Синяя комната

   1

   Я прыгаю за борт – в тёмную, холодную воду.
   Сквозь плеск и гул мне едва слышны крики, доносящиеся с корабля. Меня видят, не понимая, кто я и откуда взялся.
   Пока судно не зашло в залив, я отсиживался в трюме, за бочками. Притаился, как мышь. Торговцы спускались и поднимались, ходили туда-сюда с фонарями, осматривая мешки и ящики: одежду, пряности, фрукты. Говорили без умолку, рылись в углах.
   Сколько прошло времени?
   О чём я думал, цепляясь за оставленную кем-то лестницу? Покинуть Полис. Обречь себя на долгую пытку.

   Голод. Эти довольные, бородатые и брюхастые, – они осушали бутылку за бутылкой, я слушал, как они разговаривали с набитыми ртами, но не решался протянуть руку за куском хлеба, лежавшего над головой.

   Яркий, жёлтый месяц (кажется, от него на небе ещё темнее), похожий на коготь.

   До берега ещё далеко.
   Тело налилось свинцом и стремится на дно. Там станет легче.

   Пучина выталкивает меня (в этом что-то враждебное).

   Берег. Влажные камни, водоросли, песок. Мигающие огни на пристани.
   Ветер встречает ударом наотмашь. 

   Впереди лес.

   Стволы хранят тайну тепла. Подстилка шуршит мягко, как шёлк. О тебе позаботятся. Ляг и умри.
   Сбрасываю одежду. Приказываю телу бежать. Чувствую в себе быструю, живую кровь.
   Ногам больно. Спотыкаюсь о ветку, стукаюсь оземь.
   Месяц мелькает в кронах. Подъём в гору, затем впадина, снова подъём. Запах хвои мешается с солью.

   Меж стволов замечаю ограду. Каменные столбы в отблесках пламени. Пробираюсь кустами.
   Чьи-то вещи. Хватаю, что вижу, и отбегаю в сторону. Натягиваю штаны, накидываю куртку на плечи. Дрожь. Сажусь под дерево. Обхватываю колени.
   Вижу приземистые, нескладные дома на холме.

   Архея – далёкий остров, варварская страна.
   Отпустишь ли ты меня?

   Торговцы, ушлый народ, чуждый политики, нарушают законы Полиса: заплывают в архейский порт, когда захотят. Меня бы нашли и отдали варварам. Теперь одно – затеряться среди дикарей, чтобы снова попасть на торговое судно. До Ничейной Земли.

   Слышу музыку. Она ужасает. Порождение дикой энергии.
   Что толкнуло меня с залитых светом, сверкающих коридоров под это дерево?
   Я изнемог ото лжи.

   Смех всюду. Песни.
   Сидеть можно до утра. Днём отыщут и тут же казнят.

   Прячусь в кустах, разглядывая дорогу. Вижу людей: кто-то идёт, опустив глаза; кто-то – глядя в пустоту. Булыжник блестит под факелами.
   Толпа, выхваченная из мрака силой огня. Тени повсюду – на фигурах и лицах, в листве, – колеблются, падают и выскакивают ниоткуда. Плачет – или смеётся? –  скорбная (счастливая?) дудочка.
   Что там, в той песне? Не понять.

   Странно, но отдельные слова мне знакомы. Женщины в пёстрых одеждах, взлохмаченные, кричат: “Агни!”, толпа вторит им: “Агни!”.
   Нам рассказывали о безумных шествиях, варварских культах. Здесь верят в то, что разум не принимает.

   Вместе с гулким ударом (похожим на колокол), раздаётся: ”Явись, Водитель!”.
   Толпа расступается, пропуская лошадь, обряженную в какое-то чудище. Зверь плывёт над землей. Ощерился. Шерсть дыбом. На голове рога, окрашенные в серебро. Рогатый волк. Порождение буйной фантазии.
   Человек, оседлавший волка, дудит в дудочку и смеётся. Лицо размалёвано красным. На голове колпак, обвитый стеблями и увенчанный колокольчиками. Люди протягивают ему чаши с вином, преподносят яства, обсыпают крупой; кто-то пытается залезть на зверя, однако наездник их тут же скидывает.
   Следую за ними в тени, надеясь, что мне перепадёт что-нибудь от их щедрот.
 
   Шествие останавливается у дома в конце дороги. Двухэтажный, побеленный, с большими окнами. На балкон выходит девушка. Темноволосая. Красивая. Одета в лёгкое полупрозрачное платье. Она приковывает к себе внимание. Толпа замирает. Тишина. Факелы перешептываются в темноте.
   – Шлюха! – выкрикивает наездник.
   Девушка, словно окаменев, глядит куда-то вдаль – поверх голов. На лице отрешённость. Глаза широко раскрыты.
   – Выходи, потаскуха!
   Всё меняется. Люди, встав на четвереньки, начинают лаять и выть. Некоторые, подняв руки, качаются из стороны в сторону. На балкон летят фрукты. Стекло бьётся. Девушка остаётся на месте, делая вид, что ничего не происходит.

   Выбираюсь из кустов, оказываюсь в толпе – поближе к повозке. Рука тянется к спелой, крупной грозди винограда.

   Пахнет потом, гарью и благовониями.
   Кажется, я никогда не покидал этот дикий поток.

   Набив карманы едой, стараюсь протиснуться к самому краю, чтобы скорей исчезнуть.

   Двое мужчин подходят к двери дома, сжимая в руках плети. Они начинают стегать порог, дверь и косяк, сопровождая эти действия гневным рычанием.
   – Выходи, шлюха! – требует всадник, бренча колокольчиками.
   – Выхожу, – отвечают с балкона.
   Девушка показывается на пороге.
   (До чего странно видеть подобную красоту среди убожества!)
   Мужчины хватают её за руки и бросают на землю. Наездник спрыгивает с волка, становится перед ней и, взяв за подбородок, ударяет по лицу. Три тяжёлых, тупых удара. Её лицо – такое бледное – не выражает ничего; глаза, прекрасные, необыкновенно большие, хранят спокойствие.

