Мальчик

Здесь собраны все главы.
Приятного чтения.

***

Глава 1

Шурупова повернула ключ и покосилась на соседскую дверь. Та обросла уведомлениями, воткнутыми в глазастую щель. Сама же дверь, казалось, держится на соплях. Какой-то навесной, словно игрушечка, мини-замочек и пара корявых, раздолбанных отверстий внутренних замков. Несколько раз Шурупова пристраивала окулюс к дверному проёму, желая разглядеть мало-мальски обстановку заброшенного жилища, но так толком ничего и не развидела. Иногда к двери приходили неизвестные женщины и тогда из щели топорщился новый сложенный надвое листок бумаги или скрученный трубочкой.

Мёртвая квартира, на которой заканчивался подъезд, представлялась Шуруповой порталом в другое измерение, этаким тринадцатым сектором на часовом циферблате. Будучи склонной рисовать цветастые фантазии невиданных миров, она воображала, что их с мужем обжитое и очень даже симпатичное пространство есть ничто иное как замок или могучая башня на самом краю сочного зелёного мыса, за которым простирается морщинистое море. А старая соседская квартира - это обрыв, пропасть, граница, за которой ничего нет, тьма, пустотность. Вроде бы физически она есть, но в то же самое время её не существует.
Никогда она не пыталась набросать образы жильцов, некогда заселявших этот ныне запустелый угол. Муж порой говорил, что отсутствие соседей с этой стороны даже к лучшему. Учитывая потрясающую слышимость этажом ниже, можно было и на самом деле поблагодарить некие силы за малую милость в виде безобидной заброшки. И всё же всякий раз, подходя к своей квартирке, Шурупова бросала взгляд на покоцанную замызганную дверь, утратившую первозданную черноту дерматина, - ей казалось, что однажды, по ту сторону проявится некто, кто испугает её своим внезапным появлением.

- Двадцать котлет вышло, - констатировал супруг, вытирая пот со лба кухонным полотенцем. - Жарить, не пережарить. Неделю есть будем.

- Угу.

Шурупова тем временем зависала на маркетплейсе в поисках летнего платья. Разногласия в отзывах покупателей грозили оставить её без шафранового одеяния с длинным рукавом в мелкий бордовый цветочек. Да и "жаба' немилосердно намекала на завышенную стоимость.

- Я пожарю, - очнулась она, отложив телефон в сторону, маркетинговый спрут слегка подотпустил свою жертву.

"Зачем нам столько котлет", подумала она про себя.

На утро взору Шуруповой предстала ранняя весна. Столь безобразная, как сухие старые обои, ободранные спустя много лет, местами лохматящиеся, картина мира отслаивалась от почившей зимы и настойчиво просила яркого ремонта - хотя бы скорейшего окраса в зелёный ёжик первой травы. В пакете приютилась цветная капуста, всем своим видом напоминавшая запасной мозг, ведёрко квашеной для борща и около килограмма деревенского творога.

Медленно и медитативно сканировать рыночные прилавки было одним из удовольствий практичной и хозяйственной Шуруповой. Также тщательно она изучала ассортимент онлайн-магазинов, куда наведывалась намного чаще, чем к деревенским торговцам, и практически никогда не ошибалась в выборе товаров. Во всяком случае, она сама могла припомнить лишь единственный случай отказа от товара и то не по своей вине, когда в пути разбилась плохо упакованная банка с мёдом.

Два месяца назад маленькая и кругленькая сорокалетняя женщина вышла замуж за капитана речного флота Валерия Аркадьевича Шурупова. Этому предшествовал долгий и утомительный переезд из уральской деревни Брюхановки почти в центр страны.
А ещё раньше их скоропалительное знакомство на кулинарном форуме, где в одной из веток отчаянно сражались фанаты селёдки под шубой. Разбившись на два лагеря, первые отстаивали замену репчатого лука в салате на свежее яблочко, а вторые  соответственно, защищали честь луковых головок. Лена Блинохватова, под ником "talkушка",  не стала примыкать ни к тем, ни к другим, а заняла позицию стороннего наблюдателя. Своего будущего супруга она подсмотрела случайно, когда тот выкатил на суд публики рецепт сырников. Шурупов оказался вдовцом, а Лена ему приглянулась сразу, несмотря на свои два фиаско в браке. "Значит и третьей попытке быть", рассудила она, когда Валерий предложил ей руку и сердце, а утром потчевал её овсянкой с топлёным маслом. Это было в первый приезд, тогда Шурупов позвал её погостить, разведать обстановку, а заодно и посмотреть друг на друга живьём после онлайн знакомства.

До встречи с высоким и статным красавцем Валерием, Лена почти двадцать лет прожила в маленькой провинции, развелась со вторым мужем, таксистом Лёней, и вернулась в Брюхановку к родителям. Вскоре те отошли в мир иной, а ей остался дом-особняк и около пятнадцати гектаров сельхозугодий. К счастью, это наследство она быстро распродала и с лёгкой душой, резко, прямо как сквозняк, рванула к своему счастью за тысячи километров. Поэтому считать её сельчанкой можно было с большой натяжкой. Пусть всем своим видом она походила на крепкую хозяйственницу, душой же тяготела к тонким материям и мирам, просто возня на кухне и с цветочными горшками несколько заземляли её стремящийся за пределы вселенной дух.

- Валер, а кто там раньше жил? - вопрос настиг Шурупову во время отдыха после сытного ужина, когда они совсем по-тюленьи лежали на кровати, уткнувшись в гаджеты.

- Где? - муж отвлёкся от телефона.

- Ну, в соседях, рядом с нами, - не отрываясь от экрана, уточнила Лена.

- А, в этой что ли, в 179?

- Ну...

- Ты знаешь, там какая-то странная история. Я даже толком и не знаю. Хоть и соседи. Там баба Аня жила. Глухая. У неё была дочь, Танька, кажется, звали. Как-то у этой Таньки жизнь не сложилась, это мне мать рассказывала. То ли мужик её обманул, то ли она ушла от него. В общем, у Таньки родился Славка. И они жили все вместе в этой квартире. Потом резко Танька стала какая-то не в себе и пацана стало не видно. Расспрашивать вроде неудобно. Просто стало заметно, что Танька зачахла, вся высохла, даже почернела. Ну, а потом незаметно все исчезли. И раз, никто про них ничего не знает.

- Как так?

- Ну, вот так.

- А с мальчиком что всё-таки стало?

- Да кто ж его знает... Говорили, что Танька однажды пошла с ним на ярмарку и там его потеряла. Вроде бы даже в органы обращалась, но не нашли. Да и объявления тогда не клеили, как сейчас. Потом кто-то говорил, что Славка умер от рака. Просто Танька решила ото всех скрыть, ну, и очумела с горя. Они с бабой Аней очень замкнуто жили, ни с кем почти не общались. Говорили, что запилась в итоге Танька, а баба Аня лет до девяносто прожила, но уже не здесь, а в доме престарелых.

- Ужас какой, - Лена попыталась представить услышанное в картинках.

- Да, - протянул Шурупов. - Я и говорю, мутная история.

