекусить.  Мне не нравилось, как брат обращался со старшим сыном  Виталиком - серьезным черноволосым пятилетним малышом. Юрка постоянно орал на него, хотя тот не давал никаких оснований для недовольства. Эти окрики напомнили мне  истерический визг  матери, под аккомпанемент которого прошло мое детство и часть юности.   
После обеда мы отправились в нотариальную контору, где я намеревался подписать отказ от своей доли наследства на дом.
Когда мы проходили мимо старого заброшенного городского кладбища, где был похоронен наш отец, я предложил зайти на его могилу.
Мы зашли в город мертвых. Деревья таинственно шептались. Казалось, они предупреждали отца  о нашем  приходе.
Могилу отца мы нашли без труда. На ней стоял  металлический памятник с искривленной шейкой звезды и  похожий на гроб железный ящик, в котором росли цветы вперемешку с сорняками.
Говорили о смерти. Юрка не читал книг, но был философом. Вопрос «Откуда мы пришли и куда уйдем после смерти?» волновал его точно так же, как и меня.
- Еще неизвестно, кому в контексте  вечности больше не повезло: отцу, который умер в тридцать девять лет, но мгновенно, или же дяде Коле, который умер в пятьдесят один, но два года страдал перед смертью, - сказал я.
- По сравнению с вечностью мы все равны, - изрек брат.
Мы встали.
- Царствие небесное отцу нашему, - сказал я.
Брат достал из сумки свидетельство о смерти отца, которое он взял для нотариуса. Мы документально установили, что отец погиб 27 июля 1967 года, значит, через две недели  исполнится двадцать один год.
-   Тебе было всего лишь пять лет, когда умер отец, - напомнил я. – Ты помнишь его?
-  Смутно. Лишь отдельные эпизоды. Помню, как он везет меня на велосипеде, как кормит колбасой. Я понимаю, что здесь похоронен отец, - он кивнул на могилу, - но у меня нет его в душе.
- А я его хорошо помню. Мне было двенадцать, когда его убило. Я пережил страшное потрясение.  Ты был совсем маленький и похороны  воспринимал как какой-то аттракцион. После похорон ты  хвастался: «А я тоже плакал». Но для меня эти похороны – основной кошмар жизни. Я получил серьезную психическую травму. Самое страшное – рыдание матери. Она выла. Падала в обморок.  Ей в рот лили валерьянку. Когда гроб с телом отца опустили в могилу, она вдруг бросилась за ним. Я с ужасом подумал, что сейчас она упадет в яму и разобьется насмерть. Но кто-то из мужиков в последний момент успел ее перехватить, удержать. Я облегченно вздохнул. Когда потом я спросил у нее: «А что было бы, если бы тебя не удержали?» Она сказала, что не осознавала, что делает, что если бы ее  не удержали, то свалилась  бы в могилу.  После похорон  кошмар продолжился.  Когда ни придешь домой, только и слышишь, как мать в спальне голосит. Ее причитания обжигали мне душу. Я сострадал ей, но ничем не мог ей помочь. Долгие годы я находился в постоянной депрессии. Ты был рядом, но  ты из-за своего возраста  по-другому все воспринимал. Твою психику смерть отца и страдания  матери не затронули.   
Мы продолжили путь к нотариусу.
Я не колебался, когда подписывал необходимые документы: был уверен, что выполняю волю родителей, которые вполне обоснованно любили брата больше, чем меня. 
Вернулись домой. Вера пошла на работу.
Я хотел сходить к школьному другу, но Юрка, сооружавший баню,  попросил меня помочь ему сделать фундамент. Мы приступили к работе. Во время работы брат рассказал о планах реконструкции дома: он собирался провести воду на кухню, убрать длинный ненужный коридор, настоящий аппендикс, а за счет его устранения увеличить детскую комнату.
После работы Юрка накрыл стол.   Только мы собрались приступить к трапезе, как домой вернулась Вера. Увидев бутылку коньяка на столе, она со злобой  набросилась на нас:
- Вам только пить!
Дошла до визга. Юрка вышел из себя, осадил жену. Когда та с двухлетним Сашей, ревущим на руках, она вышла из дома, он сказал с досадой:
- На свою мать похожа: такая же истеричка! 
Меня оскорбил выпад Веры. «Я приезжаю к ним раз в год,  всего лишь на одну ночь,  я отказался от своей доли наследства  в их пользу, хотя сам живу в общежитии, к тому же  сегодня работал на них полдня.  Неужели брат не может угостить меня коньяком?» - думал я.
Родительский дом стоил приблизительно восемь тысяч рублей. Даже если бы брат отдал мне две тысячи, то я смог бы безбедно жить в Москве, спокойно писать диссертацию, посещать театры, прилично одеваться и питаться.  Мне платили стипендию 100 рублей, но мне приходилось 20 рублей отправлять Тоне для Саши,  платить за общежитие. Оставшихся 70 рублей на жизнь не хватало. Приходилось работать сторожем, дворником, чтобы выжить. На работу над диссертацией почти не оставалось  времени.
    На следующий день  я уехал к своему другу Макарову в  Старый Дол, куда должна была приехать Ксюша.
 

Новый сосед.

Когда через неделю  я вернулся в Везельск, в моей комнате  лежала груда чужих вещей. Стало ясно, что ко мне кого-то подселили.   
  Вскоре появился и сам новый сосед. Когда он зашел в комнату, он занял все ее пространство. Это был настоящий Кинг-Конг:   рост огромный, косая сажень в плечах, руки длинные как грабли, нижняя челюсть выпирающая, верхние зубы редкие. Ему было года тридцать три.
Он не поздоровался. Лишь что-то пробурчал себе под нос. У меня испортилось настроение, но, понимая, что он не по своей инициативе поселился в моей комнате,  я хотел установить с ним добрососедские отношения. Я протянул ему руку,  представился.
Он что-то хмуро буркнул в ответ. Я не разобрал его имени (лишь позже я узнал, что его зовут Константином).   
- Вы с какой кафедры? – спросил я.
-  История КПСС, - пробубнил он низким, но резким  голосом. 
У него была отвратительная дикция, трудно было разобрать, что он говорит. 
  Его совершенно не интересовала моя персона, и разговор между нами скоро угас.
С этого дня моя жизнь стала еще тяжелее.
Когда сосед  вставал с кровати, мне приходилось ложиться  на свою кровать, так как места для двоих в нашей миниатюрной комнате не хватало.
Его тело не помещалось на кровати. Когда он вытягивал ноги,  огромные ступни закрывали экран телевизора, стоявшего на столе.
У него всегда была угрюмая физиономия. Он избегал разговоров. Лишь изредка из его огромной пасти вырывались резкие и агрессивные реплики. 
Правда, первое время днем  он редко бывал дома. Но вечером, когда он возвращался,   в нашей комнате воцарялась гнетущая атмосфера. Если я о чем-нибудь его спрашивал, он отвечал грубым тоном: «Да, Николай!» или «Нет, Николай».
Я перестал заговаривать с ним. Молчание угнетало. У меня было такое чувство, будто в комнате лежит покойник.
Чуть ли не каждый день открывалась какая-нибудь новая уродливая черта личности моего соседа. 
  Как-то  раз он  взял  гирю и стал размахивать ею. Я лежал на своей кровати, читал, а двухпудовая гиря, как пушинка,  летала надо мной.  Мне стало  не по себе. Если бы Кинг-Конг нечаянно уронил ее или умышленно выпустил ее, то она размозжила бы мне голову. 
В другой раз, увидев таракана, бегущего по полу,  Кинг-Конг вскочил с кровати и раздавил его ногой. Но убить насекомое ему было недостаточно. Угрюмо поглядывая на меня, он стал растирать таракана в порошок (в буквальном смысле). Подошва тапка терлась о шершавый пол, и в комнате стоял  душераздирающий скрежет. Эта процедура доставляла ему явное удовольствие. Видимо, на месте таракана он представлял меня, и ему приятно было превратить меня в пыль. Он  остановился только тогда, когда от таракана ничего не осталось. Стало ясно, что мой сосед –  латентный маньяк.
Тараканов в общежитии была тьма тьмущая, многие из них нашли пристанище в нашей комнате, так что  Константин был загружен работой до отказа. В комнате стоял  почти не прекращающийся скрежет. 
От растертых в порошок тараканов пол становился грязным. Тараканий прах поднимался в воздух, им приходилось дышать.
Наконец я не выдержал, сказал:
-  Константин! Зачем ты их растираешь?
- С тараканами надо бороться, Николай! –  пробубнил он гневно.
- Ты убей, но зачем растирать?
Он ничего не ответил.
Я лежал на кровати. Вдруг я услышал какие-то нечеловеческие булькающие звуки. Мне показалось,  что в нашу комнату ворвалось какое-то чудовище.  Я вздрогнул от неожиданности.  Мне и в голову не могло прийти, что эти звуки издает мой сосед. Оказалось, что он закрыл рот одеялом и произносил какие-то фразы. Таким образом он пытался устранить дефекты дикции.  Это наводящее ужас  упражнение он стал выполнять каждый день.
Как-то раз утром проснулся больным: у меня был сильный насморк, болело горло, поднялась температура. Бросил взгляд на окно и понял, в чем причины болезни: после того, как я заснул, Кинг-Конг открыл окно настежь. Ночи были холодные, и я простудился.   Константин знал о моем хроническом танзелите (я предупреждал его) и окно открыл умышленно.
Каждый день, войдя в комнату,  он стремительно бросался к приемнику, лихорадочно вращал  ручку. Найдя музыку, он успокаивался, будто получил дозу наркотика. Затем включал телевизор. Приемник  и телевизор орали одновременно во все свое горло.   
Как-то от Макарова мне пришло письмо.  Я сразу же сел за ответ. Константин ходил по комнате, кряхтел, тихо, но со злобой изрыгал:
- Б - дь. 
Он не смотрел на меня, но было ясно, что  слово адресовано мне. Видно, ему не нравилось стрекотание пишущей машинки. Я не обращал на него внимания.
- Сволочь! – прошипел он. Это слово тоже было адресовано мне, но и его я пропустил его мимо ушей. 
Он часто сидел за столом рядом со мной и бил ногами по полу, выражая недовольство фактом моего существования.


Ректор Шаповалов

Когда жить с Кинг-Конгом  стало совсем невмоготу,  я пошел к ректору на прием.
С разрешения секретарши язашел в кабинет. Маленький, толстый Шаповалов сидел за огромным столом.  Раздутые щеки придавали ему сходство с хомяком.
- Проходите, - сказал он гнусавым голосом.
Я  сел на стул недалеко от него,  вкратце рассказал о себе:
- Мне уже тридцать четыре года. В институте работаю восемь лет. В октябре  закончил аспирантуру. Сейчас завершаю работу над диссертацией. До поступления в аспирантуру у меня была отдельная комнатка в общежитии.  Лев Сергеевич, очень прошу вас выделить мне отдельную комнату.  Жить с кем-либо уже не могу.  Тем более, мой сосед – человек со странностями. 
- Идите на квартиру, - проговорил  ректор менторским тоном.
- Я бы рад, но зарплата маленькая. 140 рублей.  Разве ее хватит на то, чтобы снимать квартиру! А ведь скоро защита. Она потребует больших расходов. 
- Меня это не интересует, - сказал гнусавый голос. – По закону я не имею права дать вам жилье. Это места для студентов.
Меня захлестнуло чувство презрения к этому коротышке, к этому бесформенному мешку. С юных лет я  панически боялся сильных мира сего, но это маленькое тучное женоподобное существо не вызывало у меня  страха. Он не только не обладал харизмой, он не вызывал даже чувства элементарного уважения. 
- А как должно быть по закону? – спросил я, дерзко глядя ему прямо в глаза.
- Вы должны снять квартиру, - сказал он.
Меня захлестнуло раздражение.
- Вы ошибаетесь, Лев Сергеевич. По закону вы должны обеспечить меня жильем. Я закончил аспирантуру и считаюсь молодым специалистом,  –  сказал я.
Мой твердый уверенный тон, мой довод смутили его.
- Сходите в юридическую консультацию, - прогнусавил он.
В кабинет зашли другие посетители.
- Вы свободны. Все! - крикнул он мне.
Но я не спешил покинуть кабинет.
- С одной стороны закон и с другой стороны – закон, - говорил я ему. – Со всех сторон законы… 
Его туша заерзала на стуле, а жирная физиономия изобразила нетерпение.
-  Сначала защитите диссертацию, а потом будем разговаривать, - проговорил он надменно. 
Я вышел из кабинета.
«Какой негодяй, - думал я о Шаповалове. -   Из жилищного фонда института без очереди хапнул четырехкомнатную квартиру,  а теперь глаза законом колет».   
Я возненавидел ректора всеми фибрами души.   
Вечером у меня разыгралась злобная фантазия: я подстерегаю ректора поздно вечером в подворотне и бью его  молотком по голове. 
Но вот чуть ли не на следующий день в городе произошло страшное преступление: двое петэушников убили двух десятилетних мальчиков. Они отобрали у них деньги,  зверски избили их, отрезали им носы и уши, разрубили головы лопатой, а затем закопали их на городском пляже, на берегу реки. Меня ужаснуло это злодеяние.  «Нет, нельзя никого убивать, - думал я,  – даже мерзавцев вроде нашего ректора. Хорошо, что чудовищное преступление я совершил лишь в воображении».