   Наблюдаю за всем, скрытый листвой. Еда меня не волнует. Я беспокоюсь о моей красавице, которую по кругу – уже несколько раз! – проволок за волосы волчий наездник. Она кричит, цепляясь за его жилистые руки, – этот крик выносит мне душу.
   Её платье порвано, лицо в крови. Никто не поможет ей.
   Они смеются и поют песни, пока она мучится. Их лица веселы и темны.

   Задыхаюсь, но продолжаю бежать. За мной гонятся наездник со своими друзьями и несколько женщин. Они первые увидели меня в кустах.
   Я бросил камень, когда паяц, находясь на вершине исступления, готовился совершить последнее, самое жуткое надругательство над беззащитным созданием.

   Выбегаю из леса на дорогу. Взлетаю на холм. Позади крики. Вижу факелы в руках преследователей. Впереди стена, на ней выступ.

   За стеной дерево. Хлещет по лицу ветвями.
   – Стой, тварь!
   Меня держат за щиколотку, тянут вниз.
   Отбиваюсь. Во мне столько страха и злости. Запрыгиваю на дерево, забираюсь выше. Балкон. Перила.
   Подо мной каменный пол. Заползаю в комнату. Пытаюсь встать. Меня трясёт. Вижу большую, широкую кровать со смятой постелью.
   Кто-то заходит тихо. Какая-то тень. Замирает в сумраке (меня видят) – и тотчас выходит, закрыв за собой дверь.
   Падаю на кровать. Всё исчезает.

   Открываю глаза, но они будто закрыты.
   Свет мягко вторгается в голову, и вскоре мир говорит: “Здравствуй”.
   Или это чей-то голос, как заклинание, возвращает тебе разум?
   – Здравствуй.
   Приподнявшись, вижу перед собой человека. Он в чёрном одеянии с красной перевязью через плечо, сидит на краю кровати. У него тёмные, волнистые волосы и глубокие морщины на лбу. Я испуган тем, что понимаю его слова.
   – Здесь окорок, фруктов немного. Закуси.
   Блюдо с едой. Протягиваю руку. Ем.
   За окном утро. Птицы поют. В комнате пахнет свежестью.
   Вода в чаше. Стол на звериных лапах. Потолок расписан жёлтым, – там диковинные растения переплетаются, как живые. Стены обиты синей, узористой тканью. 
   – Вкусно?
   Хочу поблагодарить, но слова застревают в горле.
   Как пристально смотрит. В глазах искры проскакивают.
   Кто это? посол? вельможа дикого царства?
   Почему он кормит меня?
   Вдруг понимаю, как жалок. Сжался, забился в угол. Грязный. Лёг на чужую кровать.
   – Спасибо.
   Он смотрит как-то иначе.
   – Пришёл с тобой познакомиться. Всё устраивает?
   Киваю.
   – Хорошо!
   Поднимается. Идёт к двери. Медленно, как бы нехотя, поворачивается.
   – Не выходи отсюда.
   Когда он покидает меня, я замечаю людей за дверью. Они кланяются.

   Где я?
   С балкона мне виден сад. Кроны, спелые фрукты.
   Облака, такие насмешливые, висят в синеве. Я в другом измерении, где всё потешается над моей чужеродностью. Какие-то звуки. Они доносятся из-за стены, похожие на молитву.
   В саду фонтан. Там женщина, молодая. Махнула рукой. Кому? Мне?

   Удар колокола. И вдруг (кровь холодеет) – вопли. Стоны.
   Тишина. И вновь завывания. Как ветер над скалами.
   Отхожу от окна. Сажусь на кровать. Накатывает тревога.

   Коллективный плач за стеной до глубокой ночи.

   Новая одежда.
   Мне принесли еду на подносе. Зажгли свечи. Птица, вино, сладости. Съедобные цветы. Диковинные груши (или персики?).

   Пытаюсь узнать, кто плачет?
   Темнокожая служанка в открытом платье (наклоняясь, она прикрывает грудь) улыбается и молчит. Усатый и с ним ещё двое слуг (у каждого по кинжалу на поясе) хмуро кланяются, выходят. 

   Ночь. Стою на балконе, слушаю плач. Пью вино.
   Варвары, что там у вас?

   Отправиться в порт с утра. Видимо, они поняли, кто я (по цвету кожи и глаз), – догадались, что я бежал.
   Отпустят. Еще и денег дадут.
   Архейцы помогут тем, кто оставил Полис.

   Кровать слишком удобна.
   Я сплю.

