Сновидения

                Часть 1
В этом сгустке вещества плывёт весь страстный и порочный мир,-сказал себе я, проснувшись  на мягкой, тёплой, дышащей земле. Во рту было сухо, язык покрылся трещинами, а горло хрипело и жадно молило о воде. Кости тяжелели с каждым новым движением, медленная свинцовая тяжесть разливалась от кончиков ушей до ступней. Мой мозг, как громогласный барабан, обтянутый кожей, бился об дубовый  череп с каждым разом всё больнее и больнее.
Открыв глаза, я увидел свет - жгучий, яркий, неприятный, который с каждым мигом разбавлялся слёзной водой, растекался по моим глазам и медленно вырисовывал окружающий мир.
Я был в пустыне. Но не в той, к которой мы привыкли: не золотые барханы, не чистое голубое небо, не слой песков и завывание свежих восточных ветров. Это была совсем другая пустыня - болезненное тело, изъеденное камнями, с торчащими чёрными палками из щелей. Мусорный бал танцевал вокруг меня: банки с бутылками, чёрные пакеты обнимали белые тарелки, крышки из-под напитков, как золотые монеты, были разбросаны повсюду.
Небо было чёрным с фиолетовыми вспышками. По нему медленно плыли чудища: быки с телами змей, петухи с женскими костлявыми фигурами, огромные головы, перетекающие в бесформенные массы. На небе проводились вакханические танцы: чёрные угольные девушки растекались по нему и медленно формировались в треугольники и кубы. Облако, схожее со стариком, деформировалось, его нос сливался с плечом девушки. Всё постепенно сливалось в огромного голема без души, который внимательно смотрел на меня из-под своего высокого лба.
Вокруг ничего живого. Только земля болезненно гудит, а небо неистово кричит о помощи. Запах серы и гари смешался и без гостеприимства пробился в мой нос.
Меня охватил ужас. Я знал, что нахожусь во сне, но почему этот мир так странен и реалистичен? И почему он тянет к себе?
Конечно, надо было выбираться отсюда.Находиться в пустоте было невыносимо. Я чувствовал себя как плод, преждевременно извлечённый из чрева матери. Я ещё не успел прозреть. Мои ноги ковылялись, дышать я не мог словно врач не ударил меня по спине . Пуповины нет, но что-то бесконечно тянет к земле - заснуть в ней и больше ничего не делать. Материнское тепло пустыни, но матери, которая сожрет своё дитя, ведь каждое движение - в натяг.
На горизонте я увидел скопление домов, нагромождённых друг на друга в неаккуратной спешке. По-видимому, это был посёлок или город — там циркулировала человеческая жизнь. Я слышал гул, который звал меня. -Ты знаешь, что она твоя мать, одна плоть и кровь, но ты не хочешь внутренне принять это. Борьба мяса и души-
Приближаясь к городу, я увидел больше растительности. Под одним из деревьев лежал высушенный временем скелет. Подойдя к нему, я понял, что он одет в средневековый шутовской костюм красного цвета с бархатным воротником и золотыми бубенчиками. Лосины были фиолетовые, слегка подранные, обувь — тоже с бубенчиками. Скелет смотрел вверх. Дерево над ним было без листвы. У него не было передних зубов, а на черепе витиевато проходила трещина, вероятно, от тяжёлого удара. Из одной глазницы разросся большой гриб с овальной шляпой, гордо выпячиваясь из костной ямы.
Мне стало не по себе, но почему-то именно костюм шута показался самым адекватным из всего, что я видел.
Небо постепенно сгущалось чёрно-синими красками. Надев костюм, я почувствовал запах мускусных духов и пьяные пары спирта. Он облегал меня полностью, был немного маловат.
В какой-то момент костюм стал слишком тесен. Он начал сжимать всё сильнее и сильнее. Моё горло словно огромный питон начала душить горгера
.Кости стиснулись под давлением плоти. Колени задрожали и, как магниты, приклеились друг к другу. Тюремный сердцеед вгрызся в костные решётки, грудь ходила ходуном. Картина расплывалась в одно чёрно-коричневое пятно. Слабость ликовала.
Упав на землю, я в последний миг решил сфокусировать взгляд и жадно доесть обрывки реальности, которые медленно смешивала смерть.