Жена промолчала и даже не продолжила разорять семейную кубышку беспощадным онлайн шоппингом. Она просто залезла под одеяло и отвернулась. За окном забарабанил робкий мартовский дождь, а рядом с кроватью, на пуфике примостился и затарахтел чёрный кот Алёша. Шурупова ожидала, что ночью её посетят беспокойные, мрачные сны на фоне мужниного рассказа о загадочных соседях, но вместо людей она увидела медведя на цепи у толстого и огромного дерева, совсем как пушкинский дуб. Только вместо кота и на земле, а не среди ветвей, расположился косолапый.
Странный сон запечатлел себя лишь этим полуярким обрывком.
Утром нужно было идти на диспансеризацию. В это время Шурупов уже ехал на утренней и слишком ранней электричке на встречу к своим приятелям по флоту в дачный посёлок Овсянка.
Лена, как обычно, замкнула квартиру и обернулась, чтобы идти к лифту. На лестничной площадке стоял мальчик лет пяти. Большие и очень тёмные глаза контрастировали с рыжими волосами. Малой был одет в летнюю голубую рубашку и спортивные синие штаны с белыми полосками по бокам. На ногах она успела разглядеть серые сандалии поверх белых носков.

- Тёть, у тебя же есть котлеты? - спросил ребёнок.

Шурупова не сразу сообразила, что происходит и смогла лишь выдавить из себя "да", кивнув головой.

- Дай, а то мамка домой не пустит, - сказал мальчик.

Шурупова расстегнула молнию на куртке, ощутив внезапную духоту и желание продышаться.

- Д-д-да, да, сейчас, - заикаясь и теребя в руке связку ключей, Лена принялась отмыкать дверь.

- Да ты не торопись. Я подожду, - ребёнок сунул руки в карманы и остался на том же месте, где и стоял.

Шурупова скрылась в прихожей, не стала включать свет и прошла на кухню.


Глава 2

Ялочка была чисто ягнёночек. Сиреневая кожица, прозрачный перламутр и выбеленные солнцем завитки. Изначально солома, а потом, будто ночь провела на каральках с бумажками, белыми колечками пошла, раскудрилась мелко-мелко; так и грудь оттопырилась. Сидела на кровати, помнится, и смотрела на коралловые сосцы, представляла, что внутри неё поселился розовый куст, разросся так, что продырявил в двух местах кожистый склеп. Расцвела, стало быть, девка.

"Худой мрамор с голубыми прожилками", говорил ей Черкасов, разливая портвейн в мутные гранёные стаканы с разноцветными отпечатками пальцев. Чистой посуды у ремесленника не водилось. Чтобы как-то раскрепостить натурщицу, плеснул немного белого массандровского. Ну, а где чуток, там и вся бутылка.
Ялка сама припёрлась, да не одна, а с питьём.

- Нарисуешь меня, Касой? - спросила она, пока они сидели на гнилой скамейке рядом с таким же забором. Стояло душное лето, июль, правда, к вечеру от оврагов тянуло холодом и сыростью. А дом Черкасова или, как его в деревне звали, Касого, завалился на отшибе. Вечерело, Ялка натянула на  колени серую вязаную кофту.

- Голую. Нарисуешь? - выговорила она в узорчатый густой дым. Касой курил крепкий самосад.

- Дура, вот дура. Брысь домой. Околела уже, - сплюнул и прищурился.

Ялка насупилась, сдвинула брови и уткнулась подбородком в острые коленки.

Касой стрельнул пальцами, пульнул остаток козьей ножки в заросли крапивы. Мутные голубоватые глаза из-под мохнатых чёрных бровей уставились на Ялку.

- Дуешься что ли?

Ялка вздохнула.

- Мдя, - крякнул Касой. - И что тебе не живётся спокойно?

- А что такого? - вдруг встрепенулась Ялка. - Всяко лучше, чем в старом клубе пиво с этими дебилами бухать, да трахаться в логу. С бабкой скучно дома, не поговоришь, батя вон был, да сплыл. Сам знаешь. В интернете сидеть? Кругом одни дебилы. Вот с тобой интересно, у тебя. Ты иконы пишешь. Много не говоришь, только пьяный когда. Весёлый становишься. Я же знаю, ты хороший. Нарисуй, а?

- Нет! - рявкнул Касой. - Брысь пошла!

- Да пошёл ты сам! - Ялка дёрнулась, соскочила с лавки, показала Касому средний палец и побежала к себе.

- Опять у Касого отиралась? - привстав с продавленно дивана спросила тучная и сонная Ефросинья, когда послышался голос скрипучей двери в сенях, потом бряцнули ковшик и крышка у бака с водой. Ялка жадно пила.

- Тебе-то ещё что? Спи уже! - огрызнулась она из кухни. - Не принесла я в подоле, не принесла! До самой смерти грызть меня будешь?

Ефросинья отвернулась к стене, где висел плешивый ковёр с медведями, жалкое текстильное подражание шишкинскому шедевру. Часы, будто запинаясь, шагали в глубокую ночь.
"Отец бы сейчас отходил ремнём, да прибрался рано", подумала она, но уже не стала отчитывать внучку, а только вспомнила, как Ялка стояла на пороге летней кухни и смотрела на отцовские болтающиеся ноги. Ефросинья сначала себе припечатала рот ладонью, а вторую опустила Ялке на глаза, прихватив и нос со ртом, - большая бабкина рука, лишила её воздуха, что Ялке пришлось взбрыкнуть. Высвободившись она побежала в берёзовый лог, не замечая ни пучки, ни крапиву.
"Папка! Папка! Папка!", кричала она на бегу. Нашлась беглая по утру в рыбацкой лодке, в восьми километрах от деревни, аккурат на берегу Капризного моря, так местные называли Каево водохранилище. Потом начался жар, Ефросинья отвела её к Антонине, хромой бабке, жившей в самом конце улицы. Антонина заставила пить воду из поллитровой банки, апосля плевала в лицо, била яйцо над головой, читала молитвы, да шепотки. Уверяла, что ссаться от испуга Ялка не будет, но и ничего другого, более утешительного не обещала. Лихоманка присвоила себе Ялку на три дня.
Очнулась она молча и молчала ещё месяц. Ефросинья к ней не лезла и к Антонине больше не водила. Лишь заметила, что Ялкин бледный прямой волос зазмеился разом, а карие глаза превратились в переспелые черешни. Стало страшно в них прямо смотреть. Девочка была плоской, как доска, внутри которой уже копилась и вызревала губительная лава, огонь впалого молочного живота рвался наружу, в зрачках играли искры, а изредка извлекающий слова рот был готов к самым рабочим заклятиям. Ефросинья побаивалась Ялку, понимая, как зреет неотвратимое, и всё же отваживалась иногда вставить хоть какие-то костыли в упущенное воспитание, как в тот вечер, когда внучка вернулась домой затемно.

Ялочка пропустила между ног руку, тонкую, словно молодой румяный побег,  обжала теплую ветку со всей силы горячими после бега бедрами, выдохнула и представила свой первый раз, страшный и страшно влекущий её чёрную нутряную яму в неизвестную влажную и парную пропасть. Таким паром и туманом дышали внутренности только что забитого скота и слитая в таз кровь. Она смотрела на остекленевшие бычьи глаза и вялый язык из-под седых жердей скотного двора, где ещё недавно копыта месили тёплое, чуть ли не горячее дерьмо, а сено горело чем-то острым, чрезмерно жёстким, пахучим, перемешиваясь с облаком свежего молока, и в этой мешанине запахов с жужжанием мух и слепней, она погружалась в сырой колодец ночи, как ведьма, чей век уже истёк, час пробил, а смерть где-то подзадержалась в пути и никак за ней не придёт; тогда ей казалось, что в её стебельчатом гибком теле живёт столетняя коряга, она же проклятая кем-то или чем-то душа, расцарапывающая её до крови и жара в груди, чтобы розовый куст попустился алым.

