Монте-Карло. Исчезновение Другого

 

      Есть такой метод в математике – Монте-Карло. 
Попробую объяснить, почему в советское время я в своей прозе и публицистике следовала именно ему, а не методу социалистического реализма.  Это важно потому, что язык подрывает однозначность любого смысла. А еще потому что современные философы утверждают, что мы потеряли способность быть личностями, разменяв свой мир на второсортное, подержанное существование, в котором есть материал для жизни, но жизни, сильной и значимой, нет. При этом никого не интересует, что так называемый материал достаточно агрессивно вынуждает человека искать проблемы в себе, а не в навязанных ему обстоятельствах, капитализированных и продажных. Тем самым невольно, по инерции позволяет спекулировать на теме экзистенциального  выбора. Эта тема давно стала товаром, успешно идет в ход, когда нечего сказать или в обществе нет сил для сочувствия. Тиражирование подобной позиции заставляет огрызнуться: «А что это за «материал»! Посмотреть бы на него поближе. Это вязкая субстанция, в которой трепыхается и бесчинствует ЭГО, а Другой неволен одернуть его. Он устал».
               
                ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ДРУГОГО
   
 Предположение о том, что  я искала экстремальные ситуации и яркие впечатления, верно, но  лишь отчасти. На моем счету корреспондента  «Литературной газеты» уже были публикации, связанные с крупнейшими заводами Керчи, Никополя,  Днепропетровска, Запорожья,  Жданова (Мариуполя).  Притом написанные не по заданию, не по долгу службы, а по моему интересу и собственному выбору. В командировку я бросалась как в приключение, заранее не оговаривая свой приезд, возникая как ацтек перед владыками подземного мира. Иногда срывалась с отдыха, осатанев без интересного дела. Меня никто не встречал, никто не устраивал, никто не ждал, мне  никто  не улыбался. При мне имелось удостоверение «Литературной газеты», легендарной тогда (!),я предъявляла его в проходной,  и пропуск на завод, в рудник или шахту был обеспечен.
    
В газете обычно утверждали предложенные мной темы (а найти их ничего не стоило: на каждом крупном предприятии всегда были серьезные экономические проблемы, спорные человеческие конфликты). Командировки давали без всяких вопросов, потому что желающих болтаться по таким производствам  немного. Свои очерки я приносила в отдел «Человек и экономика» Левикову Александру Ильичу, и он, потрясающий редактор, журналист, поэт и начальник, публиковал их и даже выставлял на премии.  Я постоянно практиковала подобную внештатную вольницу, и Левиков поощрял ее. За первый очерк он даже поставил оценку: 5+.  Прямо на рукописи. И написал на ней нечто приятное и памятное. Это позволяет мне сказать сейчас, что ни одного обслуживающего слова в своих публикациях я за собой не помню. 
   
Итак, повторю: свой стиль работы я называла методом Монте-Карло. Он оценивает возможности неопределенного события. Предполагает  неожиданность, импровизацию,  риск, случайность, игру. Разумеется, метод  социалистического  реализма, господствующий в советском искусстве до 1980-х годов,  надежнее, но мне он не нравился как всякий узаконенный трафарет.  А главное,  в нем не было риска. Да и я ему не особо нравилась. Он не терпел эксцентрики, аллюзий, авторской интонации, везде и всюду искал антисоветчину, страдал маниями, фобиями, протекционизмом, морализаторством, послушанием.  Кроме того, он любил обкатанные  традиционные формы, а я придумала какой-то свой жанр, а это значит, что отрицательными мнениями меня кормили с утра до вечера. Нельзя сказать, что метод социалистического реализма был совсем никудышный, его достижения известны.  Но приставленные  к нему блюстители, стирали в порошок  и втаптывали в грязь всякого, кто позволял себе эти самые достижения. Соцреализм  хорош только одним –  обожанием  положительных главных  героев. Но под определением «положительный» имел в виду что-то свое. И потому мало кто понимал, как убедительно предъявлять таких героев читателю.  Что касается меня, то  я не прочь была заняться  подобным персонажем, но даже мастер, у которого я училась в литературной студии, не мог толком объяснить, из чего его складывать. А мастер был учеником не кого-нибудь,  а Валентина Катаева, а Катаев – это, в частности, «Время вперед» – производственная хроника об одном дне строителей Магнитки, но по факту бешеная виртуозная проза. Хотя и написанная  по заданию. Для «Истории фабрик и заводов», затеянной М.Горьким. С обостренным нюхом на конъюнктуру. А  всё равно ритм этой прозы соединялся в моей голове с музыкой Свиридова,  и вместе, писатель и композитор,  как-то сногсшибательно действовали на меня.  Оба уподобляли время урагану, но  движение  своего порыва доверять какой-то коробочке, похожей на консервную банку, начиненную винтиками, колесиками, молоточками, лишь потому,  что она называется часы, они органически не могли. По нарастающей  гнали темп и не проваливали его ни в одном куске. Не знаю, как Свиридов в музыке, а в прозе Катаев почти идеально владел расстановкой абзацев, точек, порядком слов, ударными звуками, ритмом. На всем пространстве, а это 200 с чем-то страниц,  виртуозной изобразительностью бил примитивное содержание и побеждал его просто как нечего делать. И всё это в произведении, где главный герой – бетон, а главное событие  – соцсоревнование.
      