Кожин

В конце августа я возвращался из Харькова, где в  мастерской мне отремонтировали мою хрупкую пишущую машинку («УНИС»). Когда поезд довез меня до Везельска,  уже стемнело, горели фонари.  Подходя к своему общежитию,  я увидел Кожина,  шедшего мне навстречу с  каким-то футляром в руке. Мы остановились вблизи перекрестка. Он подал мне руку для рукопожатия.  Как всегда, она была дряблой и вялой.
- А что вы несете? – спросил я.
Оказалось, что в футляре Андрея Валерьевича тоже пишущая машинка.
- Какое совпадение! – воскликнул я. – У меня тоже машинка.
Мы опустили футлярчики на тротуар, и между нами завязался оживленный разговор.
Послышались пьяные голоса. Сверху шли трое пьяных крепких молодых человека лет по двадцати – двадцати двух.  Двое из них  прошли мимо нас, а третий, в белой футболке,  остановился.
- Что в чемодане? – грубо спросил он Кожина. – Машинка? Занимаетесь антисоветской деятельностью? Пишете прокламации?
Я бросил на него оценивающий взгляд: он был высок, плечист, крепок и в меру пьян.
- Мы вас не трогали. Оставьте нас в покое! – Андрей Валерьевич проговорил возмущенно, но в голосе его отчетливо слышались нотки страха.
Юноша продолжал угрожать Кожину. Формально: нас было двое против одного. Но Кожин не способен драться.   Как боевая единица он был полным нулем. Да и я не был суперменом. Я попытался увещевать юношу:
- Да, в чемодане пишущая машинка. Но печатаем мы не прокламации, а лекции. Мы преподаватели. 
Мои слова юноша пропустил мимо ушей. Он не отставал от Кожина. Непонятно было, что он хочет. Я не знал, что делать. Можно было одному пойти в общежитие и вызвать милицию, но я не мог оставить Кожина наедине с юношей, кроме того, стыдно было признаваться блюстителям закона, что  двое взрослых мужчин  не смогли  поставить на место одного обнаглевшего юнца. 
- Вы занимаетесь антисоветской деятельностью? Я сдам вас в милицию, - сказал юноша.
Не похоже было, что он шутит.
- Хорошо, мы согласны,  - сказал я примирительным тоном. – Давайте вызовем милицию. Она разберется. В общежитии есть телефон.  Пойдемте позвоним.
Я взял его под левую руку, и мы втроем пошли в сторону общежития. Вначале он шел не сопротивляясь, но когда мы перешли дорогу и оказались в непосредственной близости к ступенькам крыльца общежития,  юноша  внезапно вырвал руку из моей руки, развернулся и со всего размаха засветил мне мощным кулаком в голову. Раздался звон. Мне показалось, что у меня лопнула в ухе  барабанная перепонка.
- Ах ты, гад! – крикнул я в ярости. – Я тебя сейчас…
Я почти бросил футляр с машинкой на асфальт и бросился на юношу с кулаками. Тот развернулся и пустился наутек. Я погнался за ним.
- Назад, Николай! – услышал я сзади голос Кожина.
Я остановился, посмотрел  назад: силуэт тучного маленького Кожин  стремительно удалялся  в сторону соседнего  общежития.  Я не ожидал от него такой прыти. Это зрелище показалось мне забавным.
Я посмотрел вслед убегающему парню: тот догнал своих товарищей, они развернулись и, угрожающе матерясь, пошли назад в мою сторону. 
Пришла моя очередь спасаться бегством. Я шарахнулся в сторону своего общежития. Это была ошибка. Дверь была закрыта. Я принялся отчаянно барабанить в нее. Никто не отвечал. Видимо, вахтерша уже спала. Угрожающие пьяные голоса  приближались ко мне. «Все, мне конец. Втроем они меня забьют насмерть, - пронеслось у меня в голове. -   Может, разбить окно. Звон стекла услышит вахтерша или жильцы. Подойдут к окну.   При них не убьют». Но я не решился ударить по стеклу. Помешал внутренний тормоз. (К сожалению, я принадлежал к числу людей, которые скорее погибнут, чем нарушат какое-либо табу). Да и нечем было бить. Не бить же по стеклу голым кулаком. 
Оставалась надежда, что меня не заметят, пройдут мимо. Я затаился. Мое тело почти слилось с дверью. Здоровые крепкие парни  прошли совсем рядом, в метрах двадцати от меня: я слышал не только их угрожающие голоса, но даже шарканье шагов. Когда они исчезли, я еще раз постучал. Наконец, сонная вахтерша открыла мне дверь.
Когда я оказался в безопасном месте, в  голову мне пришла мысль, что Кожин    приносит мне несчастья.  Я вспомнил, как на первом курсе, когда мы  работали под его руководством в колхозе,  меня чуть было не убили местные ребята. Теперь ни за что ни про что из-за него я получил по уху. А ведь могли убить.  Приставали к нему, а досталось мне. 
На следующий день узнал, что Кожин, отсидевшись в соседнем общежитии, благополучно добрался до дома.

Ольга
В июле Ройтман, высокий, широкоплечий преподаватель  в очках, с толстым мясистым носом, с черными волосами и черными глазами,  с которым мы во главе студентов ездили в деревню в экспедицию, предложил  познакомить меня с Ольгой, подругой его жены.   
- У нее титьки – во! – Он показал жестом, какая большая грудь у Ольги.
Я не возражал.
-  Мне жена надоела, - признался он. – В постели как бревно.  Будем меняться. Ты с моей будешь …,  я -  с твоей.
Я знал его жену: это была женщина приятная, милая, голубоглазая, правда, лишенная талии и шарма. Я представил, как мы будем меняться женщинами, и меня стал трясти нервный смех.   Ройтман дал мне номер телефона Ольги и сказал, что я могу ей позвонить сам, что она уже предупреждена о моем звонке и не против знакомства. 
Я позвонил ей через день. Мы договорились встретиться в этот же день возле дома пионеров, недалеко от которого она жила.
- Можно будет сходить в кино, - сказал я.
Она не возражала.
В шесть часов вечера с билетами на вечерний сеанс я подошел к условленному месту и увидел женщину среднего роста, довольно крупную, симпатичную, в голубом платье. Действительно, у нее была большая грудь. 
Я подошел к ней, представился. Она ответила приветливо. Мы пошли к кинотеатру. Шла она медленно, слегка раскачиваясь из стороны в сторону. Я  незаметно изучал черты ее внешности: широкие скулы, прямой нос, большой рот, тонкие губы, волосы светлые.
Мне фильм не понравился, но Ольга была от него в восторге. После его просмотра мы гуляли по городу, разговаривали. Общение с нею не вызывало напряжения. Она произносила слова  медленно, нараспев. Все движения были у нее замедленны. Она была классическим флегматиком.
Я узнал, что она окончила техникум, работает страховым агентом, живет с пожилой мамой в двухкомнатной квартире, что у нее есть две сестры (одна живет в Киеве, другая – во Владимире).
Я проводил ее до дома. Мы договорились о следующей встрече.
Наступила осень. Мы виделись с нею редко. Я не мог пригласить ее в гости: договориться с новым соседом Константином о том, чтобы на время предоставлять друг  другу комнату в полное распоряжение, было невозможно. Идти к ней в гости, знакомиться с ее мамой было преждевременно.
Мы блуждали с нею  по вечернему городу, иногда ходили в кино. Общение с нею не приносило мне удовлетворения, не утоляло  духовную жажду.  С нею  невозможно было обсудить   серьезные вопросы, так как она  не читала ни книг, ни газет, ни журналов. Меня коробили ее политические взгляды:  уже третий год бушевала перестройка, она же сохраняла верность социализму.
Чтобы заглушить скуку, иногда я останавливался с нею за каким-нибудь деревом, и мы целовались. 
Пришла зима. Во время наших редких встреч Ольга  курила сигарету за сигаретой, и от нее постоянно несло дымом.  Я перестал целоваться с нею. Постепенно наши отношения сошли на нет.


Провальное выступление

     Не зря мудрецы советуют никогда не бояться неудач: неудачи обогащают нас ценнейшим  опытом и  побуждает  нас совершенствоваться в том или ином виде деятельности.
     Никогда  не забуду о полном фиаско, которое я потерпел как оратор.
    Чтение лекций перед пожарниками было одной из обязанностей нашей кафедры. В декабре  Суворова,  объявила, что пришло время совершить очередной выезд в депо. Несмотря на то, что обсуждение и защита диссертации в Москве  у меня были на носу, она включила меня   в команду лекторов.  Ей не было дела до того, что мне нужно было перерабатывать диссертацию, чтобы учесть замечания, сделанные  рецензентом.  Я не мог отказаться от поручения – и из скромности,  и из  боязни попасть в немилость к заведующей и  к преподавателям старшего поколения.
    Пришлось оторваться от диссертации и готовиться к публичной лекции. После недолгих колебаний  я выбрал тему,  связанную с творчеством Александра Блока, о котором несколько лет назад прочитал интересную книгу  Орлова «Гамаюн». Говорить о личной жизни великого поэта, о его сложных отношениях с женой я не решился:  я опасался, что меня обвинят в неэтичности.  Я торопливо перепечатал на пишущей машинке страниц десять текста, посвященных анализу его гениальных стихотворений и вернулся к работе над диссертацией. В сущности,  к лекции я совершенно не подготовился.
   В пятницу институтский автобус повез  группу лекторов - шесть человек -  в пожарное депо, находившееся на окраине города, в его чреве.
  На территории депо нас встретил щуплый лейтенантик лет двадцати семи. Он представился, и мы узнали, что его фамилия Никитин и что он является  замполитом пожарной части.
    Он попросил нас следовать вслед за ним. По пути он распределял лекторов по подразделениям.
     В аудитории, куда я зашел вслед за Никитиным, в четыре ряда,  на стульях сидело человек тридцать. Это были люди разных возрастов – здоровые, крепкие пожарники, пришедшие сюда после рабочей смены.  Замполит почему-то остался в моей аудитории. Я его чем-то заинтересовал. Видимо, своим интеллектуальным лицом.  Он сел на переднем ряду слева от меня, недалеко от входной двери. На душе у меня шевельнулось недоброе предчувствие, но мне ничего не оставалось, как начать чтение лекции.  Я читал в буквальном смысле этого слова:
   - После того как в январе 1913 года была закончена «Роза и Крест», в творческой работе Блока наступила необычная для него длительная пауза. Он не пишет ничего в течение целых девяти месяцев – до второй половины октября, когда были вчерне набросаны шесть стихотворений, составивших грустный и мрачный цикл «О чем поет ветер». В печати он появился с посвящением «Моей жене».
   На  лицах слушателей  появилась скука.  Она усиливалась с каждой минутой. Минут через пятнадцать  я увидел, как несколько голов  на заднем ряду упало на грудь. Мне стало не по себе, но я мужественно продолжал чтение:
- Затем, в ноябре и особенно в декабре, происходит сильный творческий взрыв: одно за другим создаются такие знаменитые стихи, как «Седое утро», «Новая Америка», «Художник», «О, нет! не расколдуешь сердца ты…», «Есть игра…», «Натянулись гитарные струны…», «Как свершилось, как случилось?..», «Как растет тревога к ночи…»
    Через десять минут упало еще несколько голов. Затем головы стали падать и на среднем ряду. Наконец очередь дошла и до переднего ряда. По залу раздавалось мирное посапывание. Замполит ерзал на стуле. Его лицо выражало недовольство и нетерпение. Ему было стыдно перед подчиненными. Я тоже  не знал, куда глаза делать от стыда. Но надо было заканчивать лекцию. Не мог же я бросить чтение, дезертировать. Тогда мне пришлось бы отдуваться перед заведующей. Я продолжал читать, уткнувшись глазами  в текст.  Страшно было смотреть на слушателей.   
       Когда дочитал лекцию до конца, почти вся аудитория мирно спала.  Чтобы избежать неприятного разговора с замполитом, я бросился к выходной двери. Побежал по коридору.   Звонкий девичий  голос привлек мое внимание. Я посмотрел налево и через открытую дверь увидел, как   Галя Михайлова, наша  красавица,   вдохновенно декламирует  стихи Марины Цветаевой. Стихи непонятные, сложные. Вряд ли хоть один из пожарников понимал их смысл. Но вся аудитория пожирала девушку глазами. Ей  было года двадцать три, она  работала в институте только два года, а имела такой ошеломляющий  успех.  Мне было тридцать три года, я  имел солидный педагогический  стаж, а потерпел полное фиаско.  Чувство стыда за себя еще более усилилось. Сзади ко мне быстро  приближались легкие быстрые шаги. Я догадался, что меня преследует замполит, чтобы раскритиковать мою лекцию. Я ускорил шаг. Выскочил на улицу, бросился к автобусу, надеясь спрятаться в салоне. Но замполит продолжал гнаться за мною.
- Подождите! - донесся до меня его высокий голос.
  Пришлось остановиться.  Он подошел ко мне.  На его лице было недовольство, хмурость. Он немного помялся, а потом начал говорить:
  - Знаете.. Так нельзя читать… Надо учиться ораторскому мастерству…
  - В институте нас никто не учил выступать публично...- проговорил я с досадой.   
  - Самим надо учиться. Вы Дейла Карнеги читали? А Сопера?
  - Читал.
Я чувствовал, как от стыда горят мои щеки. Мне даже стало жарко, хотя денек был морозным.
- Тема должна быть интересной аудитории. Изложение ясным. Нельзя все время читать, - поучал он.
  - Я понимаю, что прочитал отвратительно, - сказал я. - Но поверьте мне: у меня не было времени, чтобы подготовиться к лекции.  У меня обсуждение  диссертации через месяц…   
- Тогда не надо было выступать вообще. Пусть бы приехали другие преподаватели.
- Согласен. Но ведь я не мог отказаться. Поверьте, у нас это невозможно.
    Я продолжил движение в сторону автобуса.
    Меня долго мучило воспоминание о  неудачной лекции перед пожарниками,   зато  провал побудил  меня   совершенствоваться в лекторском мастерстве. 