***

- Ну, и как тебе муж? - спросил мальчик,  откусывая котлету.

Шурупова только сейчас заметила у него грязь под ногтями и ссадину на подбородке.

- Да, ничего. Нормально, - подыскивая слова, она пыталась привести мысли к единому знаменателю из того, что казалось ей кажется и из того, что происходит на самом деле.

- Нормально значит? Ну, ладно, - забивая рот, пацан ломал вторую котлету прямо на лестнице.

- А котлеты как? Нравится, смотрю?

- Да, нормально. Сойдёт.

- Ага. Ну, ладно.

Шумно и внезапно лязгнул лифт. Из кабины вышел мужчина. Кажется, его звали Юрой. Явление соседа из противоположного крыла ознаменовалось тьмой. Лампа в коридоре бзыкнула и погасла, а когда сосед обернулся в сторону Шуруповой, то увидел её с кастрюлей в одной руке и с котлетой в другой.

- А, - ухмыльнулся Юрик, - так это вы во дворе псов подкармливаете? А потом они проходу не дают.

- Я? - указывая на себя котлетой переспросила Шурупова. - Да, я... Да, вы меня не так поняли. Тут мальчик... Сосед, наверное...

- Какой ещё мальчик? - начал надвигаться Юрик. - Детей бы пожалели. Дети же страдают от этих тварей.

- Да вы меня не поняли, - продолжала защищаться Шурупова. - Муж уехал, а я... А я вот котлеты испортила, наверное. Пойду выброшу.

- Дурдом, а не подъезд, - пробурчала удаляющаяся спина Юрика.

И чтобы как-то успокоиться, Шурупова откусила котлету.
"Мясо, как мясо. Ничего особенного", подумала она и посмотрела на дверь заброшенной квартиры. Ей показалось, что за щелью включился свет и даже заиграла тихонько музыка, может быть, радио или что-то по телевизору. Шурупова наклонилась к замочной скважине, как изнутри резко и бойко повернулся ключ, да так, словно кто-то захотел проткнуть ей глаз.


Глава 3

- Лена! Лена! Ты слышишь меня, Лена? - кричал, как из пропасти, Шурупов и даже пытался дуть в телефон, чтобы улучшить слышимость. - Лена?

- Да, слышу я, слышу, - устало ответила жена.

- Слава богу, Лена, ты меня слышишь. Здесь связи нет. Я добрался, у меня всё хорошо. Только тут страшная непогода, Лена. Гроза, дождина, связь то появляется, то пропадает. Мрак, в общем. Поэтому я могу не дозвониться или ты можешь не дозвониться. Фу-фу... Слышишь меня, Лена? Фу-фу!!!

- Валера, у меня всё хорошо. Ну, надеюсь, что всё хорошо. Возвращайся скорее, я ску... Чаю, - произнесла Шурупова, услышав гудки.

Хоть муж и отпросился у неё на пару дней погудеть с товарищами, становилось ясным, что может зависнуть и на всю неделю. Овсянка слыла богом забытой деревней, куда редко кто наведывался, как раз в целях затеряться подальше от цивилизации, Электричка ходила мимо раз в три дня. Автобусы и вовсе не посещали эту тьму таракань. Поэтому шансов добраться и выбраться было ничтожно мало. Но Шурупова и его приятелей это не то, что бы не пугало, но даже подзадоривало. Ведь раскинувшаяся глушь возвращала их в лоно матери-природы, сбивала всю лишнюю чешую долга и обязанностей, которые оставались далеко там, дома или на работе, а здесь были только трава по пояс, речка, озерцо, развалившиеся деревенские домишки, поросшие крапивой, лишайниками, да мхом. Здесь было что-то из детства с его парным молоком и босыми ногами, ледяной водой из колодца и тёплого, напревшего сена. В конце концов, были воспоминания о первой влюблённости, клубнике, горящей под солнцем, и прозрачном девичьем платье, намокшем от воды, куда бросались с горяча охладиться в самый зной.

"Какая к чёрту гроза?", внезапно подумала Лена, вглядываясь в экран телефона. "Ну, ладно, ещё в конце апреля, в начале мая, но сейчас март... Может быть, просто снег с дождём, такое бывает". Она потянулась, оставаясь в постели, зевнула и удалилась в ту часть своей тихой и неприметной жизни, где, ей казалось, начало происходить что-то непонятное, а потому страшно интересное. Её влекла та самая замочная скважина, отверстие, приносившее в последний раз таинственные и странные звуки из пустой квартиры. Она вспомнила мальчика, с аппетитом голодного котёнка жующего котлету. Так и не спросила, как его зовут. Надо обязательно поинтересоваться в следующий раз, когда он появится. А он ведь придёт. А если не придёт? Ну, мало ли что? Да, нет, прибежит. Что там за мать, интересно, если ребёнок ходит и побирается по подъездам? А этот сосед, какой-то совсем неадекватный, почему она раньше с ним не пересекалась, только сейчас нарисовался? Ещё лампа в подъезде погасла. Вот лучше бы лампу заменил, мужик ещё называется, вместо того, чтобы связываться с соседкой, которая вообще не при чём. Привязался же, - мысли наслаивались одна на другую, как липнет снег к маленькому, с ладошку шарику, а потом он превращается в огромный, неповоротливый снежный ком.
Шурупова взяла с прикроватной тумбочки телефон, чтобы перезвонить мужу, авось, дозвонится и удастся нормально поговорить. Сначала была тишина, а потом ожидаемо, (хотя почему это ожидаемо?), голос внутри гаджета сказал, "абонент недоступен, пожалуйста, перезвоните позже". Шурупова никогда не сдавалась, будучи очень упёртой и терпеливой женщиной,  привыкла добиваться желаемого и потому шла, пусть и с бараньим настырством, но до конца. Она снова ткнула на контакт "муж" и вслушалась в пустоту устанавливаемой связи.

- Алло, - сказала она зачем-то, когда не услышала привычного голоса "абонент сейчас недоступен". - Алло.

- Да, алле-алле, тёть, до тебя не дозвониться, - голос напомнил ей того самого безымянного мальчика.

Шурупова вперилась в телефон, не понимая, что происходит и кто говорит. Надо было быстро соображать, поэтому она решила говорить сама и срочно.

- Это я, вообще-то, звоню. Вы кто? Я мужу звоню. Он рядом? Дайте ему трубку, мне нужно с ним поговорить! - выпалив, она замолчала.

- Тут нет никого. Это я вам не мог дозвониться, - спокойно ответил ребёнок.

- Подожди. Давай разберёмся, - сильнее прижимая трубку к уху, заговорила Шурупова. - Как тебя зовут и куда, кому ты звонишь? Не молчи, не клади трубку. Ты из Овсянки?

- Не знаю я никакой Овсянки. Вообще, я пошутил, - мальчик резко рассмеялся, да, так, что его смех раскатисто отразился на стороне Шуруповой, будто дав ей по уху. Пошли нудные, повторяющиеся гудки, а потом затрезвонил домофон. Лена ринулась к входной двери, и не спросив кто там, нажала на кнопку, потом открыла входную дверь и увидела, что дверь соседской квартиры приоткрыта.
Шурупова, как была в нежно-розовой пижаме с трогательной аппликацией медведя на кармане, и лохматых тапочках под стать ночному костюму, так и решила наведаться в неизвестность в таком домашнем, но вполне презентабельном виде.