    Да и мой педагог, то есть бывший ученик Катаева,  тоже писал не хило, но в отличие от мэтра  – на свой страх и риск. Катаевский восторг от жизни в «городе осуществленной мечты» и «величайшего энтузиазма народа» он под свою ответственность опустил до прозябания тружеников в жалких холодных бараках. Его роман «Юность в Железнодольске» - о той же Магнитке. Но действие в нем продолжается не 24 часа, как у Катаева, а довольно долго и временем «вперед» при всем оптимизме не назовешь. Естественно, роману учинили  разгром, что мной воспринималось, как если бы ему оказали честь.

К этой фразе память подкидывает наблюдение Ницше в том духе, что  ритм – это понуждение. Он порождает  желание  подражать: когда не только ноги, например в массовых шествиях, но и души следуют такту. И души богов, считал Ницше, не смогли избежать подобной участи, их тоже подчиняли с помощью ритма и без всяких хлопот получали над ними власть. Что же говорить о простых людях или великих гражданах, подпадающих под обаяние пропаганды.   

    Но не описанные обстоятельства  пристрастили меня  к теме металлургии. Я выросла на Урале, в совхозе при Чусовском металлургическом  комбинате и мир огня был для меня родным, как и магия тайги, потому что совхоз располагался между этими стихиями. Вдобавок мы жили среди кузнецов староверов.

     Здесь удобно сказать, что все они были добытчиками, и потому  своей очереди ждала тема охотоведения, чтобы притянуть  меня, как прежде  притянула металлургия. Но нет. С охотой получилось иначе. Эту тему мне предложил заведующий  другим отделом «Литературной газеты». Причина такого великодушия проста: никто из его постоянных авторов не хотел ввязываться в разборку темных охотничьих дел, которую он запланировал для публикации. Во мне же сработала мания новизны, и я  согласилась без колебаний. Хотя… Заведующий был полной противоположностью Левикова Великолепного: ни грамма странности и с гаком официальности. По сравнению с Левиковым, живым и моторным, он выглядел каким-то сырым, как бы непропеченным, в общем – занудой-флегматиком. Внутренне я так и называла его: товарищ Непропечёнов. Излишне дистанционный контакт, который он соблюдал при общении, работал на отторжение, что при коллегиальном деле мешает. Я видела  в нем не сотоварища-единомышленника, а чужого "зава", от которого желательно держаться подальше. Кстати, и Левиков не был начальником для меня. В штате я не состояла и не стремилась туда. Даже в Союз журналистов не метила, хотя была лауреатом газеты. Для самоутверждения мне хватило того, что после публикации о Никопольском Южнотрубном, самом крупном металлургическом заводе Европы, я получила пластину булатной стали - так специалисты выразили свою признательность за авторскую упертость при разработке темы.

Среди памятных жестов особо значится и одобрение Бестужева-Лады.  Лично не знакомый мне, он - социолог, футуролог и вообще авторитетный ученый позвонил и дружески поблагодарил за работу. Ошарашенная, я ответила что-то, но получилось так, как будто мне каждый день звонят потомки декабристов. Просто слишком возвышенные чувства мешают. Были и другие интересные звонки, письма, истории, тем не менее всё газетное продолжалось  лишь для разрядки. Подчинение и рутина, которые есть во всякой службе, даже очень престижной, отвлекли бы  меня от  главного,  то есть художественной прозы, не терпящей рядом с собой никакого другого занятия.   

