Тайна Михайловского замка. Драматические сцены

Аннотация к пьесе
В этой пьесе нет места авторскому вымыслу: ни одного вымышленного героя, ни одного придуманного сюжетного хода. Автор убежден, что подлинная историческая действительность — со всеми её деталями и парадоксами — оказывается гораздо масштабнее и удивительнее любой писательской фантазии. Задача автора заключалась не в сочинительстве, а в том, чтобы доходчиво реконструировать реальную трагедию, случившуюся в стенах Михайловского замка.

Домысел допускался лишь в тех случаях, когда исторические источники вступали в прямое противоречие друг с другом — в таких ситуациях автор делал осознанный выбор в пользу одной из версий, оставляя право на размышление вдумчивому читателю. Также были внесены минимальные правки в роли некоторых персонажей исключительно ради сохранения драматургического темпа. Так, например, диалог с солдатом, присягнёт ли он новому императору из мемуаров полковника Саблукова, в пьесе передан генералу Беннигсену, что позволяет сконцентрировать действие вокруг ключевых фигур заговора.

Финал пьесы подводит черту под эпохой Павла I, обнажая горькую иронию истории. Новый император Александр Павлович вынужден решать неотложные   проблемы, оставшиеся от прежнего безумного правления: казна пуста, затеяна   авантюрная казачья экспедиция к берегам Ганга… Пьеса показывает закономерный круговорот власти: заговор, вдохновленный высокими целями и мечтами о переменах, ограничении самодержавия, конституции, обернулся зверским пьяным убийством. На место одного деспота пришел другой — хитроумный, двуличный, скрытый под лоском европейской утонченности и образованности, но воспитанный в той же гатчинской аракчеевской школе.




Сцена 1.
Кабинет Павла Первого в Михайловском замке. Ночь с 11 на 12 февраля 1801 года.

В углу ширм, съежившись в одной ночной рубашке, стоит Павел I. Вокруг него  — кольцо из десятка офицеров, ворвавшихся в кабинет, служащий также и спальней.

Платон Зубов
— Сир, вы арестованы, вашему царствованию наступил конец.

 Павел I (забившись за ширму, голос глухой и дрожащий):
— Что я вам сделал?.. 

Платон Зубов (размахивает перед лицом Павла документом):
Подпишите немедленно акт отречения в пользу Александра Павловича. Ваша личная безопасность и надлежащее содержание будут гарантированы Вашим сыном и государством.
 Подпишите. Россия ждёт!
Павел I:
— Нет, нет, я не подпишу… Я ваш государь!
Яшвиль:
— Нынче он подпишет всё что угодно, а завтра наши головы скатятся с эшафота...
Николай Зубов (с багровым лицом, перехватывает тяжелую табакерку):
— Зачем вы вообще утруждаете себя разговором с этим сумасшедшим? Нечего разговаривать…Хватит церемоний. Давайте к делу! Платон, брось свою бумагу!
Татаринов:
— Ещё четыре года назад надо было с ним разобраться.
Скарятин хладнокровно снимает с пояса офицерский шарф:
— Давайте кончать!
Бологовский:
— Я готов! Смерть тирану!
Аргамаков:
— Господа, может, всё же в крепость, В Петропавловку, в Шлиссельбург? Негоже так...
Горданов:
— А, караулы? Во дворце шум, лакеи подняли тревогу.   
— Николай Зубов:
— Из замка его не вывести. Гатчинская сволочь ему привержена... Они не дадут карете проехать… Что вы хотите? Междуусобной войны? Нынче всё окончить должно.
Бороздин:
 —   Солдаты за него горой. Если они прознают — нам конец!
Платон Зубов:
— Я... я не могу. Я предполагал иное... Отречение… Конституция… (бросает акт отречения на стол и, не оглядываясь, почти бегом выходит из спальни).

Беннигсен (холодно):
— Господа, мы не дети, чтобы не понимать, что наш приход сюда уже будет иметь последствия.  Раз начав такое дело, нельзя отступать. Полумеры ничего не стоят… Речь идёт о наших собственных головах. Либо мы закончим всё сейчас, либо утром их выставят на кольях. (Пауза). Впрочем, я здесь лишь как советник...