- Есть кто? - робко поинтересовалась она и на всякий случай постучала костяшками пальцев о косяк.

Не дождавшись ответа, Лена переступила соседский порог и оказалась в коридоре, заставленном деревяшками, какими-то рамами, банками с краской, бутылями и ветошью. Посреди этой неприглядной захламлённости практически царственно красовался большой рюкзак, старый и потёртый, сделанный ещё неизвестно в какие годы, из грубого брезента. Пока её взгляд оставался прилипшим к деталям странноватого жилища, входная дверь за спиной со всей силы рванула и хлопнула.

- Опять сквозняк, - проскрипел откуда-то изнутри мужской голос, а потом утративший лоск паркет принёс медленные, но не тяжёлые шаги и худощавую фигуру косматого незнакомца в замызганной футболке и перестиранных на сто рядов джинсах, которые, казалось, должны вот-вот рассыпаться. Большие ступни и большие пальцы - это первое, что разглядела Шурупова.

- Васька! Ты что ли опять балуешь? - рявкнул куда-то мимо неё человек.

И тогда Лена поняла, что он её не замечает. Она осторожно приблизилась к мужчине, провела рукой перед его лицом, но он никак не отреагировал, словно между ними оставалась невидимая толстая плёнка.

- Я соседка ваша, - проговорила она.
Но мужчина лишь протянул руку к двери, сквозь саму Шурупову, будто она бестелесная, нажал на ручку, выглянул за дверь, никого там не нашёл, замкнул её и пошёл обратно в комнаты.

Лена осталась на месте, не решилась пойти за ним. Единственное, на что ей пока хватило наглости и смелости, чему она потом удивилась, это подойти к закрытому серой тряпкой квадрату. Она стянула ткань и увидела поразившую её своим светом картину, изображение тоненькой, чуть ли не прозрачной девичьей фигуры, растворённой в каком-то нереальном, слепящем молоке света. Внизу стояла подпись "Черкасов".

Пару секунд и дверь за спиной зашумела, повернулся ключ. Сбрасывая на ходу сандалии, в коридор влетел мальчик. Тот самый, которого она встретила на лестничной клетке. Пацан пнул рюкзак и побежал искать того, кто, вероятно, был бы рад с ним повидаться.

- Васька! Ну, ты вымахал!

Шурупова всё же отважилась пойти на голоса, а когда встала на пороге из общего коридора в зал, то увидела, как косматый мужчина огромной и натруженной рукой дотронулся до мальчишеской макушки.

- Ты приехал! Наконец-то, - прижимаясь к мужчине, произнёс ребёнок.

- Да, что со мной будет-то?! - произнёс тот.

- Тебе пора уходить. Ты и так тут разгулялась. Хватит с тебя, - строго сказал мальчик.

- С кем это ты разговариваешь? - мужчина посмотрел в сторону Шуруповой.

- Да ходит тут одна. Всё что-то высматривает, выискивает, интересно ей, - посетовал малой.

- И давно ходит?

- Не то что бы очень. Но иногда бесит.

Шурупова подумала, что теперь её видят все, и надо скорее бежать из загадочной квартиры. К тому же она посчитала всё происходящее дурным утренним сном. А выход оттуда один - проснуться и забыть увиденное, как можно быстрее.

- Ничего, разберёмся, - успокоил пацана новоявленный сосед.

Лена метнулась к выходу, а когда открыла дверь, то увидела на лестнице мальчика. Он как раз подходил к квартире Шуруповой со стороны лифта. Увидев выходящую из заброшенной квартиры испуганную женщину в пижаме, ребёнок, не мешкая спросил:

- Что вы там делаете? Вам же туда нельзя.


Глава 4

— Мужики, а кто помнит Касого?—  водка зажурчала по стопкам, а Костин взгляд бегло проскользил по лицам товарищей.

— Это художник, что ли? —  жуя луковое перо, уточнил Мишка.

— Ага.

— Да что его помнить? Вон он, как жил, так и живёт себе в своей избушке на курьих ножках, — Мишка потянулся за салом.

— Да, ладно. Ему уже тогда было лет пятьдесят. Это сколько ему сейчас? Лет сто? Да не, не может быть? — Костя поднял стопарик. — Хорошая банька вчера была. Давайте, пацаны.

— Да, недурственно отдохнули, - опрокинув, Шурупов довольно хрюкнул.

— А ты, Валера, его знал?

—  Не доводилось пересекаться. Но наслышан. А что ты вспомнил вдруг про него?

— Да так, просто. Всегда было интересно, что там на уме, в голове у этих самых художников. Он же этот, как его, местная легенда. Нелюдимый. Живёт в какой-то хибаре, без семьи, ни с кем не общается. На что он там живёт? Неужто так можно прожить, рисуя что-то там. Бабка моя вообще говорила, что он колдун местный. Баба Вера, ну, та, что с Антонихой дружила, помнишь, Миха? Так она говорила, что его цыгане в детстве украли. И он с ними полстраны объездил, пока тут не очутился. Вроде как сбежал, а кто его здесь приютил, я теперь и не вспомню.

— Так вроде Ефросинья, её семья его и взяла к себе.

— У неё уже сын был - Толян, он ещё потом того, ну, короче, что-то он там с бабой своей не поделил, ну, и, в общем, нашли его в петле.

Мишка и Костя замолчали, Шурупов потянулся к бутылке, чтобы начислить по-новой.

— Что-то вы тему какую-то выбрали, парни, совсем не праздничную. Сдался вам этот Касой. Ну, живёт и пусть дальше живёт. Кто тут остался-то в этой дыре? Считай, никого. А ежели у человека здоровье есть, силы есть, чтобы как-то выживать в наши дни, так за него порадоваться надо. И выпить!

— Так мы что, мы ж не против. Давайте выпьем. Может, ещё и в гости сходим, вдруг чем помочь надо. По хозяйству, - Костик внезапно взбодрился.

— Вот это правильно, — поддержал Мишка. — Хотя не уверен, что у него там хозяйство. Крапива, да лебеда по пояс, наверное, как и везде. Но, если крышу чинить, я не полезу. Сами, без меня.

— Ему тогда лет тридцать было, от силы. Он просто выглядел плохо, пил много, курил. Поэтому казалось, что он старик уже, —  Мишка решил вернуться к теме. — Косматый, не стриженый. А мы что? Мы же совсем соплячьё, нам и казалось, что он взрослый, старый. А на самом деле, ну, что такое тридцать лет? Особенно сейчас. Тогда вон родители в тридцать лет уже были ого-го какие зрелые.

— Да, была деревня, да сплыла, — Костя отправил в рот смоченный в растительном масле кусочек хлеба на вилке. На столе ещё оставалось немного водки, красивого полосатого сала, селёдки в пластиковой плошке, золотистой жареной картошки в тяжёлой чугунной сковороде на деревянной досточке вместо подставки, яркими штрихами оживлял весь этот натюрморт зелёный лук.

— Да какая деревня? — встрепенулся Мишка. — Деревня ещё тогда, в те годы уже загибалась. Дачники какие-то ещё строились потихоньку, чисто по-соседски. Были новоделы, ещё как-то жили. А потом после пожара, может и правда поджог был какой, дачники всё побросали, а деревенские кто как мог, старожилы, как этот Касой, они тут повымерли потихоньку. Просто уже не разобрать было где халупы древние от старой деревни, а где дачный аппендикс. Всё едино поросло, заброшено.

— Кто курить? — спросил Шурупов.