Такой разрядкой и стала командировка на Лосиный остров в научно-исследовательскую лабораторию охотничьего хозяйства. Организация эта и сейчас там, и лес вокруг нее цел, только маньяка, который бродил тогда и всех пугал, след простыл. В рабочую обстановку он внес момент детектива, что обостряло восприятие и задавало действию вектор. 

     Итогом моего знакомства с исследовательской работой сего замечательного учреждения и его неординарными представителями стал очерк «Охота по-научному». В один прекрасный день я представила свою рукопись тов. Непропечёнову. Он ознакомился  и сказал: «А где доказательства? Наговорить можно и не такое! Особенно про барские охоты. Из-за вас я могу  вилы в бок получить.  Давайте реально - где шерсть, мясо, рога?»

     По его тону я заключила, что правда не такая вещь, чтобы ее публиковать за здорово живешь.  И так просто он мой материал не пропустит.  Исповедуя логику: «обещать еще не значит жениться», он дал понять, что  некими гражданами уже предпринято всё, чтобы моя публикация не состоялась.  Звонки, знакомства, связи – всё было пущено в оборот. Судя по его реакции, достаточно успешно. Однако интонация человека, который дает задний ход, пробудила во мне дух Монте-Карло.

    Придя домой, я  достала свою записную телефонную книжку, на страничке «Заинтересованный фигурант» нашла нужный номер и позвонила одной таинственной личности. Это был сотрудник лаборатории, который сам вызвался негласно консультировать меня и открывать мои глаза на специфику исследовательской работы своих дорогих коллег. Что побудило его к сотрудничеству, точно не знаю.  Возможно, невостребованный дар народного мстителя. 

   Такое случалось и раньше на других предприятиях, когда передо мной  разводили дверцы секретных сейфов. Нет, не ради прекрасных глаз, а с надеждой на справедливость. Это заветное слово подвигало людей на бескорыстную помощь даже больше чем сладкое слово «свобода». Мой тайный сотрудник  был в курсе ведомственных дел и сейчас как никогда мог помочь, следовательно, подключиться к плану, подсказанному мне духом Монте-Карло. А интересовали меня несколько цифр, имеющих отношение к одной юго-восточной трассе и грузовикам, которые по ней следовало въехать в столицу. Мой интерес  нисколько не удивил собеседника. Слово «облава» он, конечно,  не произнес, но понял, что речь о ней. Расспрашивать об именных мешках с  браконьерскими деликатесами, которые лаборатория взяла за правило получать к праздничным дням и распределять их по высокому начальству, он тоже не стал. 

    Приближался день Октябрьской  революции 7 ноября. Самое  подходящее время получить доказательства для Непропечёнова и спасти публикацию. Если не выйдет, моя работа отправится в мусорную корзину.
 
Тайного собеседника, как и меня, бесперспективный конец не грел. Но если для меня это было, скажем так:  делом чести, поставленной под сомнение тов. непропеченным, то для него – одной из амбиций. 

     В неведении я перебивалась дня полтора. В середине недели он позвонил - так что название трассы, маршрут, дата, время проезда, номера машин тот же час  были переданы мной в отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности. Переоценить его оперативность и сейчас невозможно: главным образом из-за мук совести, то есть полного их отсутствия. Он избавил от них и себя, и меня, что  с интеллигентными индивидами почти не случается. Это уберегло мое время и силы от растраты на утешения и позволило жестко сосредоточиться. Нечего говорить, что  с таинственным партнером мы заключили джентльменское соглашение, главным условием которого являлась секретность нашего сотрудничества. 

     Спустя несколько дней мне прямо домой позвонил полковник милиции и доложил, что задержаны три крытых  грузовика, набитые тушами животных и мешками с деликатесами. Мою реакцию нетрудно представить. Я даже выразила готовность примчаться за подтверждающим документом.

       – Мы ленивые лишь на вид, – сказал полковник. – Акт задержания уже послан вашему руководству. - И добавил:  -  С чувством глубокого удовлетворения.            

      Последняя фраза, поданная в манере партийного бонзы,  придала нашему диалогу застойно-иронический смысл и вывела меня из состояния тупой одержимости.  Оставалось вздохнуть с облегчением.

      Такого стрёма не ожидал в газете никто. И публикация со скрипом, но состоялась. Математический дух Монте-Карло победил закулисную обывательскую возню.