Передо мной стояла огромная бесформенная фигура старухи, одетая в серую сорочку и чёрные кожанные сапоги. Плечи её были разной длины, от чего она клонилась набок. На левом плече — чёрно-красная лента. Живот свисал, как чёрный колокол, качаясь из стороны в сторону. Ноги были изрешечены красными дырами от пуль. Оголенные колени срезали кожу и просто болтались на красной массе. Руки висели как пружины без креплений. Шея - как резиновая шина, на которой  неаккуратно держалось лицо.
Глаза - как тёмно-зелёные устрицы, слегка приоткрытые, из них в предсмертной агонии текли жёлтые слёзы. Во рту не было зубов, он был постоянно открыт как чёрная пещера, куда не проникал дневной свет и откуда доносился гул тяжёлых механизмов.
Она смотрела на меня пристально. Её взгляд, как змеиный яд, парализовал. Страх, как тёплая вода, распарил мои ноги и пальцы рук. Она медленно опустилась на колени передо мной. Земля  под нами гудела.
Мой рот пересох от ужаса. Спина согнулась, как корень дерева. Поравнявшись взглядами  её бездонный рот, не двигаясь, набрал воздух из глубины и медленно промолвил:
— Пора домой.
                Часть 2
Открыв глаза, я увидел перед собой кроны деревьев, которые медленно качались на ветру, показывая различные пластичные движения. За ними находилась чистая голубая гладь, окроплённая белыми пушистыми облаками разных форм. Солнце, как сочный лимон, сжималось и расплескивало яркие жёлтые лучи, которые нахально щекотали мои глаза. Запах цветов и свежего хлеба заполонил моё тело и успокоил после недавнего кошмара.
Я лежал на скамейке. Решив потянуться, всё моё тело заскрипело и задрожало, внутренняя физическая замкнутость болезненно почувствовала свободу. Меня опять нахлынуло воспоминание о тесном костюме шута, холод прошёлся по коже.
Подняв голову, я понял, что проснулся в парке. Листья деревьев медленно кружились в воздухе. Трава была такой яркой, что видно было, как она непроизвольно пульсирует изумрудными бликами. Посредине парка стоял фонтан в форме кубка, из которого разливалась розоватая вода. Фонтан обрамляли выточенные из камня виноградные лозы, а сверху на нём сидел мраморный голубь, который пристально смотрел на небо. Капли воды из фонтана попадали на траву, тем самым прерывая её зелёность розовыми мазками, которые мягко растекались по всему парку.
Рядом стояли античные фигуры Афины и Аида. Можно сказать, что они неживые и двигаться не могут, но на самом деле, если пристально смотреть на что-то неживое, оно обязательно оживёт. Просто то, что нам кажется неодушевлённым, объясняет нам прагматичный мозг, тем самым опьяняясь собственной важностью. Он оргазмирует на самом себе, создавая иллюзию собственного существования. От такой гордыни пространство вокруг робеет и сжимается, не желая слепцу показывать то, чего он не увидит. Но чтобы победить в себе бутафорность мировосприятия, нужно быть художником либо признать своё безумство, что, в сущности, взаимозаменяемые вещи.
Уставившись на статуи, я видел, как грифообразный старый Аид медленно снимает со своего темени шлем с бараньими рогами и выточенными жилистыми руками вручает его орлиноглазой Афине, которая незыблемо держит щит, расписанный зодиакальными символами. Только её широкие бёдра, как маятник, качаются, и руки немного дрожат в ожидании дара.