— Дыми здесь. Там поди холодина,  — предложил Костя.

— Не, не люблю, когда в избе воняет.

— Ну, пошли, я с тобой, - лениво Мишка выбрался из-за стола, набросил старый ватник, протянул Шурупову такой же со скамьи. Оба заскрипели досками, выходя в сенки. Костя тоже поднялся, чтобы пошурудить в печке. День обещал быть холодным и ветреным. Изба, в которой они обычно останавливались, была единственной более-менее сохранившейся на всю деревню. Побелка внутри уже успела потрескаться и местами отвалилась, проводка совсем иссохла, но лампочка в большой комнате ещё теплилась.

— Ну, а Ялочку ты хоть помнишь? — прикуривая сигарету у Шурупова, спросил Миха.

— Ялочку помню. Кто ж не знал Ялочку? Где она, кстати, куда пропала потом?

— Помнишь, как она всё за Касым бегала? От Фроськи, от бабки, ругулярно ремня получала.

— За что?

— За то, что Фроська боялась, как бы чего не случилось с ней, чтобы не обрюхатил кто. Она же ни на кого из своих не походила, как белая ворона. Я помню, мы маленькие бегали к речке смотреть, как она купается. Место было такое вон там, небольшой мысок и камыши, заросли такие, не пробраться, так просто к воде не подойти. И она вечером любила туда ходить. Голая купалась, совсем без одежды. Ну, чисто русалка. А мы нарочно ещё возьмём да камень бросим в заросли. Она услышит, обернётся, как зыркнет глазищами своими, как углями, аж не по себе. Мы визжим от страха, она хохочет. Вот так и бегали вечерами. А потом она искупается, и к Касому на отшиб в гости, до ночи сидят на завалинке. О чём они только говорили, неизвестно. Мы всё ждали, когда он её домой к себе позовёт, но они никогда не скрывались, а до темна сидели и говорили или просто молчали.

— Само место помню. И Ялку помню, - затянулся Валера.

***

Очнулась Лена дома, входная дверь была заперта, с той стороны, то есть на площадке было тихо. Аккуратно, стараясь не производить шума, она выглянула за дверь. Выскользнула и быстро дёрнула дверную ручку соседской квартиры, чтобы убедиться, что та закрыта. Так оно и оказалось. Выдохнув, Шурупова вернулась в кровать. За окном уже с утра царила мрачная мартовская безысходность, когда кроме седой берёзы и клочковатых облаков с полуоблезлыми многоэтажками глазам зацепиться не за что, а солнце не спешит выдавить из себя хотя бы каплю жизнеутверждающего и спасительного сока.

Набрала в поисковике «Черкасов», загрузилось всё, что угодно, страницы соцсетей и биографии однофамильцев, но художника среди них не было. Перед глазами всё ещё стоял ослепляющий светом холст. Потом она ощутила жар и лёгкую ломоту в теле. «Неужели заболела? Этого ещё не хватало». Она снова набрала мужа, но получила всё тот же ответ про недоступного абонента. Совершенно ничего не хотелось делать. И тогда, словно ведомая каким-то внутренним голосом или неизвестной силой, Шурупова вылезла из постели и прошла к шкафу, где наряду с книгами хранились старые семейные фотоальбомы. Взяв первый попавшийся, толстый, в неприметной серой, потёртой обложке, она раскрыла его почти в самом конце и наткнулась на несколько неприбранных, не оформленных в рамки чёрно-белых фотографий. Не особо разглядывая каждый снимок, она остановилась на единственном кадре, в который попала белобрысая худенькая девушка, с едва заметной ухмылкой вместо улыбки. Она обернулась, будто шла куда-то в тот момент, когда её и щелкнули. Больше всего Шурупову поразили её чёрные, огромные глаза, так жёстко контрастирующие с белыми вьющимися волосами и светлой кожей. А чуть поодаль на тропинке, с велосипедом стоял мальчик, лет четырнадцати. Это был её будущий муж, Валера. Он смотрел на девушку так, как если бы она была неземным существом, чем-то ранее невиданным, настолько удивительно красивым созданием, что ради неё можно было бросить, уронить любимый велик, и стоять столбиком, замерев от восхищения. Лена перевернула фотокарточку и прочла на обратной стороне «Малышу на вечную, долгую память. Твоя любимая Я. Овсянка 19…». Чернила были размыты.

Она вспомнила, что эта же девушка была на картине, которую она успела мельком рассмотреть в соседской прихожей и очень хорошо её запомнила. Но пока у неё не получалось понять и связать все кусочки этого странноватого пазла в один узор. Первое, что она тут же отмела, как самое дешёвое и надуманное подозрение — это поездка мужа в ту самую Овсянку к этой женщине. Кто она? Родственница? Первая любовь? Тайная страсть? Чушь собачья. Чтобы её Валера опустился до какой-то интрижки на стороне, выдумав встречу с друзьями, а сам бы в это время крутил шашни. Нет, об этом даже не хотелось и думать. Любит он только её и точка. Кто эта Я? Откуда она вообще свалилась на их голову? Почему раньше она не спрашивала его о бывших или не интересовалась его семейной историей? Как часто в последнее время он ездил в Овсянку? Какого чёрта он там забыл и когда уже ответит на все её звонки? Что происходит? Когда она успела что-то упустить из виду? Она что, так сильно его контролировала или вмешивалась в его жизнь, что он захотел хотя бы на время отдохнуть от неё? Задушила своей заботой? Друзья-приятели, не сильно-то он без них тосковал или созванивался. Сейчас она накрутит себя до такой степени, что придётся самой ехать в эту запенду. За ней не заржавеет. Ах, да. Гроза, непогода, в марте. Ну, точно! Сразу можно было догадаться. Отключил телефон, специально, чтоб не беспокоили. И что теперь? Шурупова потрогала обручальное кольцо, оно плотно сидело на пальце, заметила, что ногти уже изрядно подзабыли про салонный маникюр. Потом, что вполне было логично, присмотрелась к отражению в зеркале, подтянув живот и приподняв подбородок, насчитала всего пару-тройку новых седых волос и отметила, что морщин на лице хотя бы не прибавилось, потом перевела взгляд на свадебную фотографию и уселась на край кровати.

— Может напиться, вот прямо с утра? Шампанского? — спросила она себя прямо и вслух. Но потом, словно отключив тайную кнопку, она перестала думать о той загадочной Я, решила, что нужно дождаться мужниного возвращения и допросить его с пристрастием. Она уже начала придумывать в голове план, как всё будет, какие вопросы она задаст, и что будет спрашивать на случай, если его ответы её не устроят. Однако её замысел не успел обрасти устойчивым каркасом. Раздался звонок в дверь, от неожиданности Шурупова вздрогнула. С недавних пор она стала пугаться резких звуков, особенно всяческих звонков, ожидая от них только неприятности и недоразумения. Поэтому сейчас она тихонечко приблизилась к дверному глазку, а когда глянула в него, отпрянула в сторону. Между ней и блондинкой оставались какие-то сантиметры. Незнакомка терпеливо ждала, когда ей откроют и даже не трудилась звонить ещё, будто знала, что для неё хоть как, но всё же отворят дверь. А когда Лена её распахнула, то не просто опешила, а словила паралич, не сумев спросить, что девушка с той самой фотографии здесь забыла, как её зовут и вообще, что, чёрт возьми, творится, пока муж пропадает в какой-то дыре, а она пытается справиться с мальчиком, неизвестным мужиком и теперь вот с этой нежданной особой.