 (сухо кланяется и выходит вслед за Платоном в соседнюю комнату).
Аргамаков тоже пятится к двери, тихо выходит.
Вперёд выступает француз камердинер (глаза горят алчностью, голос вкрадчив):
— Messieurs офицеры! Постойте... Зачем вам пачкать ваши благородные руки? За достойную награду я всё исполню сам.
Николай Зубов: (тяжело дыша, смотрит на него с брезгливым облегчением) Делай свое дело, каналья. Обижен не будешь... Только помни: без крови! Чисто!
Француз: (с готовностью)
 Я знаю, как это делается, никакой крови не будет. Главное — повалить и прижать его к полу. Вам и делать-то ничего не придется... Вы только придерживайте покрепче и тяните... Тяните за концы шарфа!
Павел I (пытается пробиться к выходу, кричит изо всей силы):
— Караул! Гвардия! На помощь своему императору!
Николай Зубов (с размаху бьёт Павла в висок):
— Что ты так кричишь! Молчать!
(Павел с криком падает на ширмы, которые с грохотом рушатся, офицеры наваливаются сверху. Он пытается сопротивляться, хрипит:)
Павел I:
— Караул!  Убивают! Убивают! На помощь!  На помощь!


В библиотеке перед кабинетом Беннигсен со свечкой в руке невозмутимо разглядывает картины на стенах. Пламя дрожит, отбрасывая причудливые тени. Платон Зубов стоит у окна, барабаня пальцами по стеклу, лицо искажено гримасой страдания.
Платон Зубов:
— Как кричит этот человек… Просто невыносимо.
(Закрывает уши руками)
Беннигсен (думая о другом):
Пален уже давно должен был быть здесь. Мы вышли одновременно…
Крики из соседней комнаты стихают. Наступает тишина, нарушаемая лишь треском свечи. Платон медленно опускает руки, смотрит на Беннигсена.
Платон Зубов (дрожащим голосом):
— Всё кончено?
Беннигсен (не оборачиваясь, продолжая изучать картину):
— Полагаю, да.


В кабинете
(Камердинер вскакивает на грудь и живот Павла, топчет ногами. Офицеры, озверев, наносят удары кулаками и сапогами)
Николай Зубов (хрипло):
— Достаточно! Он мёртв!
Бологовский (в исступлении хватает голову мертвого императора за волосы и с силой ударяет затылком о паркет):
— Вот тебе, тиран! Вот тебе за всё!


(В этот момент дверь тихо открывается. На пороге появляется Платон Зубов. Его лицо бледнее обычного, руки дрожат. Он застывает на мгновение, окидывая взглядом сцену посмертной расправы. Офицеры продолжают наносить удары — вымещая ярость за четыре года тиранства и унижений, они не могут остановиться. Платон делает несколько шагов вперёд, его голос звучит твёрже, чем он сам ожидал:)
Платон Зубов (громко):
— Господа, остановитесь! Довольно!
(Офицеры замирают, оборачиваются к нему. Некоторые отступают от тела, вытирают пот со лба, застёгивают мундиры. Бологовский отпускает голову Павла, отступает на шаг, тяжело дыша.)

Скарятин (с трудом переводя дыхание, вытирает рукавом лоб):
— С ним покончено!
Платон Зубов (назидательно обводя взглядом присутствующих):
— Господа, мы пришли сюда, чтобы избавить отечество, а не для того, чтобы дать волю столь низкой мести.
Горданов (с усмешкой):
—  Да уж, избавили.
 