     Я же вернулась в отдел Левикова и зареклась  иметь дело с кем-то, кроме него. Но браконьеры, а также их покровители – не те люди, чтобы так просто сдаться. Они написали  аж в Центральный душераздирающий комитет, требуя от печатного органа опровержения, а от корреспондента извинений за клевету. Большой начальник, до которого довели дружное коллективное возмущение кристально чистых искателей, разбираться не стал, ему это было, как говорится, "до фонаря", и они и их кристальная честность, и он перебросил жалобу в газету. Велел дать ответ. Но редакции, вернее самому безобидному из нее, было тоже "до фонаря".  И он – милый, хороший по имени Саша, не страдающий излишней серьезностью, пригласил для отписки меня. Хороший Саша как-то не  понял, что искрометание из  моих глаз не от радости нашей встречи. Возможно, решил, что пресловутое «до фонаря»  (то бишь пофигизм) станет приемлемым и для меня. Но такого не случилось.

    Первое, что увидела, взглянув  на подметный протянутый лист,- это столбец подписей. Среди них – фамилия моего таинственного информатора просто лезла в глаза всеми своими буквами. Она вырывалась из строки, дергалась, подмигивала и наливалась то красным, то желтым. Самое умное, что в тот момент следовало сделать, это вспомнить слова Пушкина:
                На всех стихиях человек –
                Тиран, предатель или узник.

     Но я не вспомнила.

     На худой конец, можно было обратиться к французской поговорке: «Всё знать, значит всё простить». Но и французов послала подальше.

     Потому точный выбор мишени и безукоризненный отбор оскорбительных слов, написанный мною  в частном порядке позднее, обошелся мне дорого. Дорого, если считать публикацию самым важным этапом творчества. Сейчас нахожу, что само творчество важнее. Но тогда я так не считала.

    И тайный осведомитель тоже не считал. Прочитав мою записку, он решил и других ознакомить с ней. До того она ему не понравилось. Оперативный и оборотистый, он дополнил записку своим примечанием и с помощью солидарных коллег, коих  недавно сдал мне без колебаний  и угрызений совести, переслал в Центральный душенадзорный  идеологический комитет. Там записка тоже не понравилась. Еще бы! На ответственных номенклатурных властителей  бросает тень корреспондент, который даже в штате не состоит. К тому же автор, так сказать, закордонного «Континента».

     Круг замкнулся. Естественно, на возмутителе спокойствия.

     Не то чтобы я была против назначенного мне наказания: всё верно, корреспондент не должен срываться. Но латинское слово «мораторий», употребленное вместо «запрет», который мне прописали, возмутило и взорвало. Я против необязательных слов в русской речи. Социалистический реализм в собственном смысле слов не предполагает подобной подмены. Он обходится метким словарным запасом, доносящим идеи доступно и кратко каскадом устной отборной жести.  Не загоняя идеи в вербальную темноту. 

    Запрет довели до меня, когда в порыве самоутверждения тов.Непропечёнов  с удовольствием его завизировал. Он в ту пору еще не был таким рьяным либералом, как сейчас, одной подписью  не ограничился, а прочел мне небольшую лекцию об этике – жанр, который с успехом разрабатывает по сей день, тиражируя его под  названиями: «Прекрасна ли истина», «В поисках гармонии», «Красные больше не вернутся». И опять же вместо того, чтобы выразить ему благодарность за окончание изнурительной тягомотины, я заявила о своем разочаровании в его руководящих качествах.

    Тем не менее, возникли заступники. Тот же Левиков. Он бегал, шумел, возмущался, что-то организовал в защиту, а я пока приучала себя к более уединенному образу жизни, занималась исключительно прозой  и как-то по-новому стала разбираться с собой. Накопленный в душе психологический динамит создавал настроение, требующее ясности: «Кто ты – писатель или писательница?» Вопрос не такой простой, как может показаться. Всегда имел для меня не род, а смысл, которого придерживалась в своей прозе. Он – о сохранении лучшего в себе.      Металлургия, охота, война, Гулаг, природа, искусство, балаган – не было темы, за которую я не бралась. Мне было всё равно, где утверждать  эстетическое и человеческое.  Я считала, что все эти «высокие материи»  независимо от успеха-не-успеха связаны со словом ПРИЗВАНИЕ. Наверно, так и есть. Но как момент не столь очевидный не подлежит никакому суду никаких авторитетов.  Идут к нему в логике неизвестного, непривычного,  неоткрытого. Густав Флобер называл таких «чудовищами» и сам был им.  В наше время, обесценивающее и заземляющее,   чудовища изменились.  Их  теперь можно назвать волками-одиночками. Им можно напомнить: «Это ваш выбор!», если они позволят себе пожаловаться. А ведь действительно: на каком-то отрезке времени, в каком-то частном случае неудача, провал - это выбор волка. Но почему?  Да, потому что этот выбор не ваш – таких правильных, всегда знающих что сказать, чем заткнуть, как снять с дистанции.      
Вот и всё. А он - волк-одиночка идет своей дорогой, смотрит на небо и спрашивает: «Если не я, то кто?»  И Судьба отвечает: «Ты». И хлопает его по плечу.И укрепляет в единстве рода и смысла.
 