   Просыпаюсь. У окна молодая женщина. Та самая, из сада. Темноволосая, глаза голубые. На плечах сиреневая накидка.
   – Извини, не хотела будить.
   С испугу надеваю рубашку, положенную кем-то у изголовья, наоборот.
   – Ты красивый. Думала, жители Полиса похожи на жаб.
   Не знаю, что говорить.
   – А язык ваш мы учим как следует.
   – Зачем?
   – Царской дочери надо хоть что-то знать!
   Смеётся.
   Что мне – упасть на колени?
   – Скажи, зачем покидать Полис?
   – В смысле?
   – Для чего ты отправился к нам, дикарям? Шпионить?
   – Нет, сюда я не собирался... Полис – фальшивое место.
   – Почему?
   – Потому что всё выдумка.
   Она улыбается (в её облике показывается что-то недружелюбное).
   – И ты не поверил?
   – Я плыл в Ничейные Земли, где все по-другому.
   – Что ж, – сказала она, – мы ведь тоже кое-что “выдумали”.
   Замечаю ожерелье у неё шее  – оно вспыхивает под утренними лучами.
   – Поясню, как обстоят у тебя дела.
   В её голосе странное, пугающее участие.
   – Паяц, которого ты ударил на празднике, – друг моего брата. Брат – первенец, единственный сын моего отца. Он схватил тебя, когда ты полез на стену. Ты сбросил его, он упал и разбился. Его тело отнесли во дворец. У жены, когда она его увидала, начались до времени роды. Ребёнок родился мёртвым, а она умерла той же ночью. Моя сестра была не в себе (у них с братом особые чувства) и отравилась. Её сын, мальчик трёх лет, выпил из пузырька, что лежал на полу, и тоже умер. Их поздно хватились. Нашу мать поразил удар. Сегодня она умерла. Сейчас в стране похороны.
   Она посмотрела на меня. То, что она увидела, кажется, не удовлетворило её.
   – Не только похороны, но и казни. Казнят стражу, свидетелей и случайных прохожих... Ибо отец мой – суровый мужчина.
   Закрыла глаза. Стоит, как статуя.
   – У него могло бы родиться много наследников... Однако он решил по-другому.
   Подойдя к столу, берёт несколько виноградин и ловко – одну за другой – кидает их в рот.
   – Ты хорошо устроился.
   – Я не хотел...
   – Понимаю, но всё же.
   Что будет дальше? Умирать среди варваров – худшее, что я мог представить.
   – Ты бросил камень. Думал, что-то плохое произойдёт?
   – Не знал, что существует такая жестокость.
   – Может, вам показывали не всё?
   – Может.
   – Может! – её лицо на мгновение делается злым (и некрасивым). – Это был праздник. Мы – дикари – радуемся... Выбираем Царицу урожая. Спектакль – все эти крики. Ты понимаешь?
   – Не люблю спектакли.
   Она смотрит на меня, как на полоумного.
   – Меня казнят?
   Отмахивается.
   – Что ты! Забудь об этом. Никто не тронет тебя.
   Чувствую, отлегло от сердца (хоть и не понимаю, что она имеет в виду).
   – Ты в Синей комнате. По закону любой, кто причинит тебе вред, будет казнён (со всеми ближними, родственниками и друзьями). Будто и не бывало. Даже упоминать нельзя.
   – Я чужеземец.
   – Неважно! Придворный, вельможа, брат того, кто взойдёт на престол, или тот, кто кому-то мешает, простолюдин и вообще любой человек могут спрятаться здесь. Последней тут гостила моя тётка. Она умудрилась зайти сюда в молодости – так и не выходила (правильно поступила). Умерла тихо в постели. Незадолго до твоего появления. Слуги нашли её, вынесли, а когда вернулись – обнаружили тебя.
   – Я видел кого-то.
   Она удивилась.
   – Значит, кто-то хотел заселиться. Может, слуга. Или первый советник... Кто знает?
   Улыбается.
   – Опоздали. А ты – очень быстрый.
   – Не понимаю.
   – Не хмурься, на всё воля Агни, жилец Синей комнаты. Главное, не покидай эти стены.
   – Зачем вы так говорите?
   – Что?
   – Вам же проще, чтобы я вышел.
   – Нет, не проще. Тогда это всё равно что убить. Ты должен жить, ибо ты – гость божества.
   – Вы верите в это?
   Она уходит.

   Плач за стеной становится громче.

   Какие-то женщины в саду. В чёрных одеждах. Они стоят на коленях, громко рыдают. Причитания с заламыванием рук. На их лицах – мокрых от слёз – написано горе.

   Плакальщицы не унимаются весь день, допоздна. Я могу попросить их уйти?
   А МНЕ можно уйти? Дикие бредни. К чему эти сказки про “Синюю комнату”?
   Обман? Конечно обман. Дурачок. Тебя держат, как пленника.
   И не было никаких смертей.

   В комнате светло.
   Поднимаюсь. Иду к столу, умываюсь. Первый раз смотрюсь в зеркало (бледный, под глазами тени). Розы в хрустальной вазе. Вокруг чистота и благоухание. Где-то в отдалении глухие, ворчливые звуки, будто колесо проворачивается с трудом.
   Заходит слуга. Ставит блюдо с фруктами. Следом ещё один – несёт кушанье. Служанка раскладывает белье. Что она смотрит? Потом все исчезают.
   Хожу по комнате. Обнаруживаю за плотной занавеской шкаф. Стенки в резных фигурах зверей, птиц и рыб. Дуб. На века. Книги в старинных переплётах. Много. Открываю том. Ничего не понятно. Открываю другой – что-то знакомое. Начертание схожее. Задёргиваю занавеску.

   Не знаю, чем заняться. Сижу на кровати.

   Днём появляются слуги. Смотрю на них. Прошу стучаться перед тем, как зайти. Они понимают, кланяются и выходят. Стучат в дверь. Я говорю:
   – Войдите!
   Они входят. Обед дымится. Вино в кувшине. Стук снова. Люди в пёстрой одежде. В руках музыкальные инструменты. Один вроде с гитарой, другой с арфой или чем-то похожим.
   Голова разболелась. Прошу уйти. Аппетит пропал.

   Вечером дышится легче.
   Исследую комнату, хотя вряд ли мне интересно. Подхожу к шкафу с книгами. Вынимаю одну, кладу на стол. Ни слова не ясно. Разглядываю картинки при свечах. По-моему, это история государства.
   Войны и войны. Как и положено у дикарей. (Варварские народы приносят энергию. Цивилизация растрачивает её впустую.) Династии сменяют друг друга. Один муж на троне. Другой. Так бесконечно. Лошади, всадники с копьями, неправдоподобно спокойные лица. Горы порубленных тел на поле сражения. Культ мертвецов – и дешёвая жизнь. Мужская в особенности.
   Дворец на холме. Женщины в синих одеждах, танцуют. Толпа. Никто не смеётся. Никому не весело. Люди видны в движении, а деревья, трава, горы, река едва заметны. Блёклый фон.

   Месяц исчез. Шум прибоя вдали.
   Наверное, они что-то подмешивают в вино. Медленная отрава.