(Входит Беннигсен. Он проходит мимо офицеров, деловито наклоняется над телом, делает знак «Тише!» и прикладывает ухо к груди Павла. Убедившись, что сердце не бьётся, он выпрямляется и брезгливо вытирается белоснежным платком.)
— Император скончался апоплексическим ударом. Где там Пален? Он уже давно должен быть здесь.
Платон Зубов:
— Барон! Вы, кажется, искали место? Как вам должность дворцового коменданта?
Беннигсен:
— Jawohl. Sehr gut. Господа, караулы к дверям! Пропуск в кабинет — только по моему разрешению. Еще ничего не кончено. Нужно взять замок под контроль и немедля привести полки к присяге. Власть не должна валяться на земле ни одной минуты. Мы не можем допустить, чтобы она попала в чужие, враждебные нам руки. Солдат легко увлечь на какое-нибудь безумное предприятие. 
 Первое — найти Палена. Второе — объявить войскам о новом государе. И кто-то должен известить Александра Павловича.
 Платон Зубов:
— Николай... ты этого хотел, ты настоял, тебе и идти.
Николай Зубов (грубо):
— Я с ним не уговаривался! И не пойду.
Платон Зубов:
— А я тем более не могу! Как мне смотреть ему в глаза? Я должен был принести ему акт отречения и сразу Конституцию для подписания... А теперь? (Толкает брата в плечо). Ступай же! Скажи, что Павел Петрович скончался от удара... Будь сдержан. Никаких подробностей! Слышишь? Ни слова лишнего! А я возьму на себя Константина.

Сцена 2: Кордегардия Михайловского замка.
Полутёмная караулка, час после полуночи. Капитан дремлет за грубым столом, подперев голову рукой. Перед ним — тусклая лампа, колода карт, недопитая кружка. У стены — пирамида ружей. Рутина ночного дежурства. Пробило полпервого. Он зевает, бормочет сонно:
Капитан:
— Ночь ещё и не началась… Дотянуть бы до утра без происшествий. Сменюсь — и в город.

Внезапно — приглушённый шум из глубин дворца: тяжёлый топот, далёкие крики, лязг стали. Капитан вздрагивает, приподнимается, напряжённо прислушивается. Хмурится, трогает эфес шпаги, но медлит.

Капитан (вполголоса):
— Почудилось?.. Лакеи забузили, или императору не спится? Пойти проверить? Вдруг всё выйдет ложь, а мне головы не сносить... Был приказ – офицер, поднявший ложную тревогу – разжалуется в солдаты…

Дверь караулки распахивается. Вваливается растрёпанный лакей — бледный, глаза навыкате, сорочка разорвана.
Лакей (хрипит, падая на колени):
—В покои государя ворвались офицеры...   Спасайте Государя! Они убьют его!
Капитан (недоверчиво):
— Тебе привиделось, а мне — отвечать.
Лакей (заикаясь, в панике):
— Разрази меня гром! Генералы в парадных мундирах, важные, в лентах! Офицеры, гвардейцы! Больше десятка! Ворвались по чёрной лестнице. Мы загородили дорогу — они за сабли! Я чудом вырвался, а Кириллова рубанули по голове и —  прямо в кабинет!

(Пауза. Капитан не трогается с места)
Лакей:
— Бегите же на помощь, господин капитан!
Капитан (хмурится, потирает подбородок):
— Генералы, говоришь?.. А ну, повтори. Это не пьяные россказни? Если ложь — мне конец.
Лакей (в отчаянии хватает его за полу мундира):
— Клянусь душой!  Император в опасности.
(Капитан смотрит недоверчиво)
Господин офицер! Ради Бога! Кто бы вы ни были — завтра будете первым человеком в России после государя! Идите спасать императора!
Капитан:
А если правда?  Карьера? Такого случая больше не будет…
Лакей:
Спасите государя! Гвардия за вами пойдёт! Помните долг службы, помните присягу, ваше благородие!
Капитан (решительно выхватывает шпагу):
— Ладно... Грудь в крестах или голова в кустах! Ребята, подъём! К покоям государя!
(Солдаты вскакивают с лавок, с грохотом хватают ружья из пирамиды)
Капитан:
— Штыки навскидь! За мной!
Капитан (на бегу, распахивая дверь):
— Вперёд! Спасём императора от измены!
(Они выскакивают в коридор. Грохот сапог и лязг амуниции. Лакей оседает у стены, крестится дрожащей рукой)
Лакей (шепотом):
— Господи... сохрани царя.