Галя

  Проходя мимо центрального рынка, я услышал женский голос:
- Коля, здравствуй!
Передо мною стояла женщина лет тридцати шести, среднего роста, симпатичная, но с тяжелой нижней челюстью.  Кто же это? Я не мог сразу ее узнать. Женщина сняла очки, и меня осенило: «Когда-то  мы  в одном зале занимались с нею карате. Ее зовут, кажется, Галя, работник милиции».  Она работала в милиции секретаршей, звания не имела. Лет  восемь назад я пару раз провожал ее до дома и даже помышлял соблазнить, но тогда я был женат, и совесть не позволила мне изменять жене. Помнится, меня позабавило ее мнение, что мужчин за безбрачие надо наказывать в административном или даже уголовном  порядке.    
- Как живешь? – спросила она.
Я вкратце рассказал о своей жизни.
- Давай я тебя познакомлю с женщиной, - предложила она, узнав, что я разведен.
- С кем? С милиционершей? – спросил я с иронией.
- Не обязательно.
- Ты редко бываешь на свежем воздухе? – спросила она.
- Да нет, часто. А что?
- Слишком бледный.
  Меня мучил голод, столовая была близко. Два раза я сказал ей: «Ну ладно, пока». Но она пропускала мои слова мимо ушей, продолжала говорить. Она спросила, какой  номер моего телефона. Я сказал, что у меня нет телефона, и дал ей свой адрес. Потом из вежливости записал номер ее телефона.  Она сказала, что в ближайшие две недели ее не будет дома: она уходит в поход, а потом я могу звонить ей. Я подумал, что вряд ли мы когда-нибудь встретимся еще. Но я ошибся.
Через месяц я по ошибке сел не в тот автобус, какой был нужен мне. Вышел на следующей остановке и, чертыхаясь, пошел назад. Смотрю: навстречу идет Галя.   
Поравнявшись со мной, она остановилась. 
- Почему не звонишь? – спросила она.
- Потерял твой телефон. А ты, наверно,  потеряла мой адрес?
- Нет. Не потеряла.  Он со мной.
- А что ж не пишешь? Я люблю эпистолярную форму общения.
- Я думала, ты занят.
Пошел ее провожать. Мы пешком шли в ее район. Она затащила меня в кафе.
- Я угощаю, - сказала она, догадавшись, что я испытываю материальные затруднения.
- Не позорь меня, - проговорил я и достал кошелек. Но она проявила настойчивость и заплатила кассиру.
Мы съели пирожное, выпили по чашечке кофе и пошли дальше.
Подошли к ее дому. Я ждал прощальных слов, но она не уходила.
- Зайдешь ко мне? – спросила она.
- Ты одна?
- Нет, родители дома.
- Тогда нет.
- Да и, честно сказать, угощать нечем, - призналась она. -  Ни вина, ни водки.
- Раз нет ни вина, ни водки, то заходить не буду.
Она засмеялась.
- Ты звони, - сказала она.
- Хорошо.
Она скрылась в подъезде.
Я решил не звонить ей в ближайшее время, а подождать, пока потеплеет. Мне было стыдно появляться на людях  в своем старом потрепанном плаще. Кроме того, мне некуда было повести  подругу: дома обитал ужасный Кинг Конг.
Я позвонил ей лишь в конце  апреля. Мы встретились, пошли в кино. Когда возвращались, она все время зевала. Ее скучающий вид уязвлял мое самолюбие. Не выдержал, начал над нею иронизировать:
- Что, скучновато?
- Да нет, - ответила она без тени смущения. – Погода плохая. Я устала за день.
Я был так раздражен, что чуть было ей не нагрубил.
Она сама предложила пойти ко мне. Пришлось признаться, что я живу не один. Она была поражена:
- Неужели преподавателям даже  отдельной комнаты не дают?
На следующий день мы ходили на венгерский фильм, который показывали по линии посольства. Я заплатил за билеты четыре рубля и с горечью подумал, что отношения с женщинами мне не по карману. (После покупки брюк до конца месяца у меня оставалось 35 рублей).
Позвонил ей через неделю. Ее не было дома. Позвонил еще раз, вечером. Трубку взяла ее мать.
- Галя пошла на тренировку, - сказала она доброжелательным тоном. – Она рассказывала мне о вас. Приходите к нам в гости. 
Я поблагодарил за приглашение, но в гости решил не ходить. Ее родители видели во мне потенциального мужа, но я не мог оправдать их надежды.
Четыре дня спустя  вспомнил о Гале и позвонил ей, чтобы напомнить о себе.
  Назвал себя. Она молчала, ждала, что я ей скажу. Я не собирался с нею встречаться, но неожиданно для себя предложил сходить в кино.  Однако, вспомнив, что вечером по телевизору будут показывать английский фильм,  начал вилять. Трубка напряженно молчала. Испугавшись, что моя подруга обидится на меня, сказал, что хочу видеть ее. Перебрали несколько фильмов. Она остановилась на «Даме с попугаем», который устраивал ее по времени. Я знал, что фильм скучный, но из вежливости согласился на него пойти.
Фильм оказался даже хуже, чем я предполагал. От досады я постепенно впал в состояние раздражения. После фильма она сказала:
- Наверно, жизнь наша такая тягучая, скучная. Вот в фильме ее такой и показали».
Я с нею согласился и даже развил ее мысль:
- Жизнь жиденькая какая-то. Мало остроты, мало событий. Но много и от нас самих зависит. Чтобы избавиться от пустоты жизни, одни покоряют горы, другие  - женщин.
- Я в первый вечер в постель с мужчиной не ложусь, - поспешно вставила  она, спровоцировав меня на иронию.
- Было бы безумием ложиться в постель с мужчиной в первый вечер. Ведь в мире бушует эпидемия СПИДА!   - сказал я.
Возможно, ее слова содержали намек на то, что я должен предпринять решительные действия (ведь мы встречались с нею не первый  вечер), но она меня не вдохновляла. Мне не нравился ее большой рот, не нравились густо накрашенные  тонкие губы, не нравилась тяжелая нижняя  челюсть. Ей было всего лишь тридцать шесть лет, а у нее уже начала обвисать кожа. 
- Ты думаешь, что люди в горы ходят из-за этого?
- По крайней  мере это основная причина.
Она предложила мне прийти на сборы туристов-лодочников, но туристические мероприятия меня не привлекали.   
- Я не склонен покорять ни горы, ни реки, - сказал я.
- Ты предпочитаешь покорять женщин?
- Да, - ответил я дерзко.
- Там много женщин.
- Туристки не в моем вкусе.
Она сказала, что ей нравится жизнь в коммуне. Я немного поспорил с нею.
Мы шли пешком до самого ее дома. При прощании я даже не стал ее целовать, лишь сказал:
- Целую.
- Спасибо, - ответила она, улыбнувшись, и добавила:
- И я тебя.
Как-то после фильма я в очередной раз провожал ее домой. Чтобы поскорее избавиться от спутницы, предложил идти напрямик, через гаражи. 
- Там опасно сейчас, - сказала она. – Там недавно избили мужчину …
Другой бы на моем месте сказал бы: «Плевать!» - и пошел бы по опасному пути, рискуя своей жизнью, а затем разбросал бы всех хулиганов, напавших на него и на его даму.  Но я даже не попытался изобразить из себя супермена и молча пошел в обход по дороге, где нет тупиков и хулиганов. 
Конечно, надо было прекратить наши встречи, но смертельная скука заставляла меня снова и снова  назначать ей свидания и коротать вечера в ее обществе.
Во время очередной встречи мы разговорились о политике.
- Зачем помогать Кубе, - сказал я. – Мы сами плохо живем. У нас старики- пенсионеры живут, как нищие.
- Как не помогать! Они наши друзья!
-  Почему бы друзьям самим не организовать свое производство, не повысить производительность труда и самим не улучшить свою жизнь. А у нас своих проблем хватает. Между прочим, у нас детская смертность самая высокая в Европе.
Она не согласилась со мной. Ведь газет она не читала. Откуда ей было знать.
- А почему? – горячился я. – Потому что денег нет. Средства уплывают на помощь друзьям.
- Они нам поверили. Мы в ответе за тех, кого приручили. Им надо помогать, - твердила она.
- Почему за то, что нам поверили, мы должны платить!
Чуть позже разговор зашел о Ближнем Востоке.
- Надо что-то делать, - сказала она. -  Там дети гибнут.
- Что ты предлагаешь?
- Солдат наших послать.
-   Они будут убивать наших солдат. Почему наши ребята должны погибать за чужих людей! – возмущался я.
Ход ее мысли довел меня до крайней степени раздражения. Она напомнила мне гоголевскую Коробочку. «С меня хватит! – зло думал я. – У меня нет денег, чтобы водить тебя по кинотеатрам».
Это была наша последняя встреча.


Фиаско

В конце ноября Люда Романова,  которая вскоре после развода с мужем-ловеласом удачно вышла замуж во второй раз, предложила мне познакомиться с одной двадцатитрехлетней учительницей начальных классов, владелицей однокомнатной кооперативной квартиры.
Я был не в лучшей суперменской форме: моя одежда поизносилась, кошелек отощал, голова была забита диссертацией, до защиты которой оставалось несколько месяцев. Меня пугала разница в возрасте. Но все-таки я согласился встретиться с девушкой. В глубине души всегда живет вера в чудо. «Вдруг она окажется той женщиной, которая мне нужна, - думал я, - но даже если знакомство будет неудачным, то все равно опыт не помешает».
Мы встретились в квартире у Люды. Кроме хозяйки, меня и моей потенциальной «невесты», в нашу компанию входили Таня и Паша Рощины  (мужа Люды с нами не было, он работал во вторую смену).
Хрупкая, тонкая, с нежной кожей, моя потенциальная «невеста» (ее звали Светой) была очень красива. Впечатление портил лишь скучный, заунывный голос. Мы впятером пили чай, играли в какую-то настольную игру. Чтобы понравиться «невесте», я умышленно проигрывал ей,  возился с детишками, демонстрируя любовь к детям.   
После приятного времяпрепровождения я пошел ее провожать.
Она скептически окинула взглядом мое замызганное пальто, облысевшую шапку из кроличьего меха и презрительно поморщилась. Выражение ее лица говорило: “Преподаватель, а одет, как бомж”.
Она пригласила меня к себе в гости, но когда  на следующий день я с букетом цветов и тортом, купленных на последние деньги, пришел к ней, она, открыв дверь, сразу сказала:
- Извините, я не могу с вами встречаться.
Я постарался сделать хорошую мину при плохой игре.
- Ну ладно, давайте хоть торт вместе съедим, - предложил я. –  А то я настроился на чаепитие.
Она пропустила меня в коридор. Я снял свое серое старое пальто, повесил его на вешалку, прошел в большую комнату. Она поставила на стол чашки, разрезала торт. Приступили к трапезе.
- Вы не обижайтесь на меня,  что так получилось, - сказала хозяйка.
- Я не обижаюсь, - сказал я бодрым тоном. - Понимаю,  у нас большая разница в возрасте. -  Дело не  в возрасте, - сказала она. -  Возраст мужчины для меня неважен. Просто я не могу вас любить.  Неужели у вас такая маленькая зарплата, что вы не можете купить себе новое пальто?
В ее тоне слышались нотки досады и презрения.
- Да, к сожалению,  не могу, -  проговорил смущенно. –  Зарплата, действительно, маленькая. Я же пока ассистент.
- А когда вас повысят в должности?
- Для этого надо защитить диссертацию. А когда я ее защищу, одному богу известно.
Когда чаепитие было закончено, я встал из-за стола.
- Возьмите торт с собой, - предложила она и накрыла остатки торта картонной крышкой.
- Нет, это вам, - сказал я.
Вышел на улицу и направился к остановке троллейбуса. Было темно и сыро. Несмотря на то, что я не успел влюбиться в Свету, я испытывал чувство досады и раздражения: ее нежелание встречаться со мной сильно уязвило мое самолюбие, кроме того, мне было жаль денег, растраченных впустую (в то время каждая копейка у меня была на счету).
Я пожалел, что согласился знакомиться. «Я еще не готов ни морально, ни материально к серьезным знакомствам, - подумал я. – Сначала нужно защититься, прилично одеться, а потом уже искать жену».