И вот в этой личной пустыне меня разыскал человек, он прочел мою публикацию о скандальной лаборатории, заинтересовался и… 

    А что дальше, вы, если захотите,  найдете в моей книге"Дичь, или Накануне дербана". Она не единственная о связи охоты и дичи во всех смыслах последнего слова.  Ей предшествовала «Станица золотого фазана», которую можно рассматривать как пролог к настоящей  «Дичи». Именно к той давней книге написал предисловие академик Никонов, имя которого носит сейчас институт экономики сельского хозяйства.

      «Станица» была выпущена издательством «Мысль».  В редакции Юрия Львовича Мазурова. По рекомендации социолога и востоковеда Мурата Аджиева. В 1988 году. Симпатичная с виду, зеленого цвета книжка поступила в магазины и пошла в свет без напутствий, презентаций, шума и шороха. Ее продвижением  не занимался никто. Сама я не могла этого делать поглощенная новой работой. И она, покорная своей судьбе, выпала из моего поля зрения. Мне было достаточно, что она появилась, а продвижение?..  Пусть сама пробивает себе дорогу, если такая зеленая.  Где она моталась, по каким дорогам носило ее,  не знаю.  Ни ответа, ни привета не получала.  Да и какие приветы арбатской отшельнице? Живущей в собственном философском пространстве.

     Со временем я стала находить книгу не слишком удачной. И много-много дней, месяцев, лет мои авторские экземпляры лежали в квартире где-то на полке под потолком забытые и ненужные. А ведь когда-то математический дух Монте-Карло овевал этот текст. Поддерживал и меня  в поисках неизведанного. И дальше толкал на новые темы.  Держал на плаву.  Так почему же с зеленой книжкой судьба обошлась столь жестоко?

    Эти вопросы я задавала себе, сидя в кресле, из которого, передохнув,  собиралась подняться и пойти в магазин. Важно было успеть до закрытия. Но уставшая, я задремала. Внутренний сторож, -  он контролировал мое состояние, - позволив передохнуть,  поднял меня в сумерках. Чтобы узнать время, я, не поднимаясь,  включила смартфон. Он лежал на столике рядом. Экран засветился,  вызвал к жизни темную картинку, которая под скользящим движением пальца сменилась зеленым цветом книжной обложки с надписью «Станица золотого фазана».

    Что способен почувствовать автор, который не запускал в интернет никаких своих книг?..  Ответ известен. Если говорить обо мне, то я действительно испытала что-то близкое к шоку, а потом, чуть придя в себя, стала листать электронные страницы -  и так, пока не вышла на ученую группу экологов. Это они, молодые, задорные,  выставили в интернет мою книгу и теперь обсуждали ее,  перебрасываясь сообщениями. Так сказать, у меня за спиной. Строчки летели за строчками, я читала их с интересом невидимого посетителя, избавленная от лести, криводушия и светской галантной неправды. Мною двигало чувство блаженного солидарного свойства. И мне захотелось примитивного опознания. Я подключилась.

    Да, все вещи искусства живут своей тайной, но, если оставаться невидимой, о ней никто не узнает. Пусть нищета чувств, а именно – жажда признания вынудила меня на контакт. Мое отношение всё равно не вместится в слова. Оно проявляет себя не тогда, когда изничтожает поверженное полотнище, а когда отдает должное знаменосцу. По моей благодарности читатель поймет настрой ученого заседания, а если нет, метод Монте-Карло всегда к услугам желающих. Я возвращалась к нему сто тысяч раз.  И всё равно  не сделала того, что хотелось. 
            
Ноябрь 2023 – март 2026