Русская дочь военнопленного немца-67

Пожар

Рано утром в дверь с силой постучали. Валентина соскочила с постели и подбежала к двери:
— Кто?
— Там вас камазист спрашивает, — ответил мужской голос.
Накинув на себя пальто, она выбежала на улицу. У крыльца общежития стоял КамАЗ, а из кабины раздавалась современная музыка. Валентина постучала в дверь. Она открылась — водитель, улыбаясь во весь рот, поздоровался и убавил музыку.
— Привет, Слава! Через десять минут заходи в последнюю комнату в левом крыле. Я поесть разогрею, своих подниму. Они ещё спят.
— Я в столовке в городе подкрепился. Вы собирайтесь, да грузиться будем. А то мне в Белоруссию ехать за семенным овсом. А пока вы собираетесь, я подремлю полчасика — ночь ехал.
— Ну хорошо, спи. Я разбужу.
На шум из соседней комнаты пришёл Анатолий.
— Я беру с собой Витальку и Алёнку. С тобой девчонок оставляю на три четыре дня: разгружусь, приеду за ними и остальными вещами.
— Понял. Мы так и не успели поговорить — что там за место? Реки есть?
— Есть и Бия, и всяких других полно. Место красивое: горы, тайга, рядом Телецкое озеро.
— Никогда там не был. На Чемале был, Катунь видел, Бию — только из окна автобуса. Рыбалка, думаю, там хорошая должна быть.
— Мы не рыбачить едем, мы едем там жить, — упаковывая вещи, ответила Валентина.
— Ты точно решила, что меня здесь оставляешь?
— Точно!

— Трудно будет одной с ребятишками. Это здесь общага: и вода есть, и отопление центральное, и душ. А там тайга — и дрова заготовить надо, и воды наносить в баню. А работа твоя от зари до зари — заморозишь детишек.
— Дрова куплю, а воду всей гурьбой натаскаем, не переживай. Живи себе спокойно. Одиноких бабочек и здесь хватает — найдёшь. Тебе не привыкать.
— Ну, я тебя понял.
— Помоги погрузиться. А то ехать долго, водитель торопится — ему в командировку в Белоруссию. Хочет пораньше приехать, чтобы перед дорогой выспаться.
— Да куда я денусь — помогу. До работы ещё два часа.
Валентина разбудила водителя через час. За время, пока он спал, она нажарила котлет в дорогу, потушила квашеную капусту, отварила круглую картошку и заварила чай.

Алёнка с Виталькой ехали на заднем сиденье — спальном месте водителя — и дремали.
— Лен, кушать будете?
— Угу, — сонно ответила та.
— Слава, давай-ка перекусим — время обеда, — обратилась она к водителю.
— Давайте. Только мы сейчас заедем в столовку — горяченького чего нибудь проглотим. Там можно и кипятка в дорогу взять, чай заварить.
В столовой Вячеслав поинтересовался:
— Ну что, кому брать? Говорите быстро: есть картошка с мясом по домашнему в горшочках, щи, борщ, суп лапша…
Он не успел ещё всё перечислить, как Виталька закричал:
— В горшочках, в горшочках!
Водитель рассмеялся и заказал всем, в том числе себе, картошку с мясом в горшочках и компот.

— Слава, возьми деньги, — обратилась она к водителю, когда подошло время расплатиться за заказ.
— Разберёмся. Сейчас я вас угощаю, потом в дороге вы меня. Сочтёмся, — рассмеялся он.
Валентина не стала настаивать в столовой, при людях, но твёрдо решила по приезде деньги вернуть.
Приехали поздно вечером. Валентина забежала к Пане Ивановне, взяла ключи от дома. Разгружались уже ночью — помогали носить вещи в дом соседские ребята.
В доме было хорошо натоплено: старший сын Паны Ивановны приезжал на лошади и раз в день протапливал печь.
— Слава, спасибо тебе большое! Хорошего отдыха и удачной командировки!