Диссертация

После разговора с Игнатовой я занялся радикальной переработкой диссертации.
Один вариант диссертации сменял другой,  но  накопленный материал никак не укладывался в прокрустово ложе  какой-либо концепции.  В октябре ко мне пришло осознание, что я близок к банкротству. Четыре года я нес тяжкий крест, изучая язык путешественников 18-го века, и вот теперь показалась Голгофа. «Бездарен ли я? – спрашивал я себя и отвечал. – Нет. Мне просто не повезло. Я не попал в свою струю. Я сделал неправильный выбор. Из меня бы получился неплохой литературовед, но как лингвист я гроша ломаного не стою. Меня с детства интересовали литература, эстетика, психология, философия, история литературоведение.  Но лингвистика никогда  не входила в круг моих интересов».
Я ругал себя за то, что семь лет назад принял предложение Петрухина стать ассистентом кафедры русского языка. «Надо было пробиваться на кафедру литературы, - думал я. – Я ждал, пока меня пригласят, а надо было просить. Ведь я же у Еременко, в то время заведующей кафедры,  писал дипломную. Она бы взяла, если бы я попросил. Сережа Митич ждал три года, пока его взяли на кафедру литературы. Дождался и теперь занимается любимым делом. Если хочешь реализовать себя, надо ловить журавля в небе, а не довольствоваться синицей в руках». Я понял, что меня погубила  универсальность: моей коронкой была литература, но и  лингвистические предметы я тоже изучил успешно.
Мне скоро должно было исполниться тридцать четыре года, а я  ничего не добился в жизни.  Время  моего ассистентства  затянулось. «Уж лучше бы в школе работал учителем, - думал я. -  Там хоть больше платят».
В начале ноября из Москвы приехала Орлова, аспирантка, и сказала мне, чтобы я срочно позвонил Майоровой, секретарю ученого Совета.  Я позвонил в тот же день.
- Готовьтесь к представлению, - сказала мне Майорова. –  12 декабря.
Моя диссертация еще не была готова, но, чтобы подстегнуть себя, я согласился представляться.
Я предпринял героические усилия, чтобы завершить работу. Машинка стрекотала без устали. Диссертация в очередной раз была переработана.
Я еще раз  попросил по телефону к Марченко  проверить диссертацию:
- К сожалению, не могу, - ответила она сухо. -  У меня мама серьезно больна.
Ну что ж, на нет и суда нет.
На заседании кафедры в голову мне пришла счастливая мысль попросить Друбича, доцента нашей кафедры,  проверить мою работу.
Невысокий, широкоплечий, квадратный Друбич, патриарх нашей кафедры,  скрестив руки, сидел у окна за первым столом и молча слушал выступающих. На нем был  неизменный серый клетчатый пиджак, под которым  виднелись светло-голубая рубашка и галстук стального цвета. Синюшный цвет лица,  дряблая кожа на щеках,  седые волосы  заставляли  причислить его к разряду стариков. Длинные  широкие брови, как колючая проволока,  торчали во все стороны.  Нос с широкими крыльями впечатлял своей массивностью.  Шея была такой  короткой, что создавалось впечатление,  будто  голова посажена прямо на туловище. Казалось, что она не сможет повернуться. Тем не менее,  время от времени она поворачивалась вправо (правда, очень медленно), где сидела  заведующая ка-федрой Суворова, а затем принимала исходное положение. В жизни я не встречал более  флегматичного человека, чем он. Его движения напоминали движения людей при замедленной съемке, а его медленная  речь ассоциировалась с затягивающей пластинкой. Он был человек незлой,   порядочный; у него было довольно гибкое мышление, живой ум;   несмотря на солидный возраст (становление его как личности происходило в Сталинскую эпоху),  его убеждения, взгляды были демократическими.
В студенческие годы я относился к нему критически (в молодости мы все максималисты). Он вел на нашем курсе морфологию,  и, хотя его  отличало глубокое знание предмета,  преподавателем  он был неважным: от него веяло смертельной скукой. Студенты (кроме ценившего его Гасилова Володьки) на его лекциях  предавались разговорам на посторонние темы.   Когда гул в аудитории совсем заглушал его слова, он прекращал чтение, его лицо, уши багровели, из него вылетали длинные гневные тирады. Мы затихали, но через несколько  минут шум возобновлялся. Помню, один раз к нам заходила его жена, тоже преподавательница, просила нас  вести себя корректно, так как у Сергея Алексеевича больное сердце. Ее просьба подействовала на нас противоположным образом. После ее визита  шум на его лекциях лишь усилился. Чтобы к нему как можно меньше приходило студентов на практические занятия, он никогда не отмечал отсутствующих.
Лишь  тогда, когда мы с ним  стали коллегами, я по достоинству оценил его как личность.   
После заседания я подошел к нему и изложил свою просьбу.
- Что же вы раньше не попросили, - пожурил он меня.  – За неделю хорошо не проверишь.
- Я сам работал над нею до последнего времени, - признался я.
- Хорошо, давайте.
Через неделю я пришел к нему домой, чтобы забрать рецензию и познакомиться с его замечаниями.
Мы  разместились в его маленьком рабочем кабинете. Я весь превратился в слух.
- Замечание общего характера: нет концепции, нет логики, преобладает описательность, - начал он свой анализ.
Затем он перешел к частным замечаниям и  подверг мой скорбный труд такой убийственной критике (буквально камня на камне не оставил),  что у меня в голове что-то   щелкнуло, а  в      глазах  потемнело.  Видимо, я сильно  побледнел, потому что на лице у Сергея Алексеевича появилось испуганное выражение, он стал меня успокаивать, утешать: «Не волнуйтесь.  Я преувеличил недостатки в критическом запале.  Устраните недочеты, подправите. Все пройдет успешно…».
По всей вероятности, в тот вечер я был в одном шаге от инсульта. После
разговора с Друбичем у меня раскалывалась голова.
Я понимал: старик прав. «Зачем я взялся не за свое дело! – думал я в отчаянии.
-  Загубил свою жизнь. Уж лучше бы грузчиком был.   Был бы счастливее».
Я согласился с критикой Друбича, но решил пойти на риск. Обсуждение на нашей кафедре прошло благополучно. Друбич дал положительный отзыв.
В конце ноября с тяжелой сумкой на плече я отправился в Москву. С вокзала позвонил Майоровой.
- Вместо вас будет обсуждаться Ира Ковалева, - сказала она. – Она объявилась.
Майорова думала, что ее слова меня расстроят, и я начну возмущаться, но меня захлестнула радость: у меня появлялось время еще раз переработать диссертацию, устранить замечания, сделанные Друбичем. Но, конечно, я постарался скрыть свои эмоции.
- Да, да, конечно, женщин надо пропускать вперед, - согласился я. – Хорошо, что я позвонил вам. А то бы приехал впустую. Потерял бы время.
Крылатову, своему научному руководителю, мне не удалось дозвониться. Вернулся домой.
На следующий день слег. Градусник показал температуру в 39 градусов.
Врач измерил давление. Оно оказалось повышенным. Гипертония (правда, умеренная) у меня от матери, умершей от инсульта. В то время мне  так осточертела жизнь, что я почел бы за счастье уйти в мир иной.   
Неделю провел на больничном, но хорошо отдохнуть не удалось. Чтобы устранить недочеты, отмеченные Друбичем, пришлось активно, напряженно перерабатывать  диссертацию. Кроме того, мою психику сильно напрягало присутствие Кинг Конга. В декабре, за месяц до представления, я ощущал себя полнейшей бездарностью. Меня покинули дар речи и дар мышления. Читая фрагменты прозы какого-либо писателя или ученого, я поражался точностью выражения мысли. Ко мне же не приходили нужные слова при создании моего скромного текста. 


Перестройка сознания

В декабре меня приютил санаторий-профилакторий.  Моя машинка стучала без устали, но  над диссертацией работал я механически,  мои мысли были поглощены глобальными политическими процессами, протекавшими в стране. Политика стала настоящей страстью, настоящим наркотиком, от которого я не мог освободиться. Регулярно ходил в областную библиотеку и с жадностью поглощал всю периодическую печать. В журнале «Новый мир» прочитал статью Лисичкина «Нужен ли Маркс перестройке». Статья понравилась мне взвешенностью и объективностью. Анализируя марксистскую теорию, ее автор не хотел, чтобы вместе с водой выплеснули ребенка. Я написал в дневнике: «Хотя марксистская идея социалистической революции неверна и даже катастрофична, в марксизме, безусловно, есть рациональное зерно. Маркс  хорошо объясняет общество и существующие в нем противоречия».
Но, несмотря на лояльное отношение к Марксу, его российского продолжателя  Ленина я ненавидел всеми фибрами души и  считал  Чингисханом  20-го века, террористом-леваком. Во время магнитных бурь, когда у меня трещала голова и по всему телу растекалось раздражение, мне хотелось уничтожать «вождей пролетариата». Я злорадствовал по поводу того,  что в 30-е – 50-е годы «честные коммунисты» сами перебили друг друга.  Правда, представителей правого крыла партии (Рыкова и Бухарина), которые не были полными негодяями, мне было жалко. Бухарин  вызывал у меня сочувствие еще и потому, что  у меня с ним была одинаковая ахиллесова пята: нестабильная психика, мятущийся характер,  неспособность до конца проводить свою линию.
«Была ли у России альтернатива или же менталитет русского народа образца 1917 г.  мог породить только коммунистическую систему? -  задавался я вопросом в письме к Макарову и отвечал: -   Думаю, была. Взять, к примеру, Корею. Первоначально это была единая страна, населенная одним и те же народом. Но на Севере господствует коммунистический режим, на юге процветает капитализм (правда, надо признать, что и юг далек от демократии). Север голодает, а Юг вошел в десятку экономически самых развитых стран. Россия (или часть ее) вполне могла пойти по капиталистическому пути развития».


Обсуждение диссертации

      В  январе  я приехал в Москву на представление диссертации и сразу же зашел в гости  к Пете Проскурину.  Член студсовета, человек  авторитетный и уважаемый среди аспирантов, вахтеров и администрации, он  помог мне поселиться в аспирантском  общежитии.   
     В Москве мы встретились с Ксюшей, моей  подругой: она приехала  в Москву на защиту диссертации. Оба мы были загружены до предела, но это не помешало нам проводить вместе немало времени.
У меня началась  напряженная пора. Я  писал   автореферат диссертации,   ходил  в Гослит, чтобы получить  разрешение на его публикацию,  печатал его в типографии,  рассылал  по библиотекам вузов.
    Мне срочно понадобилось напечатать текст диссертации. Я нашел только  одну пожилую женщину, согласившуюся напечатать текст за два дня.  Совершенно безграмотная, она выполнила заказ недорого, но крайне небрежно.  Ошибки, как блохи, расползлись по тексту моей диссертации. Когда Ксюша стала читать мой напечатанный опус, она пришла в ужас. Она оставила свои дела и бросилась вылавливать блох. Находила ошибки и заклеивала их нужными вырезанными из бумаги буквами. Если бы не ее помощь, то меня ждал бы полный крах.
    Одним из  официальных рецензентов моей диссертации был профессор  Кондрашов, известный ученый, автор «Истории лингвистических учений». Мне дали номер его домашнего телефона. Я позвонил, представился. Он был в курсе дела.
- Когда мне можно будет принести вам диссертацию? – спросил я.
- Приносите сегодня вечером. Ко мне домой.
Он сообщил свой адрес, рассказал, как к нему добраться.
Вечером я позвонил в дверь его квартиры. Он  впустил меня в коридор. Это был высокий, широкоплечий пожилой мужчина лет семидесяти, с умным простым лицом. Я передал ему красный кирпич своей диссертации.
- Так вы  вместе с Федотовой на одной кафедре работаете? -  спросил он оживленно, когда узнал, что я из Везельска.
- Да! – воскликнул я,  обрадованный тем, что у нас с ним есть общие знакомые.  Мои шансы получить благожелательную рецензию резко возросли.
  Я помнил, как Федотова простодушно рассказывала, как защищала докторскую диссертацию: «Сначала я пришла с ней к Виноградову.  Он меня попер. Тогда я явилась к Кондрашову. Тот взял».
- Ну что, она по-прежнему  с прибабахом? – спросил он.
Я не ожидал от известного лингвиста,  профессора такого речевого оборота.  На всякий случай сдержанно засмеялся, не зная, что ответить  профессору, от которого зависела моя судьба.
В голове у меня пронесся рой мыслей: «Скажу: «Да, с прибабахом», - он решит, что я дерзкий невоспитанный человек, раз так грубо отзываюсь о ветеране войны, профессоре - и напишет отрицательную рецензию. Если не соглашусь с ним, скажу: «Нет, что вы. Это умнейшая женщина», он разозлится: «Как он смеет противоречить мне!» - и напишет разгромную рецензию».
Я нашел соломоново решение.
- Некоторые причуды есть, -   сказал  я дипломатично.
Кажется, его устроил мой ответ.
- А нет ли у вас учебника Петрухина «Введение в языкознание»? – спросил он. – У меня его нет. А хотелось бы иметь.
У меня не было. Когда мы изучали этот предмет, учебник Петрухина нам выдавали в библиотеке, потом мы его сдали.  Но я не мог сказать: «Нет». «Возьму на абонементе, подарю, а потом расплачусь с библиотекой в десятикратном размере», - решил я.
- Есть, - сказал я. – Правда,   с печатью нашей институтской библиотеки.
- Это не страшно.
Представление на кафедре прошло успешно. Моя диссертация была рекомендована к защите. Правда,  одна ложка дегтя испортила бочку меда. После обсуждения диссертации поток моей благодарности пролился  на  участников обсуждения, на рецензентов, на заведующего кафедрой, но прошел мимо моего научного руководителя  Крылатова – рафинированного интеллигента,  бородатого,  с усами, похожего на православного священника без рясы.  Я был зол на него: он не оказал мне необходимой помощи, не направил меня в нужном направлении. Но ничто не могло оправдать такое грубое нарушение этикета. Мой поступок возмутил всех: и  заведующий кафедрой Домашнев, и профессор Панфилов, и  ученый секретарь Майорова смотрели на меня с осуждением.
Раскаяние в содеянном ко мне пришло сразу же после заседания кафедры. Мне было стыдно за свой поступок (причем с годами стыд только усилился). Кроме того, я боялся, что члены ученого Совета отомстят мне за Крылатова и на защите диссертации   бросят мне черные шары.
            