   Меня умертвят.
   Может, принесут в жертву своему дурацкому божеству.

   Утренние лучи похожи на пальцы слепца. Они бестолково блуждают по мёртвым предметам. Ощупывают стены, ткани. Притрагиваются к лицу, не спрашивая разрешения. Светлы и убоги.
   На столе новые лакомства. Запах чарующий – он меня будит.
   В углу, рядом с балконом, приоткрытая дверца. Не помню её. Захожу (ожидая удара ножом). Вижу ванну. Её наполнили, пока я спал.
   Сажусь. Вода вбирает в себя. По телу приятная дрожь. 

   Цветы разбросаны под окном. Белый мрамор.
   На столике возле ванны сосуд с благовониями.
   Вдалеке невнятный гул. Как если бы толпа немых попыталась спеть.

   Захожу в комнату. Постель уже убрана. Когда успели? За мной наблюдают?
   Подхожу осторожно к двери. Открываю. Два стражника справа и слева. На обоих кольчуги. Подпоясаны. Во всеоружии. Меня как будто не замечают.
   Появляется женщина. Смуглая, низенькая. Кланяется, улыбаясь. На голове сиреневая повязка. Не говорит ничего, только смотрит. Во взгляде услужливая покорность, удивление и страх. Она заглядывает в комнату. Захлопываю дверь у неё перед носом.
   Под балконом обнаруживаю ещё стражу. Стоят навытяжку. Караулят дерево, чтобы никто не забрался. Под резными арками, окружившими двор, прячется кто-то. Смешно.

   Солнце разгорелось, что редкость для этого времени.
   В комнате жарко. Скидываю рубаху. Сажусь за стол разглядывать старую книгу. Листы ветхие, вот-вот разломятся или рассыплются. Добираюсь до места, где, кажется, что-то про Синюю комнату. Нарисовано существо. Красное (это Агни?). Тычет пальцем в сторону. Там кусок синего неба, обвитый зелёными стеблями. Выгороженное место на небесах. Так это видят.
   Но  о н а   же не верит.

   Пятно на руке. Зудит.
   Яд. Им пропитано всё.

   Путаюсь в мыслях. Заходят вновь музыканты. Гоню их прочь. Киваю слуге на руку с пятном. Он бледнеет. Выходит из комнаты. Возвращается с полноватым, безволосым мужчиной. Тот осматривает руку.
   – Давно это у вас?
   Говорю, что с утра.
   – Где-то ещё есть?
   Говорю, что есть.
   Он вынимает из кармана склянку. Внутри розовое. Пейте, говорит. Это успокоительное. Слишком разволновались. Всего доброго. Кланяется и выходит.
   Конечно, я выпью. Нашли дурачка. Выбрасываю за окно.

   Ночь скользит в призрачных облаках.
   Жду, когда ворвутся и забьют до смерти. Так у варваров принято. Глупые жестокие или добрые традиции. Какая разница? Главное, чтобы кто-то был мёртв.

   Утро кажется бесконечным.
   Вижу перед собой старичка. Пришёл и уселся на пол. Улеглась головная боль – появился он. Молчит. Улыбается в бороду.
   – Вы кто?
   Историк. Советник. Хранитель архива. Отвечу на все вопросы.
   Смотрю на него. Голова трясётся, руки дрожат – то ли от страха, то ли от старости.
   – Долго будете измываться?
   Блаженная улыбка сползает с его морщинистого лица.
   – Вам никто не вредит, о гость Синей комнаты!
   – Разумеется.
   – Вы свободны, как птица.
   Мы встречаемся взглядами. Что скрывают эти бесцветные, тупые глаза? Никогда не любил стариков.
   Говорю ему, чтобы ушёл. Чтобы все испарились. Чтобы не появлялись, пока сам не вызову.
   Он, кряхтя, понимается на ноги. Вижу его перед собой, сгорбленного, нелепого.
   – Думали, я поверю в этот ваш глупый обычай?
   Он смотрит на меня с какой-то жалостью.
   – Безумие – одежда богов.
   Въедливый, ядовитый голос. Довольно мгновения, чтобы он опротивел.
   – Я же преступник. Преступникам непозволительно жить в роскоши! Не морочьте мне голову.
   – Это не сообразно с законами Полиса, если я правильно вас понимаю?
   – Не сообразно!
   Вдруг становится ясно, что ему надо.
   – Разве не Полис известен миру невиданной вседозволенностью под небесами? Разве не смирение, порядок и заветы отцов – закон мироздания? Разве...
   – Ничего мне не говорите о Полисе. Если вам нужно – поезжайте туда сами!
   Повторяю ему, чтоб ушёл, ибо разговор не задался. Старик вновь опускается на колени, касается пола лбом, придерживая головной убор. Просит прощения, если чем-то не угодил. Наконец покидает комнату.
   Лукавая, деланная учтивость диких, за которой прячется агрессия.
   Пробую вино. Беру со стола что-то. Вкусно настолько, что омерзительно. Отодвигаю блюдо.

   День течёт и застывает мутной смолой.
   Жара возвращается, её смягчает порывистый ветер. Шум из-за дворцовой стены (так могло бы греметь войско) то врывается в комнату, то уносится вдаль.
   Кроны покачиваются. Тайный зелёный мир, шелестящий покой в пятнах света. Плотные, высокие облака вздымаются над стеной, как бы вырастая из камня. Снова грохот и крики, расплавленные под зноем.
   Замечаю женщин в саду, едва одетых. Одна, увидев меня, убегает. Остальные следом за ней. Плевать, что бы это не значило.

   Открывается дверь, заходят слуги и музыканты. Говорю усатому, что просил не тревожить, стучаться. Он кланяется. Уходят. Ложусь на кровать.
   Слабость. В голове свинцовый туман.
   Что я могу? Не мыться. Не притрагиваться ни к еде, ни к чему.

