Хобби

Ну на фига козе баян? Скажите, ради бога, кто знает. Во-первых, есть ли у нее, козы, музыкальный слух. То, что она блеет – это еще не повод считать ее вокалистом или музыкантом. Конечно, можно фонограмму врубить, как современные певцы делают, тогда все вопросы сняты: и запоет и заиграет. Заиграет? А как? Копытами не больно-то и постучишь по кнопочкам баяна. Козе лишь барабанная установка подходит. Но тут такой гром вспорхнет, что барабаны в разлет! И потом, а кому ей играть. Кто ей будет гонорары выписывать? Как без гонораров-то музыканту? А на какие тогда шиши дворцы возводить, миллионами сорить? Это дело ей не по барабану.

Какая у козы, прости господи, целевая аудитория. Козлятушки-ребятушки? Те, которым она матерью является. Сидят, значит, козлятушки-ребятушки в избушке, запертой изнутри на засов, и ни кого не пускают, кроме, естественно, матери. А как они узнают матерь свою, как определят, коза пришла или волк какой-нибудь? По голосу. Мать-коза приходит, встает у дверей и поет: «Козлятушки-ребятушки, ваша мать пришла, молока принесла». Стоп! Поет! Значит, все же какой-никакой музыкальный слух у нее есть. Да, и у козлят тоже.  А то бы как они отличали, что это мать поет, а не волк воет. Значит, если подучить ее,  пиар-компанию широкую развернуть, в рамках которой пару-тройку человек на рога поднять, для шуму-гаму – можно и на сцену выпускать козу-мать: зритель обеспечен. И, возможно, ее семерых козлят привлечь. А козлят-то зачем, маленьких таких? На подпевку. И подтанцовку. Ансамбль! И название само просится «Веселые козлята».  Или нет - «Волк и семеро козлят». Это будет точнее. А при чем волк? Он же с ними не поет. Не поет! Но к песням стимулирует. Вроде как теневой продюсер. Вместо Пугачевой с ее дочерью запоют. На всю ивановскую. И чуть дальше.  И самарскую. И померкнет слава проказницы мартышки, осла, козла (это их отец, который наделал детей-козлят и бросил их мамку-козу с огромным выводком, бессовестный – кооозел) и косолапого мишки, которые затеяли сыграть квартет.

Написал последнее слово «квартет»  Антон Понтов, точку поставил, а дальше не знает, что царапать, как развивать действия, чем таким интересным и неожиданным заканчивать. Вроде как закончил. Но с другой стороны еще много мыслей в голове гуляет. Все не собрать.  Надо бы в душу себе заглянул. Заглянул, вывернул ее наизнанку. Ох, и зачем он это сделал: душа его родная как чужая – сплошные потемки. Ничего не видно. Даже ему.
Бегает Антон Понтов глазами по тексту и никак не поймет: литературное произведение это или научный труд. Как его обозначить и в какое издательство нести: художественной литературы или научное.

Нужно думать! Думать и думать. А пока эту работу не в гроб класть, отложить – пусть отлежится, голова сюжетно обогатится. И надо садиться за новое, более крупное полотно. Не вечно же метать бисер перед свиньями, то есть козами, и тем более козлятами.

А что крупнее слонов может быть? Да ничего! Только мамонты. Но они давным-давно сгинули, вместе с эпохой той дальней. Надо останавливаться именно на слонах. Ну не на стае - не одолеть такое количество Антону Понтову. А на одном. И не диком, африканском или индийском, а одомашненном. С ними проще найти общий язык.

Итак, по городу слона водили, как будто на показ. Нет! Он сам по себе шел. Чего его водить-то: мы сами, как говорится, с хоботами. Идет, значит,  слон по улице, строго соблюдая правила дорожного движения. Если красный свет горит, светофор нам говорит – погоди, не ходи, и слонам тут нет пути. Встает слон. Да, о пути. Слон идет по правой стороне проезжей части, как и автомобили. Если по правой стороне идет, то точно, не индийский он, а африканский. В Индии, много лет тому назад (ой, как много) англичане левостороннее движение ввели.  И оно так и осталось. Как память о колониализме.