Сцена 3: Главная лестница замка.
Пален неторопливо, с некоторой одышкой поднимается на верхнюю площадку, лицо властное, за ним адъютанты, ещё несколько офицеров, сталкивается с Беннигсеном.
Беннигсен (вместо приветствия):
— Запаздываете, ваше сиятельство!  Но всё равно, поздравляю вас с новым императором. Павел Петрович скончался.
Пален:
— Вы уверены в… исходе?
Беннигсен (твёрдо):
— Точно так. Сам послушал грудь. Государь скончался апоплексическим ударом... Никаких сомнений.
В этот момент снизу, из караулки, с грохотом выбегает капитан, за ним — несколько солдат с ружьями.
Капитан со шпагой:
— Ребята, за царя! На защиту государя!
Пален (мгновенно преграждая ему путь, гремит на весь свод, голос властный, командирский):
— Капитанина! Куда лезешь?!
Капитан (запинается, опускает шпагу):
— Спасать государя! Там беспорядок, крики, тревога!
Пален молниеносно хватает его за галстук, рывком притягивает к себе, почти придушивая. Он выше капитана на полголовы, и его хватка — хватка опытного офицера, не утратившего силы с годами и знающего, как разговаривать с людьми.
Пален (чётко, раздельно, чеканя каждое слово):
— Цыц! У нас новый император — Александр Павлович. Государь Павел Петрович скончался апоплексическим ударом.
(Капитан пытается что то возразить, открывает рот, но Пален не даёт ему вставить и слова)
Пален:
— На-пра-во крУгом! Марш в караулку! И чтобы ни шагу оттуда без моего приказа. Ясно?

(С силой разворачивает офицера за плечо, как куклу, и даёт ему увесистого пинка в спину)
— Ступай! И носа не высовывать, пока не позову!
(Ошеломлённый капитан спотыкается на первой же ступени, почти бегом увлекает солдат обратно в темноту коридора. Слышно, как они топают сапогами).
Пален:
— Видите, барон? Порядок восстановлен. Караул послушен. Теперь — к наследнику. Идёмте.
Беннигсен:
— Ведите, ваше сиятельство.

Сцена 4. Покои Александра Павловича.

Тускло горит свеча . Александр спит на кровати, не раздеваясь: в жилете и панталонах. Рядом — брошенные сапоги, на спинке стула тяжело повис мундир. В углу, спрятав лицо в ладонях, беззвучно плачет Елизавета Алексеевна.
В прихожей слышится возня, приглушенные, но резкие голоса. Кто-то настойчиво требует входа.
— Не велено! — доносится голос слуги.
— Будите! Немедля! Его Величество ждут!

Елизавета вздрагивает, поднимает заплаканные глаза. В спальню стремительно входит камер-фрау Прасковья Гесслер.
Елизавета (в ужасе, шепотом):
— Что такое, Прасковья? Как они смеют? Это за ним... за ним пришли?!
Гесслер (крестясь):
— Будить надо, матушка. Вставать...

Они обе бросаются к кровати. Александр спит глубоко, по-детски, «как убитый» — сказывается природная глуховатая отрешённость. Елизавета трясет его за плечо, Гесслер тормошит за руки.
Елизавета:
— Александр! Проснитесь! Саш;!
Александр мучительно, со стоном открывает глаза, не понимая, где он. Взгляд блуждает по комнате.
Александр (сипло):
— Что... Что случилось? Кто здесь?
Гесслер:
— Генерал прибыл. Требует вас.
Александр (с надеждой и страхом):
— Пален?
Гесслер:
— Нет, батюшка. Другой. Граф Зубов, Николай.
Александр дрожащими руками начинает натягивать сапоги. Елизавета подает ему мундир, синюю Андреевскую ленту.    В комнату входит Николай Зубов 
 — он пьян не столько от вина, сколько от только что содеянного.
Николай Зубов (с грубым поклоном, голос хриплый):
— Всё исполнено, Ваше Величество…
Александр:
— Что... Что такое «всё»? О чем вы говорите, Николай Александрович?
Николай Зубов  (с грубым поклоном, голос хриплый):
— Всё кончено…
Александр (голос срывается, подается вперед):
— Что случилось? Говорите громче, граф, я не слышу.

(Долгая тяжёлая пауза в разговоре).

Николай Зубов  (раздельно):
— Несчастье, государь! Павел Петрович изволил скончаться... апоплексическим ударом.