                Наташа Сухова
Я пришел в "Ленинку", чтобы уточнить выходные данные цитируемых мною книг. Я медленно шел по читальному залу, выискивая свободное место. Вдруг за одним из столов я  увидел   Наташу Сухову, которая   уже полгода училась в аспирантуре.  Я подсел к ней за стол.   Мы шепотом поговорили о нашем институте, о преподавателях.  Я  хотел предложить встречу. Более того, в голову пришла даже безумная мысль: «А что если признаться ей в любви и сделать ей предложение?» Меня охватило сильнейшее волнение. Я готов был броситься в омут  брака, но внутреннее чутье подсказывало мне, что меня ждет отказ. Сам по себе отказ меня не страшил. Но ведь всем станет известно о моем крахе, и моя репутация пострадает. Зачем же тогда рисковать? Я отказался от своего намерения и вернулся за свой стол.
Через час я видел, как к ней подошел молодой человек лет двадцати трех, красивый, но пресный, правильный, что-то сказал ей на ухо. Она встала, и  они вместе пошли к выходу.  Я догадался, что этот парень ее жених, и порадовался, что не сделал ей предложение. Я обратил внимание, что спина у нее широковата. Это меня немного утешило.
«Почему меня всегда отвергали женщины, в которых я влюблялся? – думал я. - В школе меня отвергла Люда Черняева, после армии – Таня-удмуртка,  на подготовительном отделении - Саша Попова, в аспирантуре –  Ира Ковалева,  в институте  -  Сухова.  Все они были обычными девчонками. Их можно назвать симпатичными, но не более. Казалось бы, могли бы и пойти на сближение со мной. Нет, они предпочли  других парней. Девушки, которые были в меня влюблены,  были не хуже их».
В голову мне пришло такое объяснение: «У меня слишком хрупкая психика. Стоит мне влюбиться, я сразу  начинаю вести себя неадекватно. В присутствии любимой женщины я сильно волнуюсь, трушу,  из кожи лезу вон, чтобы произвести впечатление.  Это отталкивает.  Женщины предпочитают уверенных в себе,  смелых, решительных мужчин».
Закончив аспирантуру, Наташа Сухова  вернулась в Везельск со своим молодым мужем. В нем я узнал парня, которого видел вместе с нею в библиотеке. Он устроился работать в наш институт преподавателем физики. Я не раз видел его вместе с Наташей в коридоре института. По всем признакам, она была лидером в их семье, а он подкаблучником.

                Защита
Во второй половине марта я приехал в Москву на защиту диссертации.
Я проявил головотяпство и не организовал своевременно отзывы на автореферат своей диссертации, необходимые для защиты. За несколько дней  до защиты я телеграммой известил Ксюшу,  что мне срочно нужен отзыв.  Через день от Ксюши пришла телеграмма, в которой она извещала, что  посылает отзыв с коллегой, и сообщала ее координаты. Я пришел на Казанский вокзал, дождался, когда приедет березовский поезд, нашел указанные в телеграмме вагон, место, но женщины с отзывом там не оказалось. Я выскочил из вагона, встал в сторонку, на открытое место. Мимо меня прошли десятки пассажиров, но женщина с рефератом ко мне так и не подошла. Так перед самой защитой я остался без единого отзыва.
    В общежитии я встретил Лену Конокрад, с которой мы три года учились вместе.  Мне она всегда нравилась. Ей было двадцать семь лет. У нее были светло-русые волосы по плечи, голубые глаза, завораживающая походка: при ходьбе ее широкие бедра  покачивались - это была не выработанная, не поставленная, а естественная,  природная походка (по-другому она не могла ходить). Ее мягкий воркующий голос  ласкал слух.  На ее милом лице всегда было доброжелательное выражение.
   Нам предстояло защищаться вместе.   
   Я пришел к ней  в комнату, чтобы обсудить предстоящую защиту.  Мы поделили между собой обязанности: она взяла на себя приготовление стола для «банкета», я должен был принести на кафедру продукты. Закончив деловую беседу, мы перешли на личные темы.  У меня даже мыслишка мелькнула  начать с нею серьезные отношения. Я знал, что  с Оганесяном, с которым у нее был роман во время пребывания в аспирантуре, она рассталась.
- Ну как у тебя личная жизнь? – спросил я.
- Вышла замуж, - ответила она своим приятным  голосом.
- Кто он?
- Преподаватель. Работает в нашем институте.
- Сколько ему лет?
    - Сорок два.
  -  Что преподает?
  -  Физику. Его коронка — занятие йогой.  Он часами стоит на голове. Это его основная поза. – Она улыбнулась.
«Как всегда, я опоздал», - подумал я с горечью.
Она возмущалась, что у них нет квартиры, а главное нет шансов ее получить.
    - Мы уедем в другой город, - сказала она с милой угрозой.
    - Куда? Нашему брату, преподавателю,  нигде не дают квартиру.
     - В Комсомольске-на-Амуре легче получить.
Принято, что в организации защиты помогают товарищи. Одному диссертанту не справится. Помочь мне я попросил Петю. Он согласился. Я дал ему деньги  на минеральную воду и продукты для «банкета».
     Наступил день защиты. Защита вот-вот начнется, а Пети нет. Вместо того, чтобы психологически готовиться к выступлению, мне пришлось бегать по кабинетам, искать вазы для цветов.  Но найти вазы полбеды.  Настоящая беда: не было  минеральной воды,   которую в процессе защиты пьют члены Диссертационного Совета.  Я мысленно чертыхался, поносил товарища на чем свет стоит.  Защита началась, а его нет.  Я переживал не столько за себя, сколько за Лену  Конокрад, которую подвел.  Хорошо, что на всякий случай я  прихватил  с собой четыре бутылки минералки. Они спасли положение.  Я видел, как профессор Панфилов наливает в стакан воду и пьет.
      Петя с минеральной водой и с продуктами пришел с большим опозданием, когда защита была уже в разгаре.   
Первой выступала Лена. Ее выступление прошло без сучка без задоринки. Она была мила, обаятельна. Ее голос звучал  непринужденно, уверенно.
Подошла моя очередь. Я занял место на трибуне.  Я сильно волновался.  На карту была поставлена моя судьба, мое будущее. Я не был уверен, что защита пройдет успешно, что члены Совета проголосуют положительно: диссертация казалась мне слабой (меня могли обвинить в отсутствии концепции, в описательности), у меня не было ни одного официального отзыва на автореферат. Только я  начал говорить, голос мой предательски дрогнул. Первые несколько минут я заикался. Я  не заика (до этого случая сильно я заикался  только один раз, когда в бытность свою курсантом  автошколы сообщал инструктору по вождению, что по моей вине «вентилятор пробил радиатор» «Газика»), но слишком сильным было напряжение.
Я заметил, как на улицах членов ученого Совета, профессоров мелькнули улыбки. Запомнилась лукавая улыбка профессора Панфилова.  Глаза Лены  выражали искреннее  сочувствие.
Мне было стыдно за свое заикание, но я себя успокоил: «Ничего, заикание мне простят. Видят, что я трепещу перед ними.  Мой страх даже польстит им. Не прощают наглости и самоуверенности».
Я не ошибся. Меня простили. Рецензенты выступили с благожелательными отзывами. Профессор Максимов сказал, что отзыв на автореферат - формальность. «Мы же знаем, как получают отзывы. Сами себе пишут».
Интересным было выступление профессора Кондрашова (перед защитой я подарил ему обещанный учебник Петрухина). Он рассказывал о диковинных толковых словарях. Оказывается, есть такие словари, в которые вкладывается сам предмет описания (например, стебель описываемого растения). Все слушали его, раскрыв рты. Профессор Черемисина, характеризуя мою диссертацию,  деликатно сказала: «170 страниц». В действительности, у меня было всего лишь 169. (Сначала я написал 250 страниц, потом спрессовал  текст, получилось 169, увеличивать поленился).
И за Лену, и за меня проголосовали единогласно.
После успешной защиты я  произнес благодарственную речь. На этот раз  искренне, от всего сердца,  поблагодарил и своего руководителя Никиту Андреевича Крылатова.   
Да и нельзя недооценивать его вклад в мой успех. Он проверил первый вариант диссертации, сделал замечания и сказал: «Загустить!» Он нашел «благожелательных» рецензентов.
После защиты в соседней аудитории начался «банкет» (подружки Лены накрыли стол). Нам с Леной повезло: в разгаре была антиалкогольная кампания, и нам не пришлось раскошеливаться на алкоголь. Во время «банкета» мы с Леной были похожи на мужа и жену,  которые вместе угощают гостей на семейном празднике.
    Вершина была покорена.  Я стал полноценным преподавателем. Можно было почивать на лаврах. Но после  «банкета»  у меня на душе  появилось ощущение пустоты. Даже какая-то тоска выплеснулась из души, как лава вырывается из внезапно проснувшегося вулкана.
Вечером устроил  в общежитии  гулянку, на которую Петя пригласил знакомых – наших земляков-аспирантов, свою подругу Женю, ее подружек. Было довольно весело.
Мы пили вино, водку, закусывали, танцевали. Хотя ни одна из приглашенных женщин не проявила ко мне интереса как к мужчине,  я нисколько не жалел о потраченных пятидесяти рублях. Мне нравится угощать людей.
- Вот закончу аспирантуру, мы ее свалим, - сказал Петя о нашей заведующей кафедрой Суворовой, когда мы  остались с ним наедине.
- Лично я ни за что не согласился бы занять этот пост, - сказал я. – У тебя у самого есть такое желание?
Он дал понять, что такое желание у него имеется.
Признаться, его наполеоновские планы  меня удивили.   
- Меня она пыталась отправить на  узбекское отделение. А тебя она с самого начала оставила у себя на кафедре, - напомнил я. –  Тебя это  не останавливает?
-  Нет. Оставила, чтобы было кому пахать, - ответил он язвительным тоном.
- А кафедра нас поддержит?  Ведь это она ее формировала,  отбирала себе людей.
- Поддержит, - ответил он уверенно.
         У меня  душа не лежала к борьбе, к интригам, но я дал ему понять, что на мою поддержку он может рассчитывать. Во-первых, перспектива борьбы была отдаленной, в ближайшее время от меня ничего не требовалось. Во-вторых, Суворова  была чуждым мне человеком, и ее падение было мне на руку. В-третьих, Петя идеально подходил на роль заведующего. Более того, я был уверен, что в будущем его административный талант разовьется, и он сможет  умело руководить не только кафедрой, но и деканатом.
   
   До отъезда  мы с Леной  не доделали документацию до конца. Подвела Майорова, ученый секретарь, которая обещала поставить на документах нужные подписи  и печать, но не сделала этого.
      Я пришел к Лене, чтобы обсудить ситуацию.
- Что делать? - сказал я удрученно. - Мне пора  уезжать. Билет уже куплен.
- Не переживай. Я остаюсь в Москве еще на три дня. Я все сделаю.
- Спасибо. Ты моя спасительница, - воскликнул я.
Она  предложила мне заплатить по 25 рублей, чтобы  нам быстрее микрофильмировали наши диссертации.
- Иначе придется ждать месяца два-три, - сказала она.
Денег у меня оставалось немного, но пришлось раскошелиться.
     На следующий день я уехал в Везельск. Я  был спокоен за документы: Лена была надежным человеком, она не могла подвести.   
                После защиты

  Я вернулся в Везельск   26 марта и на следующий день приступил к работе.
Коллеги шумно поздравляли меня с успешной защитой, некоторые, правда, с плохо скрываемой завистью. Кое-кто удивлялся, что я не прыгаю от восторга. А я и в правду не испытывал бурной  радости. Во-первых, слишком скромным был мой вклад в науку. Я не сделал открытия, не создал новой теории. Я всего лишь классифицировал языковые средства, использованные  в записках ученых путешественников. Во-вторых, защита диссертации не была моей главной целью жизни, не была  сияющей вершиной, которую я хотел покорить; она была лишь досадным препятствием, которое надо было  преодолеть, чтобы заняться любимыми делами – чтением интересных книг, самосовершенствованием, общением, ну и, конечно,  писательством. В-третьих, диссертация была еще не утверждена ВАКом  (к счастью, месяца через три пришло сообщение об утверждении).
И все-таки с моей души упал тяжелый камень. Приятно было осознавать, что степень моей свободы увеличилась, и теперь мне  не надо больше заниматься рутиной,  не надо лебезить перед  научным руководителем, рецензентами, членами ученого совета, перед заведующей кафедрой, даже перед коллегами,  чтобы заслужить их благосклонность и поддержку, необходимые для успешной защиты.
   