Идет слон и морду то вправо повернет, то влево – осматривает достопримечательности. Рассматривать-то слон рассматривает, а видеть мало, что видит – близорук, как отличник-пятиклассник. Но тот, пятиклассник, в очках. И несмотря на зрительный недуг, видит на что смотрит. А слон, он вам не мартышка с очками, он их  крутить-вертеть не станет. И на хобот не наденет. Не его масштаб. Идет, значит, он – принюхивается, да прислушивается. И слышит посуды звон. Что это такое. Подошел, прищурил свои маленькие близорукие глазки и прочитал вывеску: «Посудная лавка». Вспомнил тут слон, что обещал своей слонихе на день рождения чайный сервис подарить. Открывает дверь, а тут голос:
- Слон, не надо заходить - скажи, что тебе требуется, я и  вынесу.

Слон близоруко повертел головой, прищурился: не поймет откуда голос раздается: может искусственный интеллект с ним общается, может динамик где вмонтирован.

- Это почему же я не должен входить. Рылом не вышел что ли, - обидчиво вопрошает слон, а сам хоботом своим угрожающе вертит.

- Тесновато для тебя у нас будет, - звучит ответ.

Слон пригляделся, принюхался как следует:

- Моська, да это ты что ли?

- Я, я!

- Я, я. А где ж морда твоя,- сострил слон и вломился в посудную лавку.

Действительно, нет простору. Это тебе не африканская саванна. И стал слон для своей слонихи подарок выбирать - то сюда повернется, то туда. Посуда гремит, на счастье бьется, Моська лает угрожающе: сейчас загрызет насмерть слона за свой испорченный товар. Ай, Моська, знать она сильна, что лает на слона.

Накатал Антон Понтов последнюю фразу, которая показалась ему гениальной, и поставил точку. А дальше не знает, что писать. Не хватает фантазии.

Пусть и этот рассказ отлежится до поры, до времени, а не упокоится.
Не хоронить же свои высокохудожественные произведения искусства преждевременно.

Антон еще раз пробежался глазами по написанному тексту, сверкнул очами и восхищенно, будто бы он «Бориса Годунова» создал, а не два неоконченных, сомнительного качества произведения, воскликнул:

- Ай-да Понтов, ай-да сукин сын!

А в это время откуда-то из под земли скрипом пары десятков несмазанных дверных петель, зазвучал голос с явными угрожающими нотками:


- Самокритично, только очень мягко сказано.  Сукин сын! Я тебе сейчас таких сынов накатаю – живым в могилу ляжешь. Давай уж! Сто раз тебя кликаю.

Сукин сын Понтов даже не вздрогнул. Встал с корточек. Закрыл блокнотик, в котором писал свои рассказы. Подумал о чем-то хорошем, видимо, в голове сформировалось продолжение рассказов, и, несмотря на исподземельную угрозу, улыбнулся во весь рот. Положил блокнотик и ручку в карман.
Поплевал на ладошки, растер их, взял лопату, прыгнул в углубление. И медленно, помятую о том, что тише едешь – дальше будешь,  стал докапывать очередную могилу.

А напарник его, тот, что со скрипучим голосом, как два десятка несмазанных дверных петель, которого Антон сменил при рытье могилы, сел на корточки передохнуть. Достал из кармана ручку и нотную тетрадь. В мертвой академической тиши уверенной рукой на нотном стане вывел скрипичный ключ и между второй и третьей линиями нарисовал маленький кружочек – ноту ЛЯ. Вот она, первая нота будущего музыкального произведения.

Возможно, даже, и симфонии.

Естественно, неоконченной.

Могильщику ли надо объяснять, где все заканчивается, когда-то так прекрасно начатое.