По парку гуляли не менее живые люди. Двое стариков в велюровых пиджаках одинакового коричневого цвета держали друг друга за руки и, как две песчинки из засушливых степей, кружились в танце. Возраст не только не приземлил их, но наоборот — обрамил точными контурами, что делало их окантованными, а окантованность в мире — это всегда излишняя эксцентричность и густота в этом прозрачном стеклянном мире, на это способно только время.

Женщина в ромбовидных колготках и короткой юбке игриво покачивала бёдрами. Её длинные ноги, как острые мечи, пронзали воздух. Спина ровная, кроткий подбородок резонировал с крупным прямым римским носом и миндалевидными слегка узковатыми глазами, из которых сочился янтарный свет. Волосы, как волны, бились о холмистые плечи.
Собаки кувыркались с людьми, играя и навязывая веселье. Иногда и не поймёшь, кто сейчас будет сидеть на раскладном стуле и пить чай, а кто дальше валяться в траве, нежась на солнце.

Встав со скамейки, я обомлел. Всё это время маленький зелёный уголок окружали готические церкви с острыми шпилями и каменными резными крестами. Здания с античными фасадами, где восседали горгульи в обнимку с ангелами, огромные барочные строения, опоясанные золотыми узорами, перетекали в строгие средневековые фасады. Копьевидные заборы расширялись и становились настоящими стенами замков. Крыши домов закручивались в форму ракушек и резко выпрямлялись в тяжёлые плиты.
Такое ощущение, что вокруг маленького зелёного ребёнка с кустарной милой несуразной причёской, с ещё неокрепшим умом, танцевали взрослые статные каменные фасады из разных эпох, которые меняли свои, воссозданные архитекторами, одежды каждый раз, когда глаза слезились и ты начинал моргать.

Лёгкой походкой я шёл по массивной кирпичной дороге. Образы сменялись один за другим, здания шли за мной по пятам. Но внутри всё ещё была теснота. До сих пор я чувствовал сжатость, а некоторые женщины в чёрных платьях напоминали мне кривоногую старуху. Я не мог отделаться от чувства страха. Казалось, что из чёрного фонаря возникнет огромная чернильная тень старухи и снова будет смотреть на меня мёртвым взглядом.

Резко в животе неприятно закололо. Надо поесть, ведь я до сих пор ничего не ел, — сказал я себе. Пройдя большую улицу, я свернул к тихому бульвару, где расположилось небольшое, но очень многолюдное кафе.
Сев за свободный столик, ко мне подошёл тёмный мужчина тучной комплекции с очень узкими глазами и носом, как картофель. На нём был разноцветный фартук. Посмотрев на меня, он начал мелодично что-то говорить, но понять его я не мог. Мои уши наполнились прекрасным мелодичным, ритмизованным птичьим пением, которое смешивалось с точной барабанной дробью и интимным звучанием духовых инструментов. Язык был нежен, но при этом яркий, создавая интересный резонанс.
Когда он закончил и вопросительно свёл брови, я в ужасе понял, что у меня нет денег на еду.
Акробатическими движениями, драматическими вздохами, развернув карманы штанов, как крылья, я начал витать вокруг него и резко падал на пол, прислоняясь к стене, как бродячий путник возле храма, надеясь на хлеб.
Меня охватывал стыд и сопутствующий страх наказания. Я, как шут, жонглировал пальцами, пытаясь донести мысли до безымянного короля, хотя понимал, что мысль иногда можно не понять, а прочувствовать.
После всей этой сцены он весело рассмеялся и куда-то ушёл.
Через минуту он вернулся и поставил на мой стол чашку кофе в виде кубка, сэндвич с мясом, пронзённый пластмассовой шпажкой в виде меча, деревянную вилку и пару бронзовых монет с изображением пентаграммы.
Я удивился: за своё шутовство я должен был быть наказан и растерзан, а мне дают хлеб. Посмотрев на меня своими узкими глазами, он улыбнулся, образовав на своем лице два холмика, похлопал по плечу и ушёл внутрь ресторана.
Кофе был жгучий, с привкусом цветочной земли. Его пенка образовывала небольшие материки и архипелаги, а мои сухие губы жадно разрушали этот мир.