— Спасибо, — устало улыбнулся водитель и, захлопнув дверцу, завёл мотор.
Водитель уехал, а Валентина с дочерью стали распаковывать вещи и стелить постель.
Когда подошло время утренней дойки, она быстро оделась и только собралась выйти из дома, как услышала на крыльце шаги. В дом вошла Пана Ивановна.
— Привет, Петровна. На работу собралась? Ты присядь — поговорить надо.
— Здравствуйте. А что случилось? — усаживаясь на стул, спросила она, предчувствуя что то неладное.
Пана Ивановна тоже взяла стул и села рядом.
— В министерстве сельского хозяйства республики наш колхоз признали нерентабельным, и он подлежит ликвидации. Вот такие дела, поэтому принять тебя на постоянную работу мы не имеем права.
— А что же мне делать? Вот дела… Мне что, возвращаться?
— Мы думали с Иваном Ивановичем, что можно для тебя сделать. Можно организовать частную молочную ферму. Имущество фермы будет разделено по паям: дояркам и скотникам достанутся на пай животные, механизаторам — тракторы, машины. Я составлю список надёжных работников и предложу им объединить свои паи. Ты можешь возглавить ферму — я первый год буду помогать. Ну как, согласна?
— А куда мне деваться? Конечно, согласна.
— Тогда отдыхай пока, домом занимайся. А я займусь расчётами, паями, а потом составлю список.
— А вдруг люди не захотят работать, захотят всё разобрать по себе?
— Ну а если разберут, всё продадут — и чем они будут заниматься? Они привыкли работать, привыкли деньги за работу получать. Нестабильная ситуация всех пугает. Люди за работу держатся — у всех семьи. Думаю, всё получится.

— А как быть мне с семьёй? Половина детей осталась в Кемерово вместе с вещами.
— Я поговорю с Иваном Ивановичем — что нибудь придумаем.
— Спасибо. Значит, мне на ферму не идти?
— Сегодня не ходи, занимайся своими делами. Завтра придёшь. Ты же оформлена с испытательным сроком — он ещё не прошёл. Работай, пока я документы делаю. А потом проведём собрание и сделаем объявление.
Через две недели, когда перевезли весь закупленный овёс из Белоруссии, Валентине дали машину. Водителем был зрелый мужчина — коренастый, смуглый алтаец, проживающий за рекой Бией, племянник одной из доярок, что живёт в Старом Кебезене. Всю дорогу он не проронил ни слова.
________________________________________
Приехали под утро. Валентина побежала к детям, водитель лёг спать.
Дверь в комнату была закрыта. Она тихо постучала — открыл Анатолий.
— Приехала? Проходи.
— Дай ключи от кухни, я поесть приготовлю. Мясо есть в холодильнике?
— Я ничего не трогал. Смотри сама.
Валентина достала фарш, мясо для супа и принялась готовить еду в дорогу и на утро.
Когда всё было готово, она несколько раз подходила к машине, чтобы пригласить водителя поесть, но он всё спал. Проснулся он только в десятом часу утра.
— Валера, вы будете кушать? Рожки, котлеты, щи? — предложила Валентина.
Он молча кивнул и вышел из кабины. Не раздеваясь, водитель сел к столу, хорошо позавтракал и, не поблагодарив, ушёл в машину и продолжил спать.

Вещи грузить он не помогал — грузили Анатолий и Валентина, помогали девчонки.
Когда всё было готово и вещи погружены, Лёлька с Оксаной сели на спальные места. К машине подбежала собачка-болонка. Когда то она была беленькая, кудрявенькая, но сейчас шерсть её скаталась и потемнела. Эта собачка каждый день провожала дочерей Валентины в школу, а потом ждала, когда они выйдут, и провожала до дома. Конечно, девочки стали брать ей из дома то кусочек хлеба, то часть пирожка. Но собачка их ждала совсем не потому, что они её чем нибудь иногда угощали: ей доставляло радость бежать с ними рядом до школы, а потом от школы к общежитию.

— Бим прибежал! Бим! — закричала Лёлька.
— Попрощаться прибежал, — уточнила Валентина.
Собачка повизгивала и подпрыгивала выше колеса — видно было, что просилась к девочкам в машину.
Укутав вещи брезентовым пологом, Анатолий подхватил собачонку и забросил её в кузов под полог. А потом открыл дверцу кабины и заскочил на заднее сиденье.
— А ты чего? — удивилась Валентина.
— Ничего, я уволился. Хочу посмотреть, куда ты детишек увозишь.
Водитель не стал ждать, пока супруги выяснят свои отношения, завёл машину и поехал.
В дороге Анатолий пытался заговорить с водителем:
— Рыба то в ваших реках есть?
Водитель коротко бросил:
— Да.
— А рыбаков много?
Водитель пожал плечами и ничего не ответил. Анатолий понял, что общаться с ним не хотят.


В столовую водитель не ходил, но охотно перекусил с семьёй Валентины тем, что она приготовила в дорогу.
Приехали под утро. Поставив машину у ворот дома, где поселилась семья, водитель отправился спать к своей тётке.
Валентина утром убежала на работу, а когда после дойки пришла домой, её огорошили новостью:
— Мама, прибегала какая то женщина и искала нашего водителя. Даже с кровати одеяло сдёрнула. У нас спрашивала, где ты, — мы сказали, что на ферме.
— О господи, что за дела? Ничего себе…
А через день, заходя в магазин вместе с Паной Ивановной, она услышала, как какая то женщина рассказывала:
— Да да, я зашла, а её муж спит, а её нет — она где- то с Валеркой была! Ну приедет он, я его из дома выгоню, — сообщала женщина собравшемуся вокруг неё народу.
— Петровна, пойдём отсюда. Тут Любка опять своего приревновала, ещё на нас набросится. Пойдём в другой магазин зайдём, — предложила Пана Ивановна.
— Пана Ивановна, так это она про меня, что ли?
— Да кто её знает, про кого. Такая она, неуравновешенная: сама придумает, сама поверит и сама же обижается, — засмеялась Пана Ивановна.