   Вечер настигает внезапно. Просыпаюсь с последними лучами. Занавески дёргаются. По комнате ходит переменчивый свет. Далёкие раскаты грома.
   Кричу: “Эй!”. В приоткрытую дверь смотрит кто-то.
   – Хочу есть.
   Сколько возможностей. Являются слуги. Все незнакомые. Один – узкоглазый. Улыбается до ушей. Спрашиваю, где остальные. Отвечает: казнили.
   – Как?!
   Удивляется.
   – Отрубили головы.
   – За что?
   – Непочитание.

   Гроза близко. Вспышки мелькают, поймав загадочный, рваный ритм.
   Всё темнеет.
   Кашель – будто что застряло в груди. Веет прохладой и свежестью, но мне душно. Это жар. Предвестник агонии. Насыпали яду, конечно. Побольше.
   На столе вижу склянки. Выпиваю одну за другой. Сажусь на кровать. Жду.
   Гром ударяет над головой. Первые капли стучат по балкону. И вот наконец – потоп.
   Мне лучше. Как-то спокойней. Надо прилечь.

   Дышу. Ничего не болит, не зудит. Прошло.
   В комнате нежная, дымчатая полутьма.
   Свечи, зажжённые по углам.
   Рядом кто-то. Это служанка. Та темнокожая. Она замечает моё пробуждение. Приближает лицо. Чувствую её дыхание на лбу. От неё пахнет какими-то травами. Вижу её пухлые губы и крупные, белые зубы. Я в полудрёме, куда-то плыву. Она прижалась ко мне (как бы держит). Просыпается боль, – сладкая и тревожная. Где я? Всплываю. Сон уходит. Всё обретает чёткость.
   – Что ты делаешь?
   Она замирает, делая над собой усилие, чтобы сохранить улыбку.
   – Я говорю, что ты делаешь?
   Молчит. Глупая дикая женщина.
   – Пошла вон!
  Моргает, слёзы уже покатились. Она сползает с кровати. Собирает одежду с пола. Кидает виноватый, отчаянный взгляд.
  – Вон пошла!!!
   Кричу на неё. Она плачет навзрыд (не слышал ещё, чтобы так рыдали). Схватывает вещи, но с испугу роняет их и выбегает голая.



   2

   Первый (Жатвенный) месяц, Семь тысяч двадцать седьмого (Осиянного) года. Час третий после полуночи, Дня второго.

   Слава богам и священным обетам! Восславим, о други, дела великие да край блаженный, ту Страну, на которой крепится Мироздание.
   Перевёртываю страницу года нового, заливаясь слезами горючими. Ибо горе в Дом Высокий пожаловало, стоит на пороге. Пёс шелудивый, проклятие рода людского, осквернил Землю Священную. Посмела гадина (полагают, отродье Града Проклятого, что к северу простирается) смуту внести в Празднество всенародное, торжества многолюдные. Метнула камень увесистый, демонской силой исполненный, да и чуть не побила им Водителя Года Идущего-Приходящего. О несчастье, о плач вселенной неутихающий! А помчался пёс чрез поля да леса да и достиг проклятущий Дома Царского, преступил Стену Запретную, поломал ветви у Древа Предвечного, беспорядок тем учинив. А и надо знать вам, о други многие, что Сын Государя нашего, за демоном тем устремившися, сорвавшись с высоты-то немеренной, да и причинил себе смерть чрез то безвременную.
   Как сердце не разорвётся при виде дитяти мёртвого? Водворили Государева Сына в покои Царские, да и пошёл плач по всем пределам владений высоких. Как упал Царь на тело Сына-то бездыханное, лежал на нем долго-долгошенько, слезами орошая грудь остывшую. Не могли его долго утешить. А беда не приходит одна. Запёрся Царь в покоях да в голос ревел аки дикий зверь, что в горах водится. А тем временем ведь супружница-то Сына Царского рожать приключилась, да погибла-то с дитятем нерождённым, в муках замучившись. Черным-черно в сердцах стало и душах, крик до небес потянулся, с уст каждых сорвавшися. Да и можно ли видеть погибель души юной да матери его безвинной, кои на полу бездыханные простираются, а ведь то и случилося, поелику, яду принявши, вознамерилась Дочь Государева жизни себя лишить, да чрез то и сын её малолетний по случайности умер, ибо яду того испил.
   Послелилася смерть в доме Царёвом, а с нею и гад ненавистный под крышей одной, ибо сподобился изверг смердящий в Обитель Священную вторгнуться, Покоями Небесными именуемую, да и остался там по дозволению богов. Кто мы такие, чтоб Закон преступать вековечный? Никому не дозволено волю Высшую, коли была такова, нарушать! Вот и не тронул его никто, окаянного, под стражу не взял да не срубил гадину мерзкую, как то было надобно. Крепко чтим мы заветы предков, потому Царский наказ был, как оправился Государь от ужаса великого, дать змеёнышу покой да отдых да услужение всякое, пока он спит-почивает.

   Первый (Жатвенный) месяц, Семь тысяч двадцать седьмого (Осиянного) года. Час девятый утренний, Дня второго.

   Вернёмся, о други мои, к ночи сей злополучной, добро посулившей да принесшей горе зело великое.
   Случился припадок с Супружницей Государевой, не вынесла горя сурового душа материнская. Оставили её в Покоях Пресветлых на целителей попечение, а Царя как увидели, так и приметили все, что в ночь одну состарился Государь. Вышел он в зал, где все люди Царёвы собралися, да и речь держал многодумную. Волю богов, говорит, и предвечного Агни порицать недостойно, жестоко накажут бессмертные мысли крамольные, а потому не роптать надобно, а разгадывать веления судеб. Подивилися все мудрости Государевой. Распорядился Царь по детям своим службу Последнюю жреческую как надо справить да и (от веку что делалось) на третий день во Склеп (каменьями драгоценными, сапфирами-изумрудами изукрашенный) положить. И назначен был Совет Государев в зале пиршественной, где пиры поминальные справлять будут, да другой, Тайный, на день следующий, в покоях укромных.
   А направился Царь во Покои Небесные, дабы гадину помянутую поприветствовать, ибо так от веку положено было, да распорядился удобства всякие ей обеспечить. И видели други его да челядь, как его выходящего от Покоев шатало, аки дерево в бурю свирепую, что было не упал Государь, если б не впомоществление ближних. И, крепившись, воззвал Государь ко народу Страны Осиянной да к послам стран чужеземных, что надобно горевание великое объявить по всем пределам да и горевать всем людям живущим по смерти безвременной, пока слёзы-то все не выплачутся.