Растягивая обед, я думал про себя: откуда такая испуганность? Кто вообще мне внушил, что просить на хлеб насущный — это неприемлемо в этом мире? Почему тот, кто терпит и безмолвствует, — вершина для меня, а кто кричит и просит что-то попросту блоха.Почему в моем сердце постоянно играет сбивчивая мелодия унижения которую нельзя настроить.
Откуда столько гордости внутри но на яву голова постоянно опущена к земле.
Почему мне кажется что все хотят меня убить или запереть в тюрьме и кормить хлебными корками.

После этих вопросов меня вновь окатил холод, и где-то внутри себя я услышал глухой топот сапогов и тяжёлое сиплое дыхание.
Решив отвлечься от приближающегося ужаса, я решил посмотреть на людей.

За соседним столиком сидели полные мужчины с тёмной кожей, пышными усами в форме лодочки и в больших соломенных шляпах. Весело улыбаясь своими яркими кремовыми зубами, они пили что-то крепкое и смеялись  громко и так сильно бились стаканами
 что столики и столы начали танцевать под их аккомпанемент.
Черноволосые яркие девушки курили сигареты и своими пухлыми красными губами отправляли воздушные поцелуи. Они были одеты в красивые платья с изображением цветов, фасадов зданий с фиолетовыми крышами и монетами — точно такими же, которые лежали у меня на столе.
Дети, как чёрные котята, бегали по лабиринтообразным залам ресторана.
Из картин на стенах выглядывали написанные маслом фермеры и женщины-кухарки окруженными геометрическими фигурами.

Сам ресторан был неким скопищем всего антиквариата: индейское копьё лежало в английской аристократической элегантной кружке, на старом граммофоне вместо трубы был козий рог, что скрипел острым наконечником по пластинке и магическим образом создавал ритм.
Левый угол ресторана был покрашен в красный цвет. В нём был небольшой алтарь с красными свечами, закоптелыми подсвечниками и чёрной прожжённой скатертью. В центре портрета был изображён мужчина средних лет с густыми усами и красной повязкой на лбу, которая сдерживала его пышные волосы. На нём была голубая рубашка, а его жилистые худые руки были скованы в красных кандалах.
Его взгляд смотрел только на меня — он был суров. Тяжёлый лоб нагромождал брови, которые держали такую монолитную гладкую стену с большим трудом. Он стоял в голой пустыне с очертаниями гор на горизонте.
Внезапно к нему подошёл маленький смуглый мальчишка и с улыбкой поставил на стол бокал вина. Моргнув на миг, я увидел лёгкую улыбку на портрете, но, наверное, мне показалось.