Не переступая порог квартиры Шуруповых, гостья измерила Лену взглядом, а та в свою очередь поразилась остроте и пронзительности карих глаз. Выглядела она так, словно её заморозили во времени, а сегодня достали из холодильника и явили сюда с утра пораньше. Впрочем, это только Шуруповой казалось, что время никуда не движется, замерло в том утре, завязло, как муха в тягучем и приторном сиропе.

— Здороваться не будем, ни к чему эти церемонии, не люблю, — у неё обнаружился кошачий голос, вкрадчивый и какой-то гипнотически приятный, обволакивающий. — Вы хотите знать, кто я. Я знаю. Меня зовут Зоя. Зоя Черкасова. И я пришла забрать своё.

Она взглянула в тёмный угол коридора и глазами указала на холст, тот самый, что видела Шурупова у соседей.

— Да, я знаю, вы хотите спросить или точнее сказать, что вы не знаете, как он здесь оказался. Я знаю, а вам это совсем не обязательно знать. Спасибо, что передали мне его в целости и сохранности. Не очень приятно, но всё же было любопытно повидаться, Елена Сергеевна. Передавайте от меня привет мужу.
Незнакомка подхватила картину и исчезла в мраке лестничной площадки.

Шурупова  оттаяла или лучше сказать вышла из оцепенения, ещё несколько минут силилась понять, что это было и не пора ли ей записываться к психиатру, а может, это всё побочка от таблеток или бадов, которыми она бесконтрольно себя пичкает. Она долго всматривалась в темноту подъезда, где так и не заменили лампу, принюхивалась к запаху духов, показавшимся ей ядовитым и горьким. Этот липкий шлейф говорил ей об одном, что девушка со старой карточки материализовалась спустя полчаса, как она узнала о её существовании, что она помнит её Валеру, и что теперь ей особенно дико хочется, чтобы этот «малыш», как было написано на фото, поскорее вернулся и объяснил ей, Елене Шуруповой, жене, что же такого происходит с их жизнью. Это ли тот самый откос, куда всё внезапно и стремительно покатилось?

Она вернулась в комнату, снова открыла фотоальбом, взяла снимок, ещё раз сопоставила изображение с тем, что ещё недавно видела своими собственными глазами, вспомнила, что незнакомка была в чёрной, какой-то очень волосатой шубе из неизвестного ей меха, возможно даже искусственного; рот был не накрашен, а потому не сильно-то и запомнился, впрочем, как и руки, которыми она не жестикулировала, а в ноги глядеть было некогда. То есть всё, что смогла Шурупова сказать о ней, пытаясь описать, сводилось к нечёткому тёмному пятну, плохо различимому в чёрном коридоре без освещения. Единственными светлыми пятнами в этом портрете оставались лицо и волосы, собранные сзади.

— Ну, хотя бы не мальчик, уже хорошо, — заметила Лена.


Глава 5

Огонь был синим, холодным, но обжигающим, сковырнувшим его представление о том, что всё в этой жизни уже пройдено, увидено и ничего его больше не удивит, да и не волнует столь сильно и громко, как это бывало в юности, когда то же пламя искрилось в голубых венах беленького и тонкокожего существа, коим представлялась ему та, которую он впервые увидел и больше никогда не хотел забывать.

— А ты смешной. И где таких повидать?
Ялочка осматривала коротко стриженного пацана в белой майке, успевшего цапнуть деревенского солнца, как блин масла, оттого кожа его приятно светилась розово-золотым, а волосы в цвет ковыля ершились на затылке.

— Каких таких? — с серьёзным видом спросил Валерка.

— Ну, таких, — заигрывающе улыбалась уголками губ белёсая знакомая. — Городских.

— Да, я свой. Местный.

— Ну, да, как же... Не видела тебя раньше.

Шурупов проснулся и поёжился. Изба заметно остыла, это он понял, когда выдохнул пар изо рта. "Так и окочуриться недолго", пошёл проведать приятелей. Те разошлись по комнатам и храпели на разные голоса. Проверил печь, подбросил к чуть шаявшим углям дровишек, начислил себе стопку водки, опрокинул со смаком и вышел во двор — точнее то, что от него осталось.
Не понять, какое время суток, всё смешалось, но судя по кроваво-бордовым сгусткам в небе, зачинался вечер, берёзовые макушки царапали стальной лист неба, разъедаемый гранатовой ржавчиной заката. "Красиво", отметил про себя Шурупов, чувствуя, как назревает желание накатить ещё. Где-то в глубине ленивым червём ворочалась мысль, что надо бы позвонить жене, поинтересоваться, как она, но он неспешно достал из кармана рваной телогрейки пачку сигарет и с удовольствием затянулся, вспомнив дневной похмельный сон, где он и Ялочка разглядывали друг друга, словно они с разных планет.
Из-за угла показалась косматая голова, а потом выросла и целая долговязая мужская фигура, тёмно-серая, мрачная, как будто ствол дерева научился ходить.
"Касой?", мелькнуло в голове. "Да неужто сам Касой?", теребил догадки Шурупов и даже приспустился с крыльца.

— Черкасов? Касой? Ты ли это? — окрикнул он мужика.

— Ну, я, допустим. Чего надо? — недовольно буркнул тот.

— Да я поздороваться по обычаю хотел. Смотрю, идёшь, думаю, ты не ты, сразу и не узнать. Дай, думаю, спрошу, авось, в нос не даст.

— Отдыхающие, что ли? — прищурился Черкасов, разглядывая дом. — Давно никого не было, опять что-то рыщете. Надо все окна заколотить, чтоб не ошивались.

— Ты не помнишь меня, что ли? Я свой. Валера я, Шурупов. Помнишь, к бабе Зине на лето приезжал, с пацанами бегали, на великах гоняли, ну, тебя видели, знали, конечно.

— Ты на меня не обижайся, мил человек, — Касой обтёр рукавом страшной, обношенной фуфайки лицо.

— Глаза-то худые становятся, а вас, мальков, всегда и всюду было много, всех не упомнишь. Отдыхайте, коли приехали, делать тут больше нечего. Я тебя помню. Вон ты какой, значит, вырос. Ну, ладно.

Ещё с минуту они сканировали друг друга молча. Касой смотрел куда-то вглубь, а Валера силился сопоставить детские воспоминания с настоящим моментом, казалось, что Черкасов вечный, как тот дед из "Сибириады". Потом он всё же осмелился и выпалил:

— Ну, а как оно вообще, жить-то сейчас? Здесь.

— Да, как... Как всегда, поманеньку.

— Поманеньку — это хорошо, это правильно. Может, выпьешь за встречу-то? Одному-то всяко невесело в этой глуши. У нас там водочка, сальце, ещё чего-нибудь сообразим.

— Не особо хочется, — проскрипел Черкасов, — Но раз такое дело, пойдём, отказываться вроде как нехорошо.

— Это ты верно говоришь, это ты правильно говоришь, — засуетился Шурупов, озираясь по сторонам и прикрывая за собой и Касым дверь.

Избушка успела задышать теплом. Шурупов метнулся в сени, притащил чёрного хлеба, ещё непочатую бутылку водки, выставил всё на стол. Подвинул на печке сковородку с остатками картошки, разбил четыре яйца.

— Э, как... Храпака дают, — улыбнулся Черкасов, кивая в сторону маленьких комнат.

— Ага. Выпивали маненько, вчера, да сегодня. Развезло слегка. Ну, давай, что ли. Давно не виделись. Будь здоров, угощайся.