   Первый (Жатвенный) месяц, Семь тысяч двадцать седьмого (Осиянного) года. Час пятый после полудня, Дня второго.

   Говорю вам, братия любезные: Совет, Государем назначенный в зале пиршественной, случился. И рек Государь слова дивные, от коих сердца содрогнулись да боги с духами предков на небесах и земле умилилися. Приказал Царь дворец возвести, каких на свете никто не видывал, усопших свои дорогих там на веки вечные упокоить. Созвал для того зодчих великих со всех стран поднебесных (окромя того Града Смердящего, из коего гадина прибыла). И текло вино, да вкушались яства, а после слуг, да стражу бестолковую, да простолюдье всякое безрассудное рубили на площадях да вешали на потеху и в наставление за попустительство недостойное, ибо кому дозволяется Палаты Предвечные Царские без должных охраны и попечения оставлять, чтоб злодейства подобные чрез то совершались?

   Первый (Жатвенный) месяц, Семь тысяч двадцать седьмого (Осиянного) года. Час шестой утренний, Дня третьего.

   Извещаю вас, други мои, продолжая летопись о делах достохвальных да событиях злополучных, что скончалась с лучами солнца первыми Супружница Государева, не опомнившись. Просидел Государь у ложа смертного ночь всю и утро, руками голову свою обхватив. Насилу его от Супружницы тела хладного делами важными, отлагательств не терпящих, отняли. Прошёл он с людьми своими по дворцу опустевшему, да и услышал он плач народный, и просияло чело его многодумное.
   А и надобно знать вам, что поминовение стало великое по Стране Осиянной, плачут слезами горькими убиваются на площадях люди многие столь, что и числа несть. Окромя того, во время положенное случился Совет оный Тайный, куда Государь удалиться изволил. И были в покоя тех избранные одни, да самые приближённые. Советники первые, Жрецы-Законники, воины великие (опора Царская), Дочь его единственная (коя ему дороже стала жизни своей) и я, ваш слуга недостойный, случился там быть. И рек Государь, а не сыщется ли средства какого, чтоб гадину в Покоях Небесных смертию погубить? И молвили на то Законники, что никак нет. Нерушим, дескать, Закон вековечный, на коем Страна стоит. Даже и думать про то нечего, чтоб обитателя Покоев тревожить. Обеты великие-нерушимые, мол, Царскую власть в пыль и прах обратят, случись произвол. Зело опечалился Государь, ибо мысли его все о том были, чтоб извести гада. Ни кровь поганая, ни его невежество дикое не допускают Закон преступить. Тогда Царская Дочь ясноокая речь держала. Мол, надобно гадину из Покоев некоим способом выкурить. Спрашивает Дочь Царёва Законников, запрещено ли то действие али нет, а и нет ли в нём произвола? Те совещаются долго, думу думают, да и отвечают Совету, что нет. Не уяснилось значение слов сих премудрых, просили сказать-то их, что в том “нет” они разумеют? Говорят: покушение на Закон чрез то возымеется, ибо не на человека разумного, а на тварь безрассудную та хитрость рассчитана, чтоб негодника из Покоев выманить. Ибо гад сей бессмысленный, порождение Града Смердящего, где одни лишь убогие да духом увечные обретаются. Мол, головой своей думать не думает, потому обмануть его проще дитятки несмышлёной (а не по хотению своему не выйдет, ибо ведом ему, как понятно то стало по бегству его злополучному, Закон Страны Осиянный, казнить смертью лютою отпрысков Града Смердящего повелевающий). И на сем завершили Совет, что ничего, мол, поделать нельзя, ибо тем хоть какое ли неудобство паразиту возможно доставить, а то и сгубить, ибо разума в нём всё равно что нет.

   Первый (Жатвенный) месяц, Семь тысяч двадцать седьмого (Осиянного) года. Час девятый утренний, Дня (Упокоенного) четвёртого.

   Скорбью душа полнится, други моя, да письмена выводить надобно, хоть и рука на то не подымется. Детей Государевых ныне хоронят народом всем. Плач великий до солнца летит, достигает во глубь морскую. Положили тела Сына Государева, да супружницы его, да ребёночка мёртворожденного, да Царевны тело, да сыночка ея малолетнего во гробы златые, да помост возвели, чтобы все видели, да помост тот на колёсы поставили, да впрягли скотины всякой (зело обряженной, как то обычаем принято). Повезли-то покойничков до упокоения вечного во Склепе Сияющем (а после, как сказано было, во Скорби Дворец ему надлежит обратиться). А следом-то народу тьма тьмущая, и всякого-разного, всё пешего, что богатого-чтимого, что нищеты-голытьбы оборванной. И слёзы потоками низвергалися, да топот стоял от ног многих. Водворили Детей Государевых во Склеп да печатями запечатали, стражу выставили, курения Жрец с Государем долгие воскурили да овец златорунных на алтаре жертвенном кровь пролили.
   И надобно знать вам (во дни скорби великой на то побуждение есть, ибо неугадаемы и чудны богов помыслы, а дней последних события вздрогнуть заставили Ось Мироздания), что гадина упомянутая, коя в Покоях Небесных обосновалася и коей почёт великий оказывать должно и уважение, ибо Гость она Агни Всевечного, что в небесах правит, живёт-здравствует, книги Библиотеки Царской, в Покоях оставленные, руками грязными трогает да и, вольготно себя чувствуя, приказания отдаёт.
   Чудны повеления богов!