Интересно, — начал я рассуждать про себя, — что это за люди? Они точно не из западного мира.
Западный мир слишком сформированный, в нём есть некая отточенность и правильность. Он очень характерный в гранях, но абсолютно пуст в материи. Воздух в нём чист, и люди все стройны, но ходят только как вопросительные и восклицательные знаки. Улицы прямы, даже секс у них начинается посредством кубиков: какая грань попадётся — такой и будет вечер. Всё рассчитано до мелочей.
Западный мир — это настоящий призрачный доспех, внутри которого живёт скелет. В его руках серп просвещения, который скашивает головы неизвестных цивилизаций, и его острые стопы мнут землю, делая её непригодной для почвы. После он ставит флаги, мечи, стены, укрепления, сажает злотворные зёрна закона и конституции и всё это поливает моралью.
Ох уж эта мораль — тупоумна и бесхарактерна, даёт ответ на то, каким нужно построить мир, но не даёт ответ, как его наполнить. Создаёт среду, где будут жить только революционные людоеды, которые будут бесконечно есть сами себя.Этот мир зависит от времени, а значит — смертен. Его металлическая форма вечна, но внутри — материя мертвеца.
Именно он пытался обрамить хаотичную материю Востока.
Ведь восточный мир — полная противоположность. Если на Западе органические клетки плывут по сосудам в рамках очереди, то на Востоке так ощущается жизнь, что сосуды просто-напросто лопаются, заполняя города и страны неизвестной субстанцией, которую называют духовностью.
Это сладкое вино пьянит людей и ввергает их в экстаз, создавая целые города, где пиршества, танцы и церемонии живут веками. В их краях запрещены часы, там все живут по ритму сердца. Если ты захочешь собрать весь этот мир в ладони, у тебя не получится, так как формы нет — он растечётся и просочится сквозь твоё ограниченное мышление. Ведь не может человек понять мир без формы,многие скажут, но это не так. Восток бессмертен.
Это огромное хтоническое существо, которое пытались приручить, но хозяева постоянно умирали от старости, не дождавшись в нём смирения. Ему нужна природа и божественный порядок. Он неразумен и живёт посредством архаичных наслаждений. А кто вообще решил, что разум — ключ к нашему сердцу?
Закончив свои мысли, я так и не понял, что это за люди… А главное — откуда появился я?

                Часть 3
После моих слов пространство резко изменилось. Кубок в моей руке начал плавиться, как восковая свеча, обжигая меня холодом. Люди вокруг замерли и смотрели на меня остекленевшим взглядом. Их лица смазались, глаза перетекли на рот, а рот сросся с кожей. Руки вросли в столы, их кожа стала глянцевой, журнальной.
Вместо запаха вина и свежего хлеба мне в нос ударил серный запах с примесью спирта. Звуки чавкающих сапог по снегу, бормотание людей — больше нет мелодии в их языке, слышно только гул шестерёнок, стоны, плач и горесть.
Бутерброд на столе преобразовался в чёрного скукоженного младенца, похожего на финик, покрытого герметичной колбой. Дети с почерневшими зубами доставали из ртов мечи. Стены покрылись серо-зелёными обоями.
Все старики были без конечностей, и из их обрубков вырастали чёрные трубы, которые, словно корни, медленно впивались в рты детей, жадно лакавших чёрную густую жидкость. Вместо глаз у них были вставлены медали с красными ленточками.
А вместо мужчины на портрете виднелось пухлое лицо старухи с хлюпающими глазами и чёрным ртом.
С ужасом я вскочил со столика и выбежал на улицу. Небо заполонил чёрный дым. Коварный месяц пронзил солнце кинжалом, и из него потекло кровавое зарево, которое заполонило всё небо.
Здания превратились в бесформенные кубы, которые были разбросаны во все стороны. Люди ползали на коленях, вместо лиц у них торчали самовары, чайники, оголённые провода. На корячках они шли шеренгой по горячему песку, который крошил их ладони.
Гудение земли и выстрелы воздуха пробили мои уши. Дороги скривились, как гармошка. Деревья были выжженными кустарниками. Парки и аллеи были постелены огромным бетонным одеялом, под которым лежали изуродованные люди: их спины срослись с диванами и телевизорами. Они ходили в темноте, как ракообразные, и несли налипшие металлы по всему тёмному городу, и искали ещё живых, пульсирующих людей без вкраплений.
На одном из зданий сидела плачущая женщина в чёрном покрывале. Её большие зелёные перламутровые глаза отражали взрывы и всплески огня. Вокруг её головы пророс железный диск, сплавленный из металлолома, пуль, мечей, ножей. Она была худая, бледная, нежная. Вместо правой руки у неё была железная балка, которая держала того самого младенца, которого я увидел на столе — чёрного, скукоженного. Она закрывала его от града падающих звёзд.
Завернув в тёмный бесформенный переулок, я увидел юных людей с барабанами в руках, книгами и кисточками, которые с ужасом бежали в разные стороны, как тараканы. Их ловили люди с самоварами на голове, отсекали им головы и ставили вместо них утюги, кофейники, горшки, и они послушной шеренгой, как маленькие крапинки, соединялись в одну бесформенную кляксу.
Мою грудь сжал страх. Слёзы не шли, так как земля под ногами была настолько горячей, что попросту испаряла их.