   

    Казалось,  теперь я мог перейти на кафедру литературы и раз и навсегда избавиться от преподавания предметов, вызывающих отвращение (например, диалектологии).  Но снова дала о себе знать  моя нерешительность.  На своей кафедре я уже привык, а на другой кафедре придется начинать жизнь с нуля.   
     Меня угнетал вакуум, возникший вокруг меня. Жизнь меня не удовлетворяла. У меня не было любимой женщины, квартиры, друзей, интеллектуального круга. Мне неинтересны были люди, окружавшие меня: слишком банальными были их мысли и высказывания.
    Мое обнищание достигло абсолютной точки. Я уже несколько лет не обновлял гардероба. Например, серое пальто и табачного цвета плащ, которые я носил, были приобретены мною еще в благословенные студенческие годы. Брюки были куплены позднее, но и они пришли в негодность: на левой штанине красовалась латка.
Мне просто стыдно было появляться в такой одежде на людях. Разве я мог иметь успех у женщин.  Я подозревал, что студенты втайне посмеиваются надо мной. Но что я мог поделать!
У меня кончились деньги. Я взял взаймы. Но вскоре деньги  опять кончились. Пытался еще взять взаймы. Тщетно: у всех денег или не было совсем или они были на исходе. Наконец, мне повезло: одна сердобольная молодая преподавательница  одолжила три  рубля до понедельника. Вместо того, что экономно тратить их на еду,  я купил билеты на шведские фильмы, которые показывали по линии посольства, и у меня остался только рубль.
Лежал утром в постели и думал, как пополнить свой бюджет. Оставался  единственный источник дохода –  продажа книг. Я снял с полки несколько солидных книг и пошел в книжный магазин.  Продавщица росчерком пера снижала цену каждой книги. «За бесценок отдаю», - думал я с болью.  Когда она вернула мне одну книгу как неперспективную, я обрадовался. После вычета двадцати  процентов мне выдали 10 р. 65 коп.

        Кинг-Конг по-прежнему молчал.  Атмосфера в комнате была тяжелая, предгрозовая.
       Когда тоска взяла меня за горло,  на последние деньги купил торт и пошел в гости к Сашке Валуеву. Его жена Наташа была дома. Мы втроем поели торт, попили кофе, поговорили о пустяках, и на какое-то время от души отлегло.
От одиночества замерзла душа. Чтобы ее отогреть, пошел в  баню. Зашел в парилку. Парень лет двадцати восьми мыл пол. Мне захотелось вступить с ним в  разговор.
- Может, тебе помочь чем-нибудь? – спросил я.
- А что тут помогать? – сказал он  равнодушно, но потом добавил: - Возьми веник вон в углу, начинай подметать.
Веник был еще пушистый, свежий, и листва слетала со ступенек без особых усилий с моей стороны. Наш труд не пропал даром: парилка посвежела. Я поднялся на самый верх, вдыхал обжигающий пар.  Пришла усталость. Вышел в раздевалку, отдышался, а потом снова пошел париться. На душе стало легче.
Домой шел через парк. В воздухе была приятная апрельская прозрачность.

    Вскоре я получил зарплату (140 рублей). Казалось бы, живи, радуйся.  Но шестьдесят  рублей я должен был Тоне (алименты), семьдесят – Гордышевой, у которой я занял эту сумму  перед поездкой в Москву.
Я принял соломоново решение. Отправил тридцать рублей Тоне, рассудив, что Гордышева может еще подождать.
   Я поставил перед собой простенькую цель - купить себе приличную одежду. Не ждать полгода, пока мне повысят зарплату, а заработать. Но где? Я не знал. Не идти же как в былые времена в сторожа или дворники.

    Я перестал работать над собой.  Понял, что это дело бесполезное: радикально себя изменить нельзя. Можно лишь на время изменить свое поведение. Но как только перестаешь себя контролировать, сразу  становишься самим собой. «А может, и не надо себя ломать, - думал я. – Надо всегда оставаться сами собой». «Но что такое Я? – спрашивал я себя. - У меня несколько разных ипостасей, и каждая из них проявляется в зависимости от  того, с кем я общаюсь».
Не все ипостаси были равноценны. Я не нравился самому себе, когда общался с Макаровым: он навязывал мне роль циника. Моя ипостась, проявлявшаяся в общении с Таней Разиной, мне тоже не нравилась: я был слишком раздражительным и эгоистичным.  С Галей Кошичкиной, моей московской подругой,  я чувствовал себя благородным человеком. Общаясь с Ксюшей, я чувствовал себя падишахом.   


               
Ректор
Зимой  было проведено анкетирование сотрудников института (тогда это было модно). По десятибалльной системе ректор набрал всего лишь четыре балла. Это был один из самых низких результатов в институте.
В марте по институту прошел слух, что он подал в отставку. Передавали его слова: «С таким рейтингом я не имею морального  права руководить коллективом». Но  знающие умные люди  видели другую причину его ухода:  он получил четырехкомнатную квартиру,  ради которой он приехал в Везельск,  теперь можно было возвращаться в Горький  (Нижний Новгород – Н.О).
Сотрудники института не скрывали своего ликования. Меня тоже  порадовала весть об его уходе, но на всякий случай я решил еще раз сходить к нему, чтобы попросить отдельную комнату.  Чем черт не шутит: вдруг на прощанье он сделает доброе дело.   
В приемной ректора я встретил Юлю Семенову, - привлекательную женщину лет тридцати,   которая работала ассистентом на кафедре иностранного языка.
Выяснилось, что ей не разрешают работать на полную ставку, так как ее отец и мать работают в институте.
- Ну разве это мыслимо, - громко возмущалась она, -  мне  собираются платить только по 30 рублей в месяц!
- Не мыслимо, - согласился я
- Я изложу ему все факты! -  проговорила она угрожающе. – Ректор у нас непорядочный человек! Мне тоже захотелось в лицо сказать ему, что он ничтожество (я был уверен, что в комнате он мне откажет). Я представил, как я бросаю ему в лицо слова, облитые горечью и злостью: «Вы постоянно ссылаетесь на законы и инструкции. Скажите, а четырехкомнатную квартиру вы получили по закону? Вы ограбили нас, очередников.  Теперь вы покидаете пост. Скажите, вы собираетесь  возвращать квартиру?» И еще один воображаемый диалог с ним вертелся в голове: «За время своей работы в качестве ректора вы приняли только одно мудрое решение», - говорю я. «Какое?» - спросит он. «Подать в отставку и уехать из нашего города».
Ждали часа полтора. Наконец, посетительница вышла из кабинета. Юля нырнула в кабинет. Ждать ее пришлось недолго. Минут через пятнадцать дверь открылась, показалась Юля, продолжавшая на ходу говорить ректору- Узнайте перед уходом, что о вас думают!
- Вот так, - победно, с чувством исполненного долга сказала она мне.
Я зашел в кабинет. Мне сразу бросилось в глаза, что пальцы ректора дрожат.  «Да, теперь он явно узнал, что о нем думают!» - отметил я. Во мне шевельнулась предательская жалость.
На этот раз он говорил со мной вежливо.
Я напомнил ему об обещании дать мне отдельную комнату, когда я защищу диссертацию.
- Да, обещал, - сказал он, - но за это время ситуация изменилась. В марте пришла новая инструкция. Теперь вообще преподавателей запрещают прописывать в общежитии.
- Могу ли я когда-нибудь рассчитывать на получение квартиры? – спросил я.
- Шансы ничтожны. По-прежнему действует остаточный принцип. Квартиры институту практически не выделяют. Вступайте в кооператив. Только здесь можно получить квартиру.
- У меня по-прежнему нет денег. Диссертацию я защитил, но это пока не отразилось на моем доходе.
- Займите.
- А сколько надо?
- Первоначальный взнос на однокомнатную квартиру около трех тысяч рублей.
Я про себя усмехнулся: «Кто же мне даст такую сумму?»
Я так и не нашел предлога бросить ему в лицо заготовленные фразы и вышел из кабинета  в мрачном состоянии духа. «Что же делать? - думал я. - Как жить дальше?»


Бывшая теща
Меня разбудил громкий требовательный стук. Дверь открылась еще до того, как я сказал: «Войдите». В комнату зашла  моя бывшая теща. Она выглядела точно так же, как во время прошлой встречи. (В старости люди меняются значительно медленнее, чем в молодые годы). Настоящая психопатка, в былые времена она попортила мне немало крови,  тем не менее, ее визит меня обрадовал: она была посланцем из прошлой, как теперь казалось, более счастливой жизни.
К счастью, моего соседа Константина дома не было. Мы могли поговорить с нею в спокойной обстановке.
Я посадил ее за стол, предложил чаю, хотел сбегать в буфет за сладостями и сочниками, но, к моему сожалению, она отказалась от угощения.
Она набросилась на меня с рассказами о своей жизни. На меня посыпались жалобы на Тоню,  с которой они, как и раньше, грызлись чуть ли не каждый день. Во время нашей совместной жизни я из сострадания всегда бросался на защиту жены, опасаясь, что   злобные, истеричные вопли тещи разрушат здоровье жены. Это была моя ошибка. Своим вмешательством я настроил тещу против себя, а она настроила против меня дочь, что привело Тоню к супружеской измене и разводу.
Вера Алексеевна  рассказала о десятках стычек, ссор со своей дочерью, которые произошли в последнее время. Воспроизведу лишь два эпизода.
Возле магазина  Веру Алексеевну остановила незнакомая женщина и попросила помыть стеклянную банку, чтобы купить какой-то дефицитный продукт (ее дом находился слишком далеко от магазина). Вера Алексеевна, альтруистка, взяла грязную банку и принесла ее домой, но, чтобы сэкономить время,  сразу мыть  не стала, а вынесла  женщине, ждавшей ее на улице, свою чистую банку. Когда о поступке Веры Алексеевны узнала Тоня, она устроила матери страшный скандал.
- Ты зачем это сделала! – злобно кричала она матери в лицо. – Может, она вынюхивает, чтобы воров навести, может, банка отравлена!
Теща пыталась оправдаться:
- Она же в квартиру не заходила, стояла во дворе! А банку я тщательно вымою.
Но эти простые доводы не доходили до сознания моей бывшей жены. Она продолжала распекать свою мать. Ее обвинения  довели Веру Алексеевну до истерики.
Другой эпизод. Вера Алексеевна продала дом в Славянске, а деньги положила на книжку. Тоня потребовала свою долю. Вера Алексеевна, не сомневаясь в том, что Тоня пустит деньги на ветер («Ты же знаешь, какая она транжирка», - сказала она), отказалась отдать ей сумму.  Тоня стала устраивать матери скандалы чуть ли не каждый день, изматывая ей нервы.
 Меня поведение бывшей жены не удивило. Я  помнил, как в последний год нашей жизни она без всякой реальной причины с  злобными воплями часто  набрасывалась на меня.
- И в кого она такая! - сокрушенно проговорила бывшая теща. – Ведь мы ее такой не воспитывали. Когда она привезла из Губина воротник твоей матери, я ее ругала: «Зачем он тебе? Ты к нему никакого отношения не имеешь!»
В моей памяти всплыла грязная история с воротником, и стыд ожег мое лицо.
После похорон моей матери Тоня срезала норковый воротник с ее пальто и взяла его себе. Тогда я одобрил ее действия, так как взять «на память» больше было нечего. Я осудил Тоню год лишь  спустя, когда она в воротнике моей матери без зазрения совести ходила на встречу к своему любовнику. «Как можно? – думал я. – Ведь это нечистоплотно». Сама Тоня не испытывала ни малейшего стыда.
Когда от брата и от тети я узнал, что мать завещала пальто с воротником тете Марусе,  стыдливость не позволила мне потребовать у Тони воротник назад, чтобы отдать его законной наследнице.
  Слушая бывшую тещу, я понимал, что она пришла не за тем, чтобы поплакаться мне в жилетку. И действительно, перемыв косточки своей дочери, она приступила к делу.
- Я уезжаю жить к матери в Ахтырку, - сказала она. -  Ей уже девяносто лет. Она уже не ходит. Пропишусь в Ахтырке. Чтобы Тоня вместо меня могла стать хозяйкой квартиры, ты должен написать заявление, чтобы тебя сняли с ордера.
- А я еще числюсь в ордере? – удивился я.
- Да.
При желании  я еще мог бы претендовать на долю в квартире, но мне было бы легче повеситься, чем  судиться с бывшими членами семьи.
Я без колебаний написал заявление в соответствующую инстанцию с просьбой снять меня с ордера.