   Первый (Жатвенный) месяц, Семь тысяч двадцать седьмого (Осиянного) года. Час седьмой утренний, Дня (Упокоенного) пятого.
 
   Горестей не бывало на землях Сияющих, хоть в доле малой с нынешними сравнимых. Схоронили Супружницу Царёву с почестями великими во Склепе с детьми своими, только плач да скорбь всенародная уж не оглашали просторов, ибо распорядился Государь жену свою единственную-любимую проводить тихо, упрятать от глаз людских, как сокровище самое дорогое. Одни шли за гробом по улицам опустевшим, а и Некрополя аллеям цветущим, святилища Агни молитвенницы да плакальщицы (коим Супружница Царская завсегда милость оказывала) да хором песню тянули жалостливую, в случаях таковых приличествующую. И так прошли они, как если бы умерло всё, кабы не песня эта да скрип колёс.
 
   Первый (Жатвенный) месяц, Семь тысяч двадцать седьмого (Осиянного) года. Час второй после полудня, Дня (Упокоенного) пятого.

   Говорю потомкам дальним, сию рукопись скорбную кто открывать станет, что известие по всей Стране о несчастии Дома Царского во мгновение ока распространилось. Велика и огромна земля эта благодатная, да покоя в ней отродясь не бывало. Полетели со всех сторон вести хмурые о непорядках, племенами береговыми да горными учиняемых, кои от начала времён воду мутят да криком кричат, а что сами не ведают. Дурна их порода гнилостная, да ворогами заморскими (из коих Град Смердящий первый записан) подстрекаемая непрестанно. Вот и собрал дружину Государь и Совет в зале держит, на троне сидючи. Надлежит, Государь молвил, отправить войска многие в земли те беспокойные да и срубить всех, кто там прячется, от мала до велика, чтоб другим неповадно было над скорбью Царской надругаться. На том и решили.

   Первый (Жатвенный) месяц, Семь тысяч двадцать седьмого (Осиянного) года. Час четвёртый после полудня, Дня (Упокоенного) пятого.

   Надобно сообщить вам, други любезные, что богов замысел разуму нашему убогому столь доступен, сколь возможно без рук взобраться на дерево иль, головы не имеючи, вина испить. Совершается ход судьбы, как проворачивается колесо, а мы издалёка слышим и удивляемся. И почуялась перемена великая во Дворце, ибо хворью неведомой поразило гадину, ранее упомянутую, да не хворь то была, а знаки наружные существа ея ядовитого. Позвали целителя, ибо велит Закон ограждать обитателя Покоев Сияющих от невзгод и увечий, да и молвил он, посмотрев гада, что, мол, сидит в нём беспокойство большое, будто мучится чем непонятным, что его устрашает чрезмерно. Поползли тут же слухи ползучие, что, дескать, ведомо ему, окаянному, от лица неизвестного, что произвол его учинил. Но как? Никому же не велено было. Не должно боятся за жизнь свою Обитателю, ибо не согласуемо то с Законом, как выше описано. Тревога тайная по Дворцу потекла, ибо кто посягнул на поступок зело необдуманный и опасный? От века же сказано, что кары страшные за осквернение Обета, а прощения за то никому не будет.

   Первый (Жатвенный) месяц, Семь тысяч двадцать седьмого (Осиянного) года. Час десятый утренний, Дня шестого.

   Свет очей моих, Государь Страны Осиянной, а с ним и Совет Высочайший, в страхе пребывали, ибо явственны знаки нездоровья телесного (так вкупе с ним и душевного) у Обитателя обнаруживались, а что тому причиной послужило, то не известно. Думает ли тварь неразумная, что грозит ей что? Не к выходцам от Града Смердящего неприязнью одной же, как и запретом суровым на оных во Стране пребывание его грусть-уныние, так и стенания по ночам долгие, да всхлипы мерзкие, да бледность чахоточная объясняемы. Не всё ли гаду было, стопы недостойные на Крепь Вековечную устремивши, ведомо об законах да здешних обычаях? Так и радоваться ему бы более надлежало, а не в печали из угла в угол мыкаться! А ведь, други мои, кому слова сии нетленные обращаю, Жрецы со Законниками расследование учиняют, до причины докапываться идут, об окончании дел-то таких ты поди ж догадайся. Вот и отправился я, по Высочайшему дозволению, глазами своими на гадину поглядеть да после Законникам передать, что увидел, ибо сами, чтоб подозрения ни в ком не будить, воздержаться решили да меня выслать. Видел я, други, гадину гадкую, в Покои заползшую, кою на языке человеческом и описать-то невместно. Одно разумное было в ней, что говорить умела. Уяснил я, в преступлении некоем себя она обличает, вмешательство чьё-то тем доказуя, а в каком, то не сказывает (да я и не спрашиваю, ибо скажи она, так мне отвечать придётся, что да, виновата ты в делах сих, а то с Законом не согласуемо). Неужель гаду о злодействах его известно от кого стало (нельзя и подумать, что святотатство такое кто учинить мог)! Одной подивился я глупости дикой, ума скудости, ибо того вместо, чтобы счастию предаваться, выведывала у меня гадина, почто ей быть в холе да неге (когда каждому, кто разумеет, и так ведь понятно, что надобно всякими средствами действий-то избегать, жизни грозящих, а не тому обратно). Дескать, глупый обычай ваш, Предел Небесный оберегающий, а про то и неведомо твари, во глубь какую времён сей порядок уходит! Известно ведь, что Град Смердящий зело кичится закона равенством, дескать, по всем его обитателям, и ежели быть кому виноватому, так не отделаешься, будь ты хоть правитель высокий, хоть батрак, хоть муж, хоть жена. Да разве, к слову, такое вместимо, чтоб жене столько же по закону кар перепадало, буде преступит она его, как и мужу? Хуже мысли представить не можно, ибо жена по природе своей слаба да зело неразумна, так почто же ей наказание как мужу, кто сильней её да и разумом наделён, да и жизнь его, ежели он не богат и не властен, на то и есть, чтоб отдать её во сроки оные, долгу потребные? Мужу пристало войны вести да сынов по свету белому сеять, а жене дом наблюдать да рожать. Да и, другое вот, допустимо, что ль, чтобы власть имущему, высокому по рождению да по имению своему, равное с нищетою всякой да простолюдьем наказание делить, коли кривая выйдет (веление на то богов)? Никак нет, очевидно ж. Потому Заветы Предвечные нерушимы есть. На сем умолкаю.