-Где я и почему я понимаю о чем свистят эти чайноголовые люди-
Почему скрежет метала и запах гари кажется мне таким знакомым-

Сзади послышался свист чайников и грохот металлов. Обернувшись, я увидел, как на меня сквозь переулок, ломая фонари и ограды, неслась огромная червеобразная громада из слепленных людей и металлолома. Она плакала, ревела животным рыком.
Я побежал. Мои ноги стали невесомы, колени сбивали мусорные баки, тело эластично пролетало сквозь толпы людей, грудь дребезжала и жадно глотала воздух. Надо мной летали кометы, стены слева сжимались в фантик.
В конце переулка я увидел маленькую девочку в белом платье. Её рыжие волосы связывал красный бант. Она грустно посмотрела своими зелеными глазами на меня и резко свернула направо, в другой корневой переулок. Я побежал за ней.
В какой-то момент под моими ногами пропала земля. Глаза покрыл липкий свет жёлтой лампы. Тело было в невесомости. Потом — резкий стук. Мои глаза покрылись чёрным покрывалом.
               
                Часть 4
Я пробудился от стонущей боли в моём теле. Такое ощущение, что меня разобрали и заново собрали. Запах затхлых старых книг, пыли и сырости камней пробил мои лёгкие, и я сильно прокашлялся. Тело чувствовало боль, но при этом было абсолютно невесомым.
На мне был знакомый костюм шута, но больше он меня не душил. Я сидел на каменных ступенях. Небо казалось спокойным: месяц распух в добрую материнскую луну, звёзды, как игривые дети, прятались под толщей космоса и снова возникали в другой части небосвода. Свежий ветер дёргал колокольчики на моём костюме.
Озарившись, я увидел сотни склепов и мавзолеев вокруг себя. Они незыблемо стояли, как игрушечные домики, ряд к ряду, каждый из них по-своему уникален.
Один из них был как маленькая церковь с красивыми радужными витражами. В них прорисовывался лик Христа, но часть лица была разбита. Вокруг цвели белые и красные лилии, их лепестки были настолько прозрачны, что лунный свет просвечивал их и показывал мелкие паутинообразные сосуды. Окна были окаймлены каменными греческими узорами. Мраморные розоватые стены держали массивный круглый купол. Забор был украшен геральдическими львами.
На лестнице сидел призрачный силуэт молодого человека. У него был ровный треугольный нос, синеватые губы и большие тёмные глаза, которые медленно провожали меня добрым задумчивым взглядом. Он был одет в чёрные длинные сапоги и солдатский камзол 18 века. От каждого звука колокольчика на моём колпаке его колено мягко поднималось и опускалось.
Следующий мавзолей был построен как огромная площадь, где восседали ангелы. Их пушистые белые крылья мягко колыхались на ветру, одежды покрывали лестницу, ведущую к склепу. Глаза смотрели на меня игриво. В руках у них были огромные трубы, которые тихо покрывали всё кладбище медным глухим звуком.
Шаг за шагом я проходил различные погребальные дома с конусообразными крышами, католическими пиками и масонскими символами, которые мягко перетекали в медные лики, сросшиеся с камнями и плитами, что хранили вечную память в смертном рассудке человека. Мох, как благородная плесень на сыре, облагораживал строгие плиты и делал их ближе к природе.
Покачиваясь от усталости, я думал, насколько люди бережно относятся к своей смерти и так безрассудно прожигают жизнь. Их величие достигается путём тления и честолюбия. Под тяжёлой крышкой саркофага человеческое бессмертие можно обрести, только если ты запомнился в голове живых людей.
Тогда твой призрачный дух никогда не выйдет из этой реальности и будет радостно смотреть на то, что ты натворил на этой земле.
В конце кладбищенской улицы стоял маленький красный шалаш. Возле него стояли четыре яркие красные свечи. Подойдя к нему ближе, я увидел знакомый силуэт, который видел в кафе. Этот коренастый мужчина с чёрными, как смола, усами сидел, глубоко дышал, выдыхая из носа густые облака дыма. Его глаза, как зелёное поле, на котором произошёл пожар, мерцали в темноте.
На его руках были кандалы, которые впились ему в кожу, а сзади был привязан красный деревянный крест. Его масляные от лампад волосы блестели от лунного света. Под ногами лежали винные бутыли, и тлело множество сигарет.
Сзади него фыркала красивая серебристая лошадь. Её копыта были белые, а из чёрных ног постепенно менялся цвет от серого к белизне на макушке. Хвост пышный, спина крепкая, с зелёным седлом.
Подходя к нему всё ближе, я чувствовал, как едкий дым режет мои глаза. Прикрыв глаза рукой, я продолжал свой путь.