                Новый ректор

Вскоре мы познакомились с  новым ректором Прохановым. Ему было 50 лет («к сожалению», - с улыбкой сказал он). Он был высокого роста, с простым добродушным лицом.  Четырнадцать лет  проработал в комсомоле, затем несколько лет отдал  Высшей комсомольской школе в Москве. Зачем вернулся назад в Везельск, было непонятно.  Несмотря на свою принадлежность к партийным кругам, он произвел на меня благоприятное впечатление. Я написал ему записку, в которой спросил, как он собирается решать проблему жилья. Он ответил уклончиво. Но я не был в нем разочарован. Я понимал, что возможности ректора ограничены. Деньги на квартиры  для преподавателей приходят из Москвы. 
Три месяца три спустя   он выделил мне отдельную  комнату, которая находилась в другом крыле нашего общежития, куда был свободный проход (не через вахту).
               
Кинг-Конг

Сидя за столом, я писал письмо Макарову.  Константин ходил по комнате, кряхтел, тихо, но со злобой изрыгал: - Б - дь.
Он не смотрел на меня, но было ясно, что  слово адресовано мне. Видно, ему не нравилось стрекотание пишущей машинки. Но я не обращал на него внимания.
Мне не нравилось музыка, звучавшая одновременно из телевизора и из радиоприемника, не нравилось, как Константин в такт музыке барабанит по полу. Мне не нравилось, как он часами бубнит, читая вслух, чтобы усовершенствовать дикцию. Но я ж
терпел. Пусть и он терпит.
Краем глаза я увидел, как на шее Константина появился длинный галстук. Значит,  собирается на обед.
     - Сволочь! – прошипел он.
     Это слово тоже было адресовано мне, но и его я пропустил его мимо ушей. Константин для меня не существовал как личность. Психически больной человек, он не мог меня оскорбить.
Телевизор погас. Константин вышел из комнаты. «Слава тебе господи! Могу теперь спокойно попечатать на машинке», - подумал я.
     В апреле он неожиданно заговорил со мной по-человечески.
     - Николай, не хочешь ли ты подзаработать? – спросил он.
     - Хочу. Но где и как?
     - Летом в Армении, туда едет наш стройотряд.
После некоторых колебаний я отказался от лестного предложения. Летом у нас была намечена встреча с Ксюшей.
Я воспринял предложение Константина как знак к примирению, но вскоре мне пришлось убедиться в том, что я ошибался.
Когда  прошел слух,  будто  вышел указ, в соответствии с которым  за антисоветскую деятельность будут лишать человека свободы на срок от двух до пяти лет, я   решил поговорить с соседом, который как специалист по истории партии вращался в идеологических кругах.
- Действительно ли вышел указ? - спросил я его. - Неужели демократизации, экономическим реформам пришел конец? Неужели коммунистический режим снова реставрируется?
- Да, вышел, - подтвердил мой сосед. – Тебя в первую очередь и посадят по этому указу.  Ты же не голосовал.
Я понимал, что он разыгрывает меня,  но перетрусил, так как призрак советского ГУЛАГА еще бродил по России.  «Чтобы избавиться от меня,  он донесет на меня  в КГБ, и тогда   мне бы не поздоровится. По крайней мере  мою кандидатскую не утвердят... » -  пронеслось у меня в голове.
 - А твои антисоветские высказывания! - продолжал Константин. -  Да за такое знаешь, что полагается.
Мне нечего было возразить: за последний год  с моих уст сорвалось немало крамольных высказываний. Весь день я был подавлен.
- Я пошутил, - сказал мне Константин вечером.  – Сейчас все высказываются. Тогда всех сажать надо.
Как-то  поздно вечером я  смотрел по телевизору передачу об одиноких людях.
Врач-психотерапевт беседовал с одинокой женщиной тридцати пяти лет. Сначала она улыбалась, а потом расплакалась: так ее, бедную,  угнетало одиночество.
- Всегда можно найти себе спутника или спутницу: все люди одинаковы,  - утешил ее врач. – Не один из миллиарда, а один из ста обязательно подойдет вам.
Константин ворочался,  скрипела железная сетка его кровати,  но я не мог оторваться от экрана. Утром Константин отомстил мне за то, что ночью я мешал ему спать. Часов в шесть  меня разбудила звуковая какофония: на всю мощь одновременно  работали и  телевизор, и радио. Я-то  хоть страдал за дело, но за что мучились жильцы соседних комнат.
В мае нагрузка у меня была небольшая, но из-за соседа я чувствовал себя разбитым, нервы были накалены до предела.  Стоило мне увидеть  физиономию Кинг-Конга, меня начинало трясти от отвращения.
Невыносимо было смотреть, как он убивает бедных тараканов, а затем огромной ступней растирает их в порошок, злобно поглядывая в мою сторону. Он был похож на маньяка-садиста. Я не сомневался, что на месте  таракана он представляет меня. Убийство тараканов  была сублимацией, замещением моей смерти. Погибая, бедные тараканы  спасали мне жизнь.
В мае я отомстил ему за унижение.
    Он получил направление в   аспирантуру какого-то московского вуза и бегал по  кабинетам, собирая документы, необходимые для поступления.  Я понял, что пробил мой час.
-  Константин, я вижу, что ты собираешься поступать в аспирантуру, - сказал я ему. -  Но ведь тебе нельзя быть педагогом. Тебя надо держать от студентов на пушечный выстрел. Я схожу к ректору и скажу ему, что ты, Константин, неадекватен. Расскажу,  как ты бедных тараканов растираешь в порошок. А почему ты так поступаешь? Потому что тараканы у тебя в голове.   
     Он  побледнел,  оцепенел. Видимо, я не был первым, кто ставил под сомнение его вменяемость.
-  Направление в аспирантуру тебе дали только потому, что не знают тебя, -  продолжал я, наслаждаясь триумфом. -  А как  я им открою глаза на твою персону, так они его аннулируют.
Я произнес фразу и с чувством превосходства вышел из комнаты.
Когда вечером я вернулся домой, сосед был по-прежнему подавлен. На его и без того мрачной физиономии застыло угрюмое выражение Я счел, что он уже достаточно наказан.
- Ладно, Константин, не переживай. Не пойду я к ректору. Я пошутил.
- Не пойдешь? - переспросил он неуверенно.
- Нет. Разве я похож на доносчика?
Он  оживился,  взбодрился. Правда, нельзя сказать, что повеселел. Он никогда не улыбался. На его лице ни разу не появилось  даже тени улыбки.
      Последние две недели мы жили мирно. По всей вероятности, он страдал аутизмом.

Женщины

  После защиты диссертацию мои  жениховские акции немного поднялись в цене. При встрече  Эльвира говорила мне с почтением:
- Какой вы умный, Николай Сергеевич! 
- Почему вы так считаете? – спросил я, польщенный.
- Это видно, - убежденно говорила она.
Когда она попадалась мне на глаза на улице или в общежитии, я думал:  «А она не дурна. Фигура отличная. С нею можно было бы…»
Один раз я был у нее в гостях. Домашний халат подчеркивал ее тонкую талию, в меру широкие бедра, а когда она сидела,  не скрывал стройных ног. Я истосковался по женщинам,  у меня кипела кровь, и мои комплименты ей были искренними.
- Вы преувеличиваете, Николай Сергеевич, - говорила она недоверчивым тоном, но радостная улыбка вспыхивала на ее суровом лице.
Когда я переселился в отдельную комнату в общежитии, я пригласил ее к себе в гости.
Маленькая, стройная, с угловатыми чертами лица,  она сидела на единственном стуле в пустой комнате. Мы перешли на «ты».
- Почему вам дали  отдельную комнату? - поинтересовалась она. (Сама она по-прежнему делила комнатку с Валей).
- Так я же защитился.
На ее лице отразилось глубокое уважение.
Разговор был исчерпан, но она не уходила.  Она улыбалась мне, кокетничала. Я понимал, что мне надо обнять, поцеловать ее,  а потом лечь с нею  на матрас, лежащий на полу возле стены (кровати в моей комнате  еще не было).  Но я не решился пойти на штурм этой готовой капитулировать крепости. Что меня удержало?  Со дня на день ко мне должна была приехать Ксюша,  которой я в письме намекнул, что она много значит для меня, и теперь у меня появились обязательства по отношению к ней.   
Уходя, Эльвира на мгновение  остановилась возле двери. «Это мой последний шанс», - подумал я. Надо было встать, но какая-то неведомая сила приковала меня к полу. Эльвира открыла дверь и ушла.  Оставшись один, я чуть было не взвыл от досады. У меня появилось желание удариться лбом в стену, чтобы, если и не размозжить себе голову, то  по крайней мере набить на ней шишку.
Я поймал на себе заинтересованный игривый  взгляд Марины Кулишовой.  Правда,  я не обольщался на свой счет. Я знал, что она живет в гражданском браке с каким-то мужчиной,  который отказывается узаконить их отношения. Видимо, старшие коллеги (Гордышева,  Суворова) посоветовали ей порвать с ненадежным сожителем и заняться мною, новоиспеченным кандидатом.  Марина мне по-прежнему нравилась, но  я не хотел бы оказаться на месте мужа Тани Петровой, которая вышла замуж за диспетчера авиалиний, но всю жизнь чахла по Сереже Митичу.  Мне нужна была  любящая жена, и на Марине я решил поставить крест.
    Я заполнял кафедральный журнал.
  - Николай Сергеевич, вы еще долго будете заполнять? – спросила Марина, глядя мне в глаза и кокетливо улыбаясь.
  Я понял, что она пытается установить контакт со мной.
  - Долго! – ответил я резко, зло,  чтобы сжечь мосты.
    На ее лице ее отразилось удивление. Она все поняла и перестала со мной кокетничать.
   
     Спустя три месяца вместе со студентом узбекского отделения Насреддином я стоял в очереди в столовой.  Делать было нечего, и  мы разговорились.
- Почему вы не женитесь, Николай Сергеевич? – спросил он.
Я неопределенно пожал плечами: у меня не было желания обсуждать частную жизнь со студентом.
- У нас на факультете так много красивых молодых незамужних преподавательниц! – продолжал  он.
- Кого вы имеете в виду? – поинтересовался я.
Он перечислил фамилии наших незамужних преподавательниц.
- А Марина Валерьевна просто красавица! – воскликнул он.
Я вспомнил, как весной после моего триумфального возвращения из Москвы  Марина  кокетничала со мной, и  подумал: «Напрасно я оттолкнул ее».
     Тем  же  летом она поступила в аспирантуру и уехала в Москву. Больше я никогда ее не видел. Слышал, что после окончания аспирантуры она вернулась в   Волгоград.
     От ее бывшего однокурсника я узнал, что  замуж она так и не вышла, родила вне брака дочь, живет в Волгограде,  работает в университете.
 
Алла и Кочалин
 Моя новая соседка по блоку Вика устроила у себя вечеринку. К ней пришло несколько женщин, Миронов, Кочалин (он с семьей уже получил четырехкомнатную кооперативную квартиру).  Я тоже присоединился к веселой компании.
Громко звучала музыка. Двери наших комнат были открыты настежь. Я пригласил на танец Аллу - преподавателя философии, симпатичную худенькую, невысокую,  стройную женщину лет тридцати, обладавшую маленькой грудью, маленьким  серым личиком с  широкими скулами и  большим зубастым ртом. Она жила в соседнем общежитии в отдельной комнате (своего сына она оставила у матери  на родине). 
Мы уединились с нею в моей комнате. Я прижал ее к своей груди.  Алкоголь, чарующая медленная музыка ввели меня  в гипнотическое состояние.  Казалось, Аллу  тоже увлекла  стихия танца.  Она прижалась ко мне грудью, лицом. Я уже хотел было предложить ей остаться у меня на ночь. Но она вдруг  рванулась и испуганной  птицей полетела во  мрак Викиной комнаты. Я  остался у разбитого корыта.
Минут через пятнадцать я заглянул в темную комнату Вики и увидел, как Алла танцует с Кочалиным, слившись с ним в одно целое. Ее правая нога проникла между ног партнера. Я догадался, что она увлеклась им раньше, до вечеринки, и что сюда она пришла ради него. 
Они с Кочалиным ушли вместе. На следующий день я узнал, что он провел у нее ночь.  Особенно неприятно было то, что она предпочла мне, холостяку,  женатого мужчину. 
Ее поступок показался мне тривиальным: одинокая женщина,  она просто влюбилась, а когда влюбляешься,  общественное мнение перестает  волновать. Но поведение Кочалина возмущало  и одновременно  восхищало меня. Все знали, что он женат (еще недавно он жил с семьей в этом общежитии). Но он  не постеснялся  на глазах у вахтеров, преподавателей, студентов  пройти  к женщине и провести с нею ночь. Его не волновало общественное мнение. Он не боялся причинить боль жене, которая ради него оставила мужа.   
Его успех у женщин вызывал у меня острую зависть, но даже в тяжелые минуты поражений я не хотел быть таким, как он. «Красавцы, как правило, люди поверхностные, неглубокие, - писал я в дневнике. -  Не случайно среди писателей-классиков  не было  красивых мужчин. Пушкин был похож на обезьяну,  молодой Лев Толстой был некрасив   (в зрелые годы борода и усы облагородили его облик).  На портретах красивым человеком выглядит Чехов. Но был ли он на самом деле красив? Скорее всего, у него была обычная внешность. Почти все мемуаристы говорят о его скромности, но никто не говорит о внешней привлекательности. По словам его школьного  товарища Сергеенко, в юные годы Чехов был «вялым увальнем с лунообразным лицом». Правда, Бунин берет своего кумира под защиту: «И лицо у него было не «лунообразное», а просто – большое, очень умное и очень спокойное».  Но ведь и Бунин не утверждает, что Чехов был красавцем. 
 Почему же красивый человек не может быть глубоким мыслителем, тонким психологом?  Во-первых, ему слишком легко даются победы, признание.  Он не знает неудач и поражений. Между тем именно неудачи и поражения, стимулируют мыслительную активность индивида, побуждая его к размышлениям, к анализу, к рефлексии. Во-вторых, красивый  человек, понимая, что своими достижениями он обязан красоте, всю  энергию, время тратит  на заботу о внешности, на ее совершенствование и не развивает свой талант, если даже он у него есть.   
Конечно, наверняка среди красивых людей есть потенциально талантливые люди. Но талант и красота неизбежно вступают в противоборство, в борьбу, и если  красоте не удается погубить талант, тогда  талант губит красоту. Каким образом?  Красота процентов на  пятьдесят  создается самим человеком. Если красивый человек по-настоящему увлечется делом, например писательством или наукой, то он перестанет  тщательно заботиться о  своем внешнем облике (одежде, прическе, ногтях, макияже и проч.). В результате его красота блекнет.  В лучшем случае он будет восприниматься как симпатичный человек».
Кочалин, который обычно надолго не застревал на одной женщине, вскоре безжалостно порвал отношения с Аллой. Месяц спустя я встретил ее на улице. Она выглядела подавленной, страждущей. Лицо было зеленовато-бледным, а щеки - впавшими. Видимо, разрыв с Кочалиным дался ей нелегко.

