Записки молодого прапорщика. 4 ГСВГ

Хозяин ложек и повелитель крыс


Орган пищеварения

Если начальник штаба Пенек по праву считался мозгом нашей части (пусть и слегка одеревеневшим), то прапорщик Гусейнов был её органом пищеварения.
Причем в буквальном смысле: Гусь не просто руководил столовой, он «варил» эту жизнь, пропуская через свои котлы тонны каши и человеческих судеб.
Моя жизнь тоже, на какое то время, попала в этот пищеблок.
Первые месяцы службы я провел в каморке прямо при здании столовой, пока не обзавелся жильем в городе.

Это жилище располагалось на уровне третьего этажа прямо в теле здания.
Попасть туда можно было только снаружи по узкому железному маршу, который был приставлен сбоку к стене и круто уходил вверх.
В конце лестницы была небольшая площадка с дверью, ведущей в нашу каморку.
Внутри пахло табаком и пережаренным минтаем — этот запах, кажется, был фундаментом самого строения.
У входа уныло висел умывальник с раковиной, а рядом с ним в углу зияла дыра — плод многолетних трудов коренных обитателей общепита.

Местные крысы, воспитанные на остатках прусского порядка и советского масла, достигали довольно приличных размеров и обладали интеллектом шахматистов.
В самой дыре пролегала измочаленная грызунами проводка. Гусь, умываясь, регулярно плескал в неё воду, после чего комната оглашалась отборным матом
и треском короткого замыкания. Таким образом начальник столовой регулярно показывал вредителям, кто здесь настоящий хозяин.

Битва за алюминий

Но главной болью Гусейнова были не крысы. Грызунов можно было загнать под плинтус или, на худой конец, поджарить электричеством.
Главным врагом Гуся был солдатский быт. — Слюшай, — шептал он по ночам, глядя в потолок, — сегодня опять пять ложек ушло. Пять!
Это же не ложки, это пальцы моей души, понимаешь? Солдат — он как сорока. Ему не надо кушать, ему надо, чтобы в тумбочке «люминий» лежал.
Зачем? Чтобы в каптерке тушенку холодную ковырять и чувствовать себя человеком. А я? Я перед зампотылом как голый стою!

Для Гуся каждая пропавшая ложка была личным оскорблением, актом дезертирства вверенного ему инвентаря. Раз в месяц он устраивал «шмон века».
Гусь врывался в расположение не с криком, а с пугающей тишиной. Он медленно шел вдоль строя, выбирая жертву по взгляду — обычно того,
кто начинал слишком усердно изучать рисунок на линолеуме. Прапорщик подходил к койке, внезапно хватался рукой за край матраса
и одним резким движением подкидывал его вверх, «встряхивая» всю конструкцию.

Если при этом на пол с сухим стуком вылетало что-то металлическое, Гусь замирал, переводя взор то на ложку, то на хозяина кровати.
В казарме наступала гробовая тишина. — Ты слышишь? — шептал он, указывая пальцем на звякнувшую об пол вещь.
— Слышишь, как она об этот грязный пол плачет? Ты зачем её, как заложницу, в матрас замуровал, э?
У «люминия», сынок, душа вольная, он в темноте и тесноте сидеть не может, он сам на свет просится...

У молодого бойца обычно окончательно сдавали нервы.
Не в силах тягаться с пронзительным взглядом прапорщика, солдат наклонялся и со словами «Бес попутал, товарищ прапорщик!»
протягивал находку хозяину столовой. Гусь принимал «беглянку», аккуратно обтирал её о штанину и смотрел на солдата глазами обманутой вдовы.
— Ложка должна жить в мойке, ложка должна видеть пар от каши. А ты её в пыль суешь… Попадешь ко мне в наряд — будешь картошку ногтями чистить!

Электролиз и Сабрина

Вернувшись в нашу каморку, он обычно переключал гнев на хвостатых жильцов.
— Крыса — это животное подлое. Она провод грызет, свет мигает, а я её воспитывать должен.
Воспитание по методу Гусейнова было радикальным. Когда лампа в комнате начинала судорожно моргать, сигнализируя о том,
что внизу кто-то перекусывает фазу, Гусь хватал чайник. — Сейчас мы им сделаем дискотеку! — объявлял он.

Зная, что непрерывная струя воды — отличный проводник, способный отправить его самого в полет до самой кухни, Гусь действовал как опытный сапер.
Он лил воду короткими, прерывистыми порциями, буквально выстреливая струйками прямо в нору. Внутри перекрытий раздавался сочный «бдыщ», летели искры,
свет гас окончательно, а снизу доносился негодующий писк поджаренных, но не сдавшихся грызунов. Гусь сиял.

Его кровать стояла под окном, а стена над ней представляла собой иконостас советского прапорщика эпохи заката.
Из-под слоя пыльного налета на нас взирали Дитер Болен, Томас Андерс и Саманта Фокс.
Сабрина в купальнике соседствовала с графиком наряда по кухне и плакатом «Правила мытья бачков», создавая в нашей каморке странный
эротико-хозяйственный диссонанс.

Чистота как приговор

Однажды после наряда Гусь решил заняться гигиеной. — Рубашка должен быть белым, как совесть, — наставительно произнес он, запихивая свое казенное
белье в эмалированный таз. Для пущего эффекта он добавил туда хлорки и какой-то ядовитый отбеливатель, который «достал по случаю».
Поставив таз на спиральную электроплитку, Гусейнов прилег «на минутку» под Самантой Фокс и мгновенно уснул.

Я, убаюканный гулом кухонных вытяжек и привычными мечтами о гражданке, тоже провалился в сон.
Проснулись мы от запаха, который не смог бы заглушить даже мокрый уголь Наумбурга.
Это был аромат химической атаки, перемешанный с гарью жареного хлопка. Вода выкипела. Белоснежная сорочка Гуся не просто высохла — она вступила
в термоядерную реакцию с дном таза, превратившись в хрустящий коричнево-синий артефакт, по форме напоминающий окаменевшего ската.

Гусь долго смотрел на результат своих трудов, почесывая затылок. — Слышь, — наконец выдал он, — зато теперь гладить не надо. Форму держит!
А если сверху китель надеть — вообще как бронежилет. Он попытался отодрать вещь, но та издала сухой треск, вырвав кусок эмали, и осталась верна
тазу навеки. Гусь вздохнул, достал из-под кровати заначенную вилку, задумчиво поковырял ею пригоревший рукав и произнес:
— Видишь? Металл — он надежный. Не то что эта тряпка.

Глядя на его борьбу с прижаренным рукавом, я в очередной раз убеждался: в этой армии можно было быть водолазом, не умея плавать, и начальником
столовой, не умея вскипятить воду. Мы были идеальными деталями механизма, который уже никуда не ехал, но продолжал громко лязгать шестеренками
и требовать свою порцию алюминиевых ложек. Именно на этой великой, почти сакральной любви прапорщика Гусейнова к столовым приборам и держались
последние остатки нашей империи.