Тут могильную тишину прервал строгий мужской голос, и я увидел перед собой того самого странника. Он сверху вниз смотрел на меня и медленным, тягучим голосом с небольшой хрипотой сказал мне:
— Помнишь, ты в кафе думал, что мы за народ и никак не мог решить, европейцы мы или азиаты? Но мы не те и не другие — мы мир Нового Света. В нас есть форма знакомого тебе креста или моих тяжёлых кандалов, но вся она пропитана красной восточной архаичной материей. Мы не каннибалы-революционеры, мы защищаем только слабых и больных.
Мы не боимся смерти, как европейцы, но не отрицаем её, как азиаты — мы сидим с ней за одним столом, мягко выпиваем. Мы не подвязаны к культурному памятнику, как другие страны, — мы лепим свои новые в творческом экстазе.
В нас кипит красный демонический дух, скрытый в густых джунглях, и вокруг него возводятся дворцы и мавзолеи. Я и есть этот неизведанный тебе мир. Я наполняю все вокруг духами, оттого наши города постоянно что-то шепчут тебе в уши. Мой революционный конь скачет по пшеничным полям, хвойным лесам и ледяным пустыням, прокладывая свободу.
Мы не держимся за реализм, как Европа, и не пребываем в объятиях Великой Иллюзии как Азия. Мы люди другого мира — мира Сна, что живёт параллельно другим и многослойно погружает человека в тернистый путь, откуда он выходит нечто большим. Как и ты, мой друг, прошёл по своим снам в объятиях нашего мира.
Ты постоянно бежишь от своего дома, но ведь его, по сути, нет. Ты рождён потомком великого Агасфера, что бродит вечно по земле. В тебе нет ничего, но в то же время есть всё. Тебе знакомы все миры, и ни в одном тебе нет места.
Разрушив в себе дом, ты сможешь обессмертить себя навсегда. Ведь только в личной свободе есть смысл нашего существования, не забывая своего форменного «я».
Закончив монолог, странник протянул мне деревянную кружку с густым вином. Я взял кружку и поднёс её к губам. Тёплое медовое вино наполнило моё тело. Странник взорвался разноцветными пятнами. Яркий свет постепенно смыл ночную синеву и свет свечей.

Проснулся я в своём доме, где на стенах висят буддийские маски, на письменном столе лежат танки, манускрипты, карты Таро разбросаны по всей комнате. На мольберте нарисованы карикатурные люди-самовары, а за окном стоят индийские храмы, окружённые средневековыми базарами. Возвышаются над горами католические крыши церквей, и в горах высечены православные храмы. Непальские пагоды подглядывают за мною. Римские города рассыпались по бразильским джунглям. Монахи кружатся с цыганками в танце, и возле дерева Бодхи привязана лошадь, а сверху на ней мне машет мой знакомый странник.