   Первый (Жатвенный) месяц, Семь тысяч двадцать седьмого (Осиянного) года. Полдень, Дня шестого.

   Дополнить следует: поскольку сия гадина есть полу мужеского, то всё же повелено ублажить его женою, на то загодя приготовленной, как он сам-то на то желания не изъявил, а дело это, вестимо, недуги многие облегчить может, тревогу унять в твари сей, кабы она недолжного не утворила. Ибо к еде-то уже и притрагиваться не хочет, питья не пробует никакого, хоть и царей те яства достойны, порази меня гром! Чего ж тебе ещё, бестолковый, надобно?

   Первый (Жатвенный) месяц, Семь тысяч двадцать седьмого (Осиянного) года. Час пятый утренний, Дня (Поминовенного) седьмого.

   Должно вас известить, о други сердца моего, что гневались нынче боги, весть некую возвещая в небесах высоких, а лило-то после, как никогда и не видели. И сказал Жрец, надо, мол, негодницу эту, ко гаду подосланную, чтоб ублажила его, зверю голодному в яму бросить, а то не уймутся боги. Так и сделали. Ибо хиреет гад ползучий, того и гляди откинется насовсем. Ничего не приемлет, беснуется, и никто разгадать повеление Высших не может, как ведь его под защиту Агни взял, да и все боги прочие. Царь хмурый по коридорам ходит, думу думает, чем гадину к жизни вернуть. А за ним вся челядь его, да Советники, да Законники, да войны отважные. Наконец говорит Государь, мол, довольно нам мучиться. Будем ждать, а что будет, то будет. Мол, вина в том ничья, что гадина запечалилась (как ей возможно, ящерице-то, души не имеющей). Пусть себе, дескать, живёт-поживает, а мы пока делами займёмся. И подивились все мудрости Государевой, а Законники те даже и позавидовали, ибо суждения те вельми хороши были. А и сказал Царь войско новое выслать (по следу того, что отправлено накануне было) в земли неспокойные, чтобы уж точно всё там пожечь да повырубить да новое выстроить, а кто схоронится где, так без разбору ничтожить. Да ещё пир готовить велел во славу детям своим да Супруги, коих не стало, не пишу более, обливаюсь слезами горючими.

   Первый (Жатвенный) месяц, Семь тысяч двадцать седьмого (Осиянного) года. Час первый после полуночи, Дня восьмого (Благословенного).

   Плачьте слезами радости да богов славьте, дети Страны Осиянной, ибо свершилось судьбой начертанное! А вот оно было-то как. Созвал Государь во Палаты Дворцовые всех, кто чести достоин горе Царское поделить да утешить, и богам тем угодным быть. И собралось гостей столько, что за стол один, от конца зала в другой упёршийся, едва уместить могло. Сел Государь во главе стола, венцом золотым увенчанный. Время-то позднее было, уже и ночь на дворе почти, так факелов на стены понавешали да в тёмных углах, знамён Царских, чёрных да красных, и стало в зале том пировальном превелико светло да чудесно, аки песня какая о временах зело дальних. И расселись гости, вина себе налили да яств разных вкусили, коих по столу в обилии было. Тут и казарки изжаренные, фазаны и птица другая заморская, хряки сочные, рыба, мёд, плоды и сладости разные(всего не упомнишь, а и я, недостойный, вкусить многого не вкушал, но мне перепало, ибо богам то дело угодное, на пиру поминальном есть да пить сколько влезет). И впрямь, коль дело такое, велел Государь музыку звать, чтоб она часу такому приличествовала, когда горе на сердце великое, да в утешение слава грядущая отзывается. И пришли люди, и давай играть музыку, песни петь. Государь первый вступил, а и за ним гости все, а Жрецы да Законники, в белое крашенные, со всеми пели, как духи из мира подземного. Так пели они, да и плакал кто и смеялся от всей души, пока гадина вдруг не явилась да не предстала пред очи Царские, и все разом умолкли. И принялась она в тишине глухой браниться да сквернословить, да семью Царскую поносить, а с нею и народ Страны всей, словами последними, кои в местах-то злачных да подворотнях не услыхать. А как излила свой яд, так по новой брань подняла столь мерзостную, что Ось Мировая дрогнула. А как угомонился гад, выдохся, так и сказал ему Государь, всё это время сидевши губы поджав да глаза сощуря, что благодарит его за честь превеликую, что на пир пожаловал. Молчали все, и только Царь говорил. И молвил он гадине, зачем она Покои покинула Небесные, иль неведома ей участь её незавидная? На слова эти степенные-благородные она посмеялась только. Мол, захотела и вышла из Покоев Предвечных, и что мне за это будет? И как гром грянул, засмеялся Царь смехом заливистым да и кинулся, аки сокол, с другого конца дальнего, да кинжал занёс и вонзил в гада, что и опомниться не успели. А опомнились как, так и сами кинулись, и давай его ножами бить, и чего только не воткнули в пришлеца окаянного, ибо каждый за честь пожелал, да и кровью багряною пол весь залили.
   Вот какие дела чудесные на Земле Осиянной творятся и твориться будут, пока Ось крепиться да боги её в руках нерушимо держат.
   И благодарение богам, что водворилось всё на круги своя!
   ____________________________
   

   2025