— Будем..., — Касой зажмурился и закряхтел, вытер рукавом заросший подбородок. — Крепкая, ух, скотина такая.

— Да, — протянул Валера в ответ, отправляя в рот кусок яичницы. — Да ты ешь-ешь, не стесняйся, закусывай.

— Да, — отмахнулся Черкасов, — не шибко-то и есть охота.

— Ну, тогда, по второй. Я не сильно гоню, а? — водка снова зажурчала по стопкам.

— Нормально.

Было заметно, что мужик захмелел и немного расслабился. Подхватил вторую и не медля опустошил. И Шурупов повторил, и захрустел кусочком луковой головки.

— Я это... Всё спросить хотел. Вот все тебя Касым кличут, а как тебя звать-то? С детства хотел узнать. Вот только сейчас подвернулся случай.

— А тебе зачем? — нависнув над столом, собутыльник принялся сверлить  Валеру взглядом.

— Да ты не подумай чего. Просто интересно. Для себя. Может по имени звать буду, а то всё Касой, да Касой.

Черкасов смотрел в пол. Шурупов чувствовал, что надо бы намахнуть по третьей, но не решался предложить. Смотрел на чёрную, рабочую руку художника, большие, длинные пальцы с прокуренными ногтями, казалось ещё чуть-чуть он начнёт поглаживать стол или потянется за едой, но Черкасов молчал, словно проглотил кирпич.

— Давай, может, по третьей? — робко молвил Валера.

Черкасовская ладонь хлопнула по столу.

— А валяй! — заискрился глазами Касой.

Шурупов радостно схватил бутылку и налил с горкой.

— За мир!

— Это да, — вздохнул Черкасов и немедленно выпил. — Слава.

— Что слава? — не сразу сообразил Валера.

— Слава — это я. Вячеслав Палыч Черкасов, — комкая в пальцах чёрный хлеб, начал Касой. — Родился в городе, всю жизнь прожил в деревне. Родителей не помню. Маненький был. Бабка, баба Фрося, покойница, чудная баба была, говорила, что я цЫган, нашла меня у себя в стайках с курями, я там пригрелся в яйцами в обнимку. Крал, жрать хотелось. Чумазый и голодный, рассказывала. Сын у ей был. Толькой звали, только дурак оказался. Росли, считай, вместе. Я потом отделился, нашёл себе место на краю деревни, дом поставили. Рисовать начал, как-то само собой всё пошло, не учился нигде. Может, он и наградил чем, — Черкасов указал пальцем на потолок. — Ты наливай, что словам на сухую-то? А потом Люба появилась. Красивая! Сил никаких не было смотреть на неё. Всю душу выжгла, вот тут вот такая дырка!

Черкасов распахнул фуфайку, Шурупов придвинул к нему водку. Стопка тут же опустела.

— Люба, она это... Ну, ведьма, не иначе, была. Нельзя такой быть красивой. А Толя, он же такой тихий, спокойный, мухи не обидит. Это она, стервь, а он, на таких молятся. В общем, Ялочка у них-то и родилась. А Люба... Ну, она... Она меня любила, понимаешь? А я знал, я знал, что так всё случится. Толя не смог. Ну, слабый оказался человек. Пару раз отстегал её ремнем. Любу. Ну, и видел нас. Потом начал подозревать, что Ялка — это не его. В общем, запутался мужик. Орал мне, "Ты ж мне брат!". Какой я ему брат? Тоже мне, нашёл брата, несколько раз пытался картины сжечь и дом. А потом нашли его, ну, ты сам знаешь. Вся деревня на ушах стояла. Люба сбежала, просто исчезла, бросила Ялку. Ефросинье хватило здоровья поднять её. Вот и сказочке конец. Наливай.

— Так Ялка твоя? — нахмурился Валера.

Касой выпил и громко стукнул стопкой по столу.

— Да, ну, ты смеёшься что ли? Какая она моя? Так, бегала в гости. Прям вылитая мать. Та тоже всё бегала. Добегалась.

— В смысле? Случилось что? — напрягся Шурупов.

— Да, что с ей случиться может, с дурой с этой? — Черкасов жамкал замызганную тельняшку под фуфайкой. — Она ж... Такие живучие. Ты только сильно не верь. Я ж наболтать могу, с три короба. А ты потом думать будешь, что всё так и было.

И он засмеялся, так искренне и внезапно, лицо буквально треснуло от эмоций, пошло трещинками, морщины заплясали, а непослушные пряди подпрыгивали задорными пружинками.

— Мальчик ещё был, — не своим голосом произнёс Черкасов и задрожал. — Мальчик.

— Какой мальчик? У кого был? Эй? Ты чего? Слава! Палыч, ты это, чего? — Шурупов тряс Черкасова за грудки и видел, что тот рассыпается у него на глазах, как трухлявый пень. — Касой! С Ялкой что стало? Слышь? Касой? Она жива?

— Валера! Алле! Ты чего, Валера? Приснилось что? — Шурупов продрал глаза и увидел над собой голое лицо лысого Костика и одутловатую, щетинистую физиономию Мишки. Они нависали над ним, как коты из некогда популярного мема "Наташа, вставай". — Ты, братан, перебрал что ли?

— А где? — Валера осмотрелся и понял, что лежит на полу в сенках. — А где Касой?

— Какой Касой? — переглянулись Мишка и Костя.

— Мы с Касым пили, пока вы спали. Тут он был, за столом сидел, я ещё яйца сделал.

— Да нет тут никого. И сковородка пустая, с бутылкой рядом стоит, водка ещё не успела нагреться, — успокоил Мишка.

— Целая, выходит? — ощупывая голову, уточнил Шурупов.

— Ты это, завязывай тут шариться один. Мало ли что. Глухое место, искать тебя потом по этим развалюхам, — продолжал Мишка, пока Костя молчал.

— Да я вам клянусь, видел его своими глазами, как вас сейчас, — поднимаясь с пола Шурупов, сунул руку в карман, достал сигарету и закурил.

— Да мы бы слышали, как вы сидите, к вам бы присоединились, — вставил Костик.

—  Вы спали, как убитые. Храп стоял на всю деревню. Я, наверное, баню затоплю, что-то хочется освежиться.

— Баня — это дело, — хлопнул его по спине Мишка. — Побреюсь заодно, а то жена домой не пустит, не узнает.

Шурупов по-черепашьи вжался в ворот телогрейки и побрёл в сторону старенькой сгорбленной бани.

***

Ялочка сидела на скамейке внутри кладбищенской оградки, рассматривала грязные сапоги, убитые в мартовской слякоти.

— Ну, вот мы с вами и свиделись. Ничего, что я без цветочков?

Рука в ажурной чёрной перчатке потянулась к фото на тёмном и тусклом мраморе. Со снимка смотрел белобрысый пацанёнок и улыбался так же, как умела она — уголками рта. Она провела пальцами по портрету.

— Привет, братишка.

Ко второй могилке она так и не приблизилась.


Глава 6

— Что вы почувствовали, когда узнали о смерти вашего брата, Зоя?

— Не знаю, точнее, не помню.

— Ну, вы помните тот день, когда вам сообщили?

— Да.

Мужчина из телефона выдержал паузу и аккуратно спросил:

— Можете рассказать?

— Да там не о чем особо. Я вам уже и так всё это рассказывала. Позвонила просто, нужно было с кем-то поговорить, вроде вы были не против, если я буду иногда вам звонить. Вот я и набрала.