В течение месяца готовились документы. Потом Пана Ивановна провела собрание, объяснила положение и предложила всем объединить свои паи, но зачитала список тех, кто в состав нового коллектива, новой организации не входит и волен делать со своим паем всё, что хочет.
Как оказалось, у этих людей и пая то как такового нет: кому то достался новорождённый телёночек, а кому то — только мешок овса. На это собрание было решено Валентину не приглашать.
Её пригласили 1 мая на другое собрание, где уже были объединившиеся акционеры. Они должны были выбрать себе руководителя. Валентина сидела в зале в первом ряду. Её постоянно бросало то в жар, то в холод — она волновалась. Но всё прошло быстро.
Пана Ивановна, которой все доверяли неограниченно, предложила на должность директора молочно товарной фермы Валентину. Проголосовали все единогласно.
Она даже не приготовила речь, поэтому сказала просто:
— Спасибо за доверие. Давайте будем помогать друг другу: вы мне, я вам — и всё у нас будет хорошо. У меня всё.
— Есть у кого нибудь вопросы? Ну что, всё понятно? Можно собрание закрывать, — сказала Пана Ивановна.


Животноводы встали со своих мест, и зал быстро опустел. Все торопились по домам: им через два часа снова бежать на ферму.
На следующий день съездили с Паной Ивановной в банк и взяли кредит. Закупили комбикорм, бензин, солярку, посеяли овёс. Выдали рабочим аванс.
Анатолий на работу не устраивался — понимал, что никто его не примет.
Однажды вечером Лёлька вбегает в дом со словами:
— Мама, выйди на крыльцо, посмотри — над фермой на небе два креста!
— Что, прям настоящие кресты? — удивилась Валентина.
— Ну да, два, — убеждённо сказала дочь.
Валентина выбежала на улицу. Прямо над фермой на небе был большой бело серебристый крест — он словно доставал до крыш строений. Немного в стороне — другой, поменьше, такой же бело серебристый.
— Мам, к чему это? Что то будет? — поинтересовалась Лёлька.


— Будем надеяться, что к добру, — ответила она, но в душе шевельнулась тревога. «Крест — это символ смерти. Он никого ещё не уберёг. А может, он защищает село? Ведь их даже два. Славяне специально делали крестики из осины и клали под порог, чтобы нечистая сила в дом не проникала. Да и в крещенские дни над входом в дом крестики рисуют — может, они и правда оберегают жильцов от нечисти? Может быть, и эти два креста от чего то защищают? От чего? Но почему то в народе говорят: „неси свой крест“ — что вроде как крест — это Господне испытание. У каждого свой крест, а не один на всех. Ой, да что я тут раздумываю… Мало ли что может на небе появиться? Надо же — серебряные, чёткие, а не расплывчатые, как облака, и стоят ровненько. К чему это? А может, это какая то подсказка? Но какая? Чего ждать?»
Под утро Валентина проснулась от крика. Кричали люди, ревел истошно скот. Она быстро оделась и выбежала на улицу. Над фермой пылал огонь — горели крыши. Все ворота были закрыты и тоже были в огне. Коровы внутри зданий были привязаны на цепь и кричали так, что мороз пробирал до макушки головы.

Когда Валентина подбежала к первому зданию, перед ней упали входные ворота. Из здания повалил дым и огонь. Сквозь него стали выбегать горящие коровы — на голых коленях, ниже костей не было. Вдоль хребта у коров, от головы до хвоста, горела уже не кожа, а живое тело. Страшный запах палёного мяса, гари и дыма стоял в воздухе.
Племенной бык — огромный, в четыреста пятьсот килограммов — с рёвом и крупными прыжками бежал из села к ферме. Увидев горящих коров, он с пеной у рта кинулся на людей, стоящих у ферм. Скотники верхом на конях бичами стали отгонять его от людей подальше в лес. Бык ревел, бился копытами, кидался на лошадей.
Ревели коровы, плакали люди. Они месяц назад отдали своих коровушек в общее стадо на ферму — и вот какая кара настигла их животных.

