Постом

Первая неделя марта…
Видимо, наводя порядок, для просушки кто-то из местных раскинул в небесах над округой набрякшую ватную фуфайку. Но не тут-то было - ветер, плюётся сикось-накось то снеговой, то дождевой мокренью. Того гляди, небо вовсе не сдюжит, и эта набухлость шмякнется наземь, накрыв собой и махонькую деревушку с её петухами-курами, и луга с подъеденными копёшками, и склизкий, рассопливившийся просёлок.
Сельцо-то наше махонькое. Ну, это теперь, а когда-то ярморочным селом слыло. Нынче жителей по пальцам перечесть, и те – старики, в редкую стёжку кто помоложе. Старики топчутся на подворьях, а непритуленные к делу мужики, те, что не успели или не захотели податься на заработки, шастают от избы к избе в поисках малого приработка. Расплачиваются с ними, по большей части, натурпродуктом – самогоном, значит. Да разве же только у нас? А в соседней деревне не так ли? А чуть подальше?..

Уезжаю вот, попроведав. Из-под козырька автобусной остановки едва просматривается упирающаяся в приречные ракитники улочка. Оттуда, с берега Кромы, с верхотурья кряжистых осокорей, сквозь хлёсткие порывы ветра уже доносится грачиный гам. Поди, рановато. Но, сбившись из-за потеплевших зим с обычного своего режиму и обленившись вовсе улетать на юг, грачи, устав от ничегонеделания, мало-помалу уже принимаются обихаживать заветшавшие гнёзда.
На остановке – ни души. Из-под горы, с омутка, мимо меня тётка, помахивая лозинкой, гонит сопротивляющегося, а потому истошно когочущего гусака. Поравнявшись с ближней хатой, кричит: «Лёнь! Калитку-то расчепень! Ай, не слышишь? Выудила всё ж таки анчибела!» Лёнька не отзывается, и тётка с Божьей помощью как-нито вталкивает разболтавшегося по недогляду сидящих в гнёздах гусынь гуляку на двор.

На просёлке снова тишина…
Лишь постанывают, заламывая ветви, за остановкой набухшие вербачи; монотонно, словно пономарь, бубнит о чём-то своём, стекая с крыши, подкармливаемый снеговым дождём ручей; да с Поповки, от церквушки порывами ветра доносит редкие, великопостные, удары колокола.
Обычно к вечере созывают как раз в ту пору, когда измотавшийся по рытвинам дорог наш ишачок-ПАЗик пыхтит, поднимаясь на взгорок, и я, наконец-то вздохнув с облегчением – тронулись! - завидя сквозь запылённые или забрызганные дорожной грязью стёкла горящие в любую непогоду кресты храма, успеваю перекреститься: «Сбереги, Господи, в пути!». Но сегодня то ли автобус застрял в одной из несчётных дорожных колдобин, то ли вовсе поломался. Нет его и нет. Вот уж и колоколенка притихла, вот уже то тут, то там сквозь дерева заперемаргивали на обоих крылах деревушки огоньки. Не ухожу - вдруг всё же автобус явится? Ведь в самом лучшем случае, следующий рейс будет только в ближайший выходной, аж через неделю.

А вербы за остановкой скрипят, скрипят…
Поскрипывает и выкатившая из мороси телега. Два мужика везут на ней какие-то пузатые мешки. Такую бы тяжесть на тракторе. Да где его в захудалой деревушке сыскать? Слава Богу, хоть эта животина выручает.
Лошадёнку жалко. Свернув с твёрдой насыпи, колёса у хода тут же садятся «по самые не балуй». Возница понукает, подхлёстывает конягу вожжами, матюганится, но лошадь, хоть порви жилы, сдвинуться с места не в силах. Другой мужик, тот, что постарше, спрыгивает в разъезженную кашу и, тоже бранясь на чём свет стоит, отправляется к обочине. Выговаривая молодому: мол, сказывал жа, рано на колёсы переходить, наламывает с придорожной сосёнки лапника, надирает охапку бурьяну, подкидывает добыток под колёса. Выбравшись из ямины, с горем пополам, по чернобыльнику, по чернобыльнику выправляют на бровку, и лошадёнка натужно удаляется вместе с переругивающимися мужиками в сумрак.

А я всё стою, сквозь почти уже непроглядную темень всё ещё присматриваюсь к еле видимому свету редких огоньков, прислушиваюсь к почти уже неслышимому дыханию моей родины.