Собеседник в белом халате отложил ручку, которую он вертел во время разговора, в сторону, чёрными глазищами впился в лицо девушки.

— Так как всё было?

— Я плохо помню...

— Как, я спрашиваю? Как? Ты всё знаешь! —  телефон заорал голосом Касого, ещё чуть-чуть и его лохматая голова едва не вывалилась из экрана тонюсенького гаджета.

— Погиб он! Взорвался! Я не знаю! Что вы от меня хотите? Я всё вам сказала. Отстаньте от меня! Я не хочу! Уходите! — Зоя сама перешла на крик, ей не хватало воздуха, изнутри что-то сжимало горло, руками он била по одеялу и беспомощно мотала головой. Потом резко открыла глаза, словно сняла с себя, с груди, тяжёлый, удушающий сон.

Надо было начать утро не с кофе и даже не с туалета, а перекурить очередной кошмар, в котором психиатра почему-то заменил деревенский мужик.

Весна по погоде отзывалась на Дурнину, не иначе. Как девка, вывалившаяся из кабака по случаю расставания с ещё одним мудодяем, успевшая влить в себя пойло всех мастей, сильно штормящей походкой, весна озаряла окрестности то слепящим и резким солнцем, высасывающим остатки снега с крыш, то  разбавляла снежные ошмётки на дорогах дождём, а иногда доставала из запасников метели и лютую минусовую температуру. Цензурщины на такое поведение загулявшей ни у кого уже не осталось. Вот и сейчас, глядя с балкона на прохожего, приобнявшего берёзовый ствол, чтобы справить нужду, Зоя поставила знак равенства между пьяной выходкой этого типуса и слабым дождём, зарядившим, как минимум, на полдня.

Из спальни послышался тоскливый телефонный писк. Зоя бросила бычок в банку из-под оливок и вернулась в постель.

— У меня две новости, — с ходу приласкал её уши мужской баритон.

— Говори.

— И что мне за это будет?

— Смотря какие, — промурлыкала она.

— Хорошая и хорошая, — обнадёжили с той стороны.

— Тогда будет много и жарко, — улыбка говорила вместо неё.

— Значит мы пробили ту самую пустующую квартиру и порешали с её владельцами, это было муторно, долгоиграюще, но того стоило. Думаю, скоро ты сможешь в неё въехать, после ремонта, разумеется. Все подробности при встрече. Задолбался, честно, искать, откуда ноги растут. Больше ничего не расскажу.

— Ура! Не может быть! Как я рада, ты просто не представляешь! — она вскочила с кровати и начала наматывать круги в спальне, не замечая, как  собирает на палец прядь волос. — А вторая новость?

— Вторая... Я прочёл твою книжку и это, мать его, гениально. Шурупова — вылитая твоя соседка, тётя Вера.

— Спасибо, я старалась, — прикусив кончик волос на указательном, Зоя не могла найти слов, сильно засмущалась.

— Короче, писательница, ошиваться в спальных районах, полезно для сюжета, и влачить холостяцкую жизнь во имя искусства и волшебства, но пора подумать об отдыхе и комфорте. Может, в отпуск метнёмся?

— Я подумаю.

***

Люба держала дочь за ноги, вцепившись в щиколотки, приподала к ступням, пытаясь расцеловать:

— Ялочка, доча, прости меня! Нет мне покоя! Прости! Молю тебя, прости. Можешь меня бить, можешь не прощать, только верни брата своего. Христа ради, прошу. Я сама не могу. Ты можешь, ты сильная, вон какая получилась, красивая! За тобой сила большая, ты можешь людей спасать. У тебя получится. Ну, я не права была тогда, что тебя бросила. Да, я ведь и не бросила, оставила на мать папкину, бабу Фросю, всё ж лучше, чем без отца и матери, неизвестно где и как. А я же беременная уже была, только не видно было, сама понимаешь, какой позор на всю деревню. Зачем? Ушла, чтобы сына спасти. Ну, не избавляться же от него. А потом война.

Ялочка смотрела в потолок, слушая материны причитания, не смея шевелиться. Столько лет прошло, а она нашла её как-то. Конечно, смерть Васьки только предлог. Если бы не он, хрен бы она нарисовалась. Не бось, вообще забыла, что дочь у неё есть. Гадина! Гадюка подколодная. Всем жизнь переехала, и отцу, и любовнику своему. Ваську за все её грехи забрали. Не прощу никогда и ни за что. Ребёнок бедный, за что только пострадал. Их там было человек пять, играли в поле, кто ж знал, что там мина спряталась. Никого не задело, а его сразу на куски. А сколько до этого говорили, что вернулись к мирной жизни, обезвредили каждый клочок. Выходит, не всё. Вася, бедный Вася. Не успела с ним толком поиграть, повозиться. Эта ведьма привезла его к Касому, познакомила с отцом, так сказать. Пару годков они и успели узнать друг друга, а потом всё. Сука-жизнь!

— Ялка, ну, хочешь, я уговорю Славу, он тебя нарисует. Я же знаю, ты взрослая уже, ты всё понимаешь, про нас знаешь. Знаю, что ты к нему липнешь, а он чурается. Толя нас всех подвёл. Ялочка, доченька, проси, что хочешь, только Васю оживи. Нельзя ему там, туда нельзя. Он маленький, там холодно, Ялочка, милая, Вася там один, и ручки у него холодные. Только ручки остались, Яла. Ручки, такие белые, маленькие, холодные и ноготки в земле. Земля чёрная, жирная земля. Как он там совсем без ручек? Ты их пришей, чтобы он кушать смог. Я ему котлетки привезла. Смотри, сколько сделала. Вася, помнишь, он котлетки любил. А там ему никто мяса не сделает. Яла, покормить его надо мне, смотри, молоко из груди пошло. Так много молока, с тобой столько не было, а с ним приходится сцеживать. А где Вася? Мне его кормить пора. Яла, ты Васю не видела? Прячут его от меня. Люди злые, плохие люди. Я его от них тоже прячу. Не надо на него смотреть, сглазят. Он ещё маленький совсем. На тебя похож, беленький. Славиного ничего нет. Ялочка, прости. Прости меня, всех нас прости.

***

Зоя закрыла книгу, вспомнила, что пора наведаться к врачу, чтобы продлить рецепт, всё ж весна.

В соседнем квартале, в доме на седьмом этаже хозяйка развешивала бельё. Свежий кирпич и отремонтированный фасад всё ещё напоминали о той самой жуткой ночи, после которой она утратила покой, а старая рана от смерти брата углубила яму с травмой. Туда-то она постоянно и зарывалась, глубже и дальше, становясь Шуруповым, вырвавшимся на свободу из своего тихого мещанского уюта. Она скиталась по деревням, околоткам, маргинальным районам, в поисках дискомфорта и диссонанса, словно искала приют для разлагающейся внутри боли. Она сама была боль, желавшая, чтобы её похоронили, наконец-то убаюкали и дали ей поспать, излечиться во сне от страха, первобытного смертного смрада, взрывов, тревожного воя сирен, выбитых окон и выжженных квартир.

Она снова и снова возвращалась в свою ницшеанскую тьму, хотя и исследовала её вдоль и поперёк, исповедалась пред белыми халатами, даже начала что-то писать. Но всё было не то, пока она не становилась маленьким мальчиком, раскинувшим руки навстречу отцу. Ребёнок летел по улице озорной легкой птичкой и кричал:

— Папка! Папка!

2025 - 4.03.2026