Сын    
Мы не встречались с Сашей, и я вынужден был довольствоваться эпистолярной формой общения с ним. Мне не хотелось, чтобы мои письма  были  назидательными и скучными. Вместе с тем мне хотелось передать ему свой жизненный опыт. 
«Помни, жизнь тебе предстоит нелегкая, - писал я ему.  -  Не повторяй моих ошибок. Не будь таким романтиком, как я. Трезво смотри на жизнь и на людей».   
После визита Веры Алексеевны  наконец состоялась наша встреча.  Мы гуляли по городскому  парку, катались на каруселях, затем  зашли в исторический музей и посмотрели панораму танкового сражения. Меня восхищала техническая эрудиция Саши. Не я ему, а он мне рассказывал, как устроены танки, катюша, окружавшие музей. Паровоз, стоявший в детском городке, ему не понравился только потому, что у него отсутствовали какие-то  детали (какие – я так и не понял).
Я успокоился, когда  узнал, что живется сыну неплохо, что  его не обижают, что  отчим дядя Женя регулярно ремонтирует его велосипед.   
Первого июля вечером от Саши неожиданно пришло письмо, в котором он предлагал вместе сходить на пляж и назначил место встречи. Его предложение обрадовало меня: я дорожил каждой встречей с ним. 
На следующий день погода внезапно испортилась: небо заволокло тучами, солнце исчезло с неба. Я боялся, что сын не придет, но мои опасения оказались напрасными: встреча состоялась.
Мы катались на лодке. На веслах сидели по очереди.
Я расспрашивал его о жизни. Он отвечал, правда, довольно скупо и сдержанно.
Его мысли были поглощены предстоящей поездкой в Ростов к дяде Валере, к которому он собирался отправиться вместе с бабушкой, в последнее время жившей в Ахтырке.
В лагере Саше не довелось побывать. Его не отпустила Тоня: «Там халатные воспитатели, за детьми не следят, и те тонут».
Брат Сережа подрастал. Недавно ему исполнился годик. Саша сказал, что именно из-за именин брата, на которых он должен был присутствовать, в прошлый раз  он не смог прийти ко мне. 
Я поинтересовался, какие у сына политические взгляды. Оказалось, что мы единомышленники.
- Пусть бы лучше был НЭП или капитализм, - рассуждал он. -  А то у нас ни продуктов, ни вещей. А у них все есть.
Я рассмеялся:
- Хоть живем врозь, но остаемся единомышленниками. Гены дают о себе знать. А ты за многопартийную или однопартийную систему?
На этот вопрос ответ последовал не сразу. После паузы он сказал:
- Мне все равно.
Но потом, видимо, заметив мое разочарование, поправился:
- Нет, я за многопартийную.
Я изложил ему свой взгляд на  вопрос:
- Сейчас, может, преждевременно вводить у нас многопартийную систему: у людей низкая политическая культура, и может произойти кровопролитие. Но в перспективе нам нужна многопартийная система.
Саша, работая веслами, натер на ладонях мозоли.  Мы  пошли в городской парк, где отдали дань  всем аттракционам.   
Опасаясь за его безопасность, я пошел его провожать, но я так волновался за сына, что сам создавал критические ситуации. Первая опасная ситуация возникла возле парка. Мы подошли к дороге. Сначала я  устремился за толпой, но потом внезапно сдрейфил, остановился. Саша заметался, на лице изобразился испуг. Мимо нас неслись автомобили. К счастью,  обошлось без жертв.
Мы подошли к троллейбусной остановке. Он хотел уехать один.
- Признайся, ты не доверяешь мне? – спросил я сына. – Со мной трудно переходить дорогу.
Он признал этот факт. Но я не мог отпустить его одного.
Вторая неприятность ждала нас уже в конце пути, недалеко от дома Саши. Вышли из троллейбуса.
- Давай пойдем с людьми, - предложил я.
Он не возражал. Люди, настырные, бесстрашные, лезли прямо под колеса. Я опять не выдержал, остановился. Мы отстали от людей. Нерешительность могла  дорого стоить нам. Я увидел, как на нас несется грузовик, и схватил Сашу за руку. Все тело мое напряглось до предела. Не за себя было страшно, за сына.
Грузовик на большой скорости пронесся мимо нас. «Пронесло!» - подумал я.
- Козел! Не остановился! Не пропустил! – вгорячах выругался  Саша.
Мы добрались до тротуара. Саша что-то пробурчал себе под нос, стал спешно прощаться  со мной.
У меня возникло подозрение, что он не хочет афишировать наши отношения.  Ведь у него был отчим, которого он называл папой, и ему явно не хотелось, чтобы знакомые и соседи увидели его в обществе второго папы. 


Новая должность

   После защиты можно было претендовать на должность старшего преподавателя.
    В конце  июня  мы  с Суворовой, представлявшей меня на заседании аттестационной комиссии, пришли в большую аудиторию на втором этаже. 
За столом сидело человек двадцать членов комиссии. Отдельно от них расположилось человек десять претендентов на проведение (в ассистенты, старшие, доценты).  По просьбе Суворовой, спешившей на заседание ректората, обсуждение начали с моей кандидатуры.  В начале заседания члены комиссии, не растратившие еще своих сил, были полны энергии, и на меня обрушился шквал вопросов, которые были для меня неожиданными.
- Какую работу вы проводите в селе? – в упор едким пронзительным голосом  спросил меня профессор - маленький мужичок, почти карлик,  преподаватель научного коммунизма. У него был воинственный  вид.
Я растерялся, не зная, что ответить. Никто из преподавателей не проводил работу в селе, и я не был исключением. Но если бы я сказал правду, то меня могли бы «прокатить». Мой мозг напрягся. Пришло озарение.
- Во время диалектологических экспедиций я провожу проф. ориентационную работу среди сельской молодежи, - сказал я заикающимся голосом.
    На меня посыпались другие вопросы. С горем  пополам я ответил и на них.
Когда мы вышли из кабинета, Суворова бросила мне упрек:
- Что же вы ответить не могли. Заикаться начали.
В ее голосе звучала нотка презрения и насмешливости. Мне стало стыдно. Уже второй раз за последний год моя нервная система давала сбой. Но если заикание во время защиты  диссертации еще можно было оправдать   высоким психическим  напряжением, то волноваться здесь, на заседании комиссии, не было никаких оснований.
После этого случая у меня больше никогда не было заикания. Третий речевой срыв стал последним. 
Вскоре  меня назначили на должность старшего преподавателя.
               
Аня
   Получив отдельную комнатушку,  я в последний раз пригласил студентов своей группы в гости. Пришла одна Аня – смуглая девушка с родинкой на верхней губе. Она не была красавицей, но была очень симпатична, у нее была добрая душа, легкий характер, отзывчивое сердце. Она всегда говорила со мной доброжелательным тоном, приветливо улыбаясь,  всегда приходила на мероприятия, которые я организовывал. Мне давно приходила в голову мысль, что из нее получилась бы хорошая жена.  Я был на четырнадцать старше ее.  Но  сколько вокруг было супругов, у которых разница в возрасте была еще больше. Например,  Кожин был на пятнадцать лет старше  своей жены.
Мы пили чай, ели торт, разговаривали. Я видел, что, оставшись со мной наедине, она испытывает чувство неловкости, смущения. Ее скованность перекинулась и на меня. Разговор не клеился. Через полчаса она сказала, что ей пора идти на вокзал встречать младшего брата, который должен был приехать к ней в Везельск из родного села. Я не мог назначить ей, студентке, встречу, не мог пригласить в кино или театр. Когда она ушла, я понял, что моим надеждам не суждено сбыться. 
После окончания института она попала по распределению в деревню, расположенную  вблизи железной дороги, и часто  приезжала в Везельск погулять, развеяться. По странному стечению обстоятельств в течение шести лет я часто  встречал ее в городе – на улице, в универмагах, и мы подолгу разговаривали. Она была не замужем. Через какое-то время ее вопросы, связанные с моей личной жизнью, ее пристальные  взгляды  стали выражать заинтересованность в развитии наших отношений. Но было поздно: я был уже женат.
В конце концов, Аня вышла замуж за тракториста. После двух-трех лет супружеской жизни  детей у них почему-то не было. Потом  она перестала мне встречаться, и я не знаю, как сложилась ее судьба.

Женитьба

        Ксюша приехала ко мне 18 июля. Сначала  мы жили у Макарова в Старом Доле, затем приехали в Везельск. Она мне не нравилась, я не любил ее, меня отталкивала ее внешность, характер,  сексуальное поведение, но я сделал ей предложение, и  она согласилась. Ее согласие стать моей женой  можно было понять. Ей хотелось родить ребенка, стать матерью.  Но почему я принял безумное решение?  Думаю, мой поступок объясняется  психологическим давлением со стороны Макарова, который имел надо мною большую власть. В течение месяца он убеждал, уговаривал меня жениться на ней. Зачем ему это нужно было? У меня есть две версии. Первая. Ему нравится воздействовать на людей, влиять на их судьбы. Когда люди ему подчиняются, он чувствует себя Богом. Вторая. Будучи моим лучшим другом, он просто хотел мне нагадить, окончательно изуродовать мою жизнь.
  В конце августа Ксюша поехала в Березовск, чтобы рассчитаться с работы и взять необходимые вещи. 
Я сходил на прием к Суворовой, спросил, есть ли на нашей кафедре вакансия. Оказалось, что кафедра нуждалась в преподавателе, и Суворова готова была взять Ксюшу в штат.   
Ксюша вернулась в Везельск  4 сентября. Угрюмая,  неуклюжая, широкоплечая, с узкими бедрами и  большим ртом, она произвела на меня угнетающее впечатление, но путь к отступлению был отрезан, и мы зарегистрировали брак.
   Я предложил ей попытаться устроиться на факультет для начальных классов, чтобы ей дали отдельную комнату,  а не подселяли ко мне. Она не возражала.   
Когда я пришел на работу, Суворова  спросила у меня,  будет ли Ксюша работать на нашей  кафедре. Я решил честно обо всем рассказать:
- Мы решили, что ей лучше работать на педфаке. Там, может, ей дадут отдельную комнату. В моей комнатенке вдвоем трудно поместиться. Невозможно работать. Будем мешать друг другу.
Суворова в ярости набросилась на меня:
- Не ожидала, что вы так можете так поступить! Кафедре нужен преподаватель. А вы претендуете на комнату для студентов. Это безнравственно!
Я не ожидал от нее такой реакции. Что безнравственного в том, что Ксюша, кандидат наук,  претендует на  отдельную комнату. Если бы нам как преподавателям предоставили квартиру, а не комнату для студентов, разве бы мы возражали.
На следующий день  я  заметил, что Гордышева, которую в то время я еще глубоко  уважал, видимо, возмущенная моей «безнравственностью»,  перестала со мной здороваться. Меня охватила паника. Защита диссертации была позади, но меня по-прежнему  страшила изоляция. Я пошел на компромисс.  Ксюша устроилась работать на нашу кафедру. Мы стали жить в одной комнатушке. Серая полоса закончилась, и в моей жизни началась… нет,  не светлая, а черная полоса.