— Журавушка, моя Журавушка… Ох, горе! На култышках выбежала и пала…
— Ночка, Ночка моя горит! Ой, ой, беда то какая! Ой, беда…
— А моих нету ни одной. Все погибли, мои коровушки и и и! Все погибли и и и…
— А а а а… А а а, как теперь жи и и ить…

Причитания не прекращались, рёв животных тоже не стихал. Выбежав из сарая, коровы метались возле фермы в поисках спасения, не прекращая кричать от боли, — падали на землю. Зрелище было ужасное. У Валентины закружилась голова. Не помня себя, она пришла домой и свалилась на кровать.
А причитания над погибающими коровами всё не прекращались — она их слышала, и душа разрывалась на части.

— Смотрите, это же моя Нежданка! Нежданка моя выбежала! Господи, вся вся чёрная… А а а, упала! Вся обгорела, вся! Вся как есть… О о ох, за что же это нам такое наказание?..
— Как за что? Сами согнали на погибель скот на ферму! Лучшие работнички… Ага! Сторожа поставили ответственного — вот и поплатились! — кричал уволенный сторож фермы.
— Это всё ваша новая директорша виновата! Не приедь она сюда — все коровы были бы живы! Теперь вы и без коров, и без денег, и без работы — и всё из за неё! — выкрикнул кто то из толпы.
— Сжечь её так же, как коров сожгли! — крикнул всегда весёлый Алексей Волков.
— Сжечь, сжечь! — подхватили уже изрядно выпившие мужчины села.
Женщины, убитые горем, даже не прислушивались к тому, что кричат их пьяные мужья.
Быстро сгруппировавшись, мужчины отправились к Волкову — решать, как они будут мстить приезжей бабе за скот.

Глубокой ночью, когда семья уже спала, за окном раздался беспорядочный, громкий, переходящий в крик мужской разговор.
Валентина не спала — она даже не могла глаза закрыть, потому что тогда перед глазами вставали горящие заживо в огне коровы. Ей даже казалось, что они все смотрели именно на неё и раздирающим душу криком словно спрашивали: «За что?»
Услышав голоса, она даже не подумала, что эти крики в её адрес, что это с ней на расправу пришли местные жители.
Вдруг что то тяжёлое упало на крыльцо и так ударилось о дверь, что она затрещала. Грохот повторился ещё и ещё. Понеслась грубая мужская матерная брань.

Нужно было вставать. Сил не было, голова по прежнему кружилась. Она почувствовала тошноту. Опираясь о стену, Валентина прошла к дверям и открыла их — в нос ударил дым и запах бензина.
В это время раздался звонкий голос соседки Наташи, что жила напротив через дорогу:
— А ну пошли отсюда! Пьяная шваль! Быстро дёргайте, быстро, пока я за ружьём не пошла!

Валентина попробовала открыть дверь веранды на улицу, но она была подпёрта.
— Вовка, Виталька, откидайте чурки от дверей, надо огонь потушить! — кричала Наталья, обращаясь к своим сыновьям.
Парни быстро раскидали чурки, и Валентина открыла дверь на улицу. Вокруг крыльца «шипели» сырые чурки.
— Смотри, Петровна, сколько тебе дров накидали, — сбивая с них огонь половичком, сообщила Наталья.
— Они что, хотели нас поджечь?

— Да пошли они, пьянь деревенская! Мне пацаны говорят: «Смотри, мамка, соседку нашу поджигают!» Ну я на них и выскочила. Они меня боятся, как чёрти ладана. Я однажды одного подстрелила, как батя учил, — солью в задницу. Теперь стороной обходят. Я их хорошо напугала, больше не придут, — запыхавшись, рассказывала соседка.
— Всё, мам, мы потушили все чурки, идём спать, — сообщил старший сын, и ребята покинули ограду.
— Дрова свежие, даже от бензина не разгорелись. Дверь немного подгорела, но пацаны её первым делом затушили. Иди досыпай, я тоже пойду. Давай, — сказала Наталья.

Прикрыв калитку, соседка поспешила в свой дом,но вдруг  резко остановилась.
— Твой спит? — спросила она.
— Спит, — коротко ответила Валентина.
— Ну и не говори ему ничего, а то ещё разбираться побежит. А они только толпой смелые да боевые, а так — трусы. Если что натворят этой толпой, так век не дознаешься, кто виноват. Забьют — в тайге зароют, где искать никто не будет, и поминай, как звали. Ладно, спи, иди.
— Угу, — ответила Валентина и закрыла дверь.

Утром к Валентине пришёл следователь. Она ответила на все его вопросы, и, когда допрос закончился, спросила:
— Теперь меня посадят?
— А вы поджигали?
— Нет! Конечно, нет!
— Если не поджигали, то кто вас посадит? За что?
— Спасибо…
Следователь улыбнулся.
Продолжение следует....