Дезориентация - Жуковская больница

Иван моргнул, прогоняя остатки изумрудного марева. Золотистая тропа, озеро и существо с глазами-рожками рассыпались в пыль. Вместо солнечного жара долины — холодный свет люминесцентных ламп и резкий запах спирта.

Зрение подвело его: на долю секунды показалось, что у кровати стоит кто-то из его странного сна, но картинка качнулась, обрела резкость, и он увидел обычную врачебную маску и внимательные глаза женщины в белом халате.

— Ваня, вы меня слышите? — голос докторши звучал приглушённо.

— Где я?.. — еле слышно выдавил он. Горло саднило, словно он наглотался того самого озёрного песка.

— Вы в Жуковской больнице. Вам стало плохо дома, кто-то вызвал скорую, и вот вы здесь. Состояние у вас стабильное.

Иван попытался пошевелить рукой и почувствовал, как в вену входит игла капельницы. Реальность была тяжёлой и неповоротливой.

— Что со мной?

— У вас было кислородное голодание, причины пока не ясны, — докторша поправила капельницу. — Но нам удалось вас спасти. Мозг не пострадал, это чудо.

Ваня закрыл глаза. В памяти всплыл голос Алисы: «Слушаюсь». Он вспомнил, как вызывал помощь, проваливаясь в бред. Если бы не колонка, он бы так и остался лежать на той кровати, уплывая всё дальше в сторону зелёных существ и гор.

— Доктор, — позвал он, когда она уже собиралась уходить. — А как... как скорая попала в квартиру? Дверь же была закрыта.

Докторша остановилась у двери и обернулась:

— Сказали, что дверь была отперта. Будто вы ждали гостей.

Иван точно помнил, как запер замок на два оборота, вернувшись с работы. Он полез в карман больничной пижамы — пусто. Но на прикроватной тумбочке среди лекарств лежала его зажигалка, покрытая мелкой, едва заметной бирюзовой пылью.

Иван проспал почти сутки — без снов, без чаек и без зеленых существ. Когда слабость наконец отступила и дежурная медсестра разрешила ему потихоньку вставать, он, пошатываясь, отправился по длинному кафельному коридору в сторону туалета.

Больничные коридоры в Жуковском всегда выглядели уныло, но сейчас, в сумерках, они казались Ивану бесконечными тоннелями. Проходя мимо одной из палат, дверь в которую была слегка приоткрыта, он невольно замедлил шаг.

Внутри, на фоне окна, сидел странный пациент.

Он сидел на кровати спиной к двери, абсолютно неподвижно, в позе, которая заставила Ивана похолодеть — ладони были плотно прижаты к груди, точь-в-точь как у существа с горы. Но пугало не это. Из-под больничной койки пациента на линолеум сыпался мелкий золотистый песок, а на затылке незнакомца, прямо среди коротко стриженных волос, Иван разглядел два странных, пульсирующих бугорка, похожих на зарождающиеся рожки.

Пациент начал медленно поворачивать голову в сторону двери. Иван замер, боясь увидеть тот самый вертикальный глаз на груди или изумрудную кожу.

— Иван, — раздался тихий, шелестящий голос из палаты. — Ты забыл в лодке свою кружку.

Иван почувствовал, как ноги снова становятся ватными, а в коридоре подозрительно запахло озоном.

Иван не стал дожидаться, пока незнакомец повернёт голову до конца. Сердце заколотилось о рёбра, а в висках снова застучала та самая пульсация, как в начале его «путешествия». Не оборачиваясь и почти не дыша, он как можно быстрее пошёл в сторону своей палаты, стараясь не сорваться на бег, чтобы не привлечь внимания медсестёр.

Заскочив в свою комнату, он плотно прикрыл дверь и прижался к ней спиной. Тяжело дыша, Ваня посмотрел на тумбочку. Зажигалка всё так же лежала на месте, но теперь она казалась ему не спасительным артефактом, а маяком, по которому его нашли в этом мире.

— Это просто галлюцинации, — шептал он себе, впиваясь ногтями в ладони. — Последствия гипоксии. Мозг дорисовывает образы.

Он залез под одеяло и накрылся с головой, надеясь, что реальность больничных стен победит этот бред.

Под одеялом Ивана трясло так, что кровать мелко вибрировала, ударяясь ножками о линолеум. Он зажмурился, вжимаясь лицом в жёсткую больничную подушку, пытаясь вытеснить из памяти и золотистый песок, и шелестящий голос соседа. Но тишина палаты вдруг лопнула.

Сначала ему показалось, что это плачет ребёнок в коридоре. Но звук доносился не снаружи — он рождался прямо в углах комнаты:

— И коль будет угодно Тебе распорядиться телом моим... — голос нарастал, заполняя пространство между кроватью и потолком. — ...этим одеянием ветхим, так, что оставишь его мне и дальше стану носить его в мире сем...

Иван затаил дыхание. Ему почудилось, что само время в палате замедлилось. Каждое слово отдавалось в груди металлическим звоном.

— ...или же совлечешь его с меня и уберешь в общий шкаф — в могилу... — на последнем слове эхо дрогнуло и рассыпалось коротким электронным треском.

Иван резко откинул одеяло, задыхаясь. В палате было пусто. Запах озона сменился запахом старой бумаги и воска.

Он посмотрел на дверь: в щели под ней больше не было видно света коридора. Там, за порогом, переливалось то самое изумрудное сияние, которое он видел на вершине горы. А на тумбочке, рядом с зажигалкой, теперь стояла та самая домашняя кружка, из которой всё ещё шёл едва заметный, тёплый парок.

— Это не больница, — осознал Иван, чувствуя, как реальность окончательно рвётся по швам.