Александр стремительно бледнеет, его взгляд падает. Силы покидают его, он оседает на край кровати и внезапно разражается громкими, почти истерическими рыданиями.

Появляется Пален. (Грубо, властно одёргивает, пресекая истерику):
 — Не будьте ребёнком. Ступайте царствовать.
 (Зубов бочком, пятясь, исчезает в прихожей).

Александр (рыдает):
— Отец… Мой бедный отец.

Пален (медленно, раздельно):
— Возьмите себя в руки. Судьба миллионов человек зависит от вас. Нужно немедленно, тотчас же, показаться гвардии.
 
Елизавета Алексеевна, до того застывшая в углу, порывисто подбегает к мужу. Она опускается перед ним на колени, обнимает, прижимая его голову к себе, и что-то быстро, горячо шепчет на ухо.
Александр:
- Я не могу, не желаю. Пусть царствует кто хочет...
Елизавета Алексеевна шепчет, успокаивая и уговаривая. Слышится
- СашА, смотри на это, как на искупление…

Александр, судорожно вздохнув, начинает затихать.

 Его плечи еще подрагивают, но он поднимает голову, встречая твёрдый взгляд Палена.

Пален:
— Идёмте, государь. Полки, выстроенные у стен замка, ждут Вашего появления.



 Сцена 5. Прихожая перед входом в личные покои Павла.
У дверей стоят гвардейцы с примкнутыми штыками. Тут же Беннигсен. Из коридора стремительно выходит Мария Фёдоровна. Она в домашнем платье, волосы не причёсаны.


МАРИЯ ФЁДОРОВНА (с сильным немецким акцентом):
— Где он?! Пустите меня! Я его жена, я должна быть при нём! (Солдатам, властно, шагнув вперёд.) Отойдите! Ви знайт, кто я?! Я ваша государыня! Повинуйтес мне!
БЕННИГСЕН (холодно):
Ваше Величество, государь скончался ударом. Внутри… беспорядок. Вам там делать нечего.
МАРИЯ ФЁДОРОВНА (шёпотом, потом громче, повторяя, будто пытаясь поверить):
— Скончался?. О, Пауль, Пульхен… Скончался. Скончался? Его убили?!  Убили!…. (Рыдает)
Затем плечи её распрямляются.

Но — если скончался, тогда… тогда я — самодержица! Одна я имею титул законной государыни! (Обращаясь к солдатам, голосом, звенящим, как сталь.) Солдаты! Фольген михь! Следуйте за мной! Слышите? Гвардия! Кричать: «Виват, Мария!» Мой муж мёртв, я беру власть!
БЕННИГСЕН (спокойно, но с нажимом):
Гвардия уже присягает Государю Императору Александру Павловичу.
МАРИЯ ФЁДОРОВНА:
Александер?! Нет! Он совсем дитя! Он молод, он робок, он неопытен… Такая империя, как Россия, не мошет бить в руках мальшик! Пропустите меня, я сама выйду к полк! Я обращусь к народ!
БЕННИГСЕН (жёстко.) Ваше Величество, не время ломать комедию.

МАРИЯ ФЁДОРОВНА:
Ви?! Ви мне смеете указивать?! Я запомню это, генерал!
Я — ваша государыня! Если законный царь пал, значит, я — самодержица! (Оборачивается к солдатам, пытается схватить одного за ремни мундира) Слишите?! Ви должны повиноваться мне! Я буду править Россией! Присягайте мне, немедленно!
БЕННИГСЕН Повиноваться вам?
МАРИЯ ФЁДОРОВНА:
Ich will regieren! Я буду царствоват! Гвардия, ко мне-е-е!..


Из передней комнаты появляется Платон Зубов

МАРИЯ ФЕДОРОВНА (увидев его, заходится в крике):
Князь! Ви - здесь?!  А! Вот он! Тигр! Кровошадное чудовище!
(ЗУБОВ сухо кланяется)
Неблагодарный! Посмотрите на этого человека! Мой муж, мой бедний Паульхен... он всё вам вернул! Все имения, чин, всё. Он забыл старое, он возвратил вас из глуши в столицу, он дал вам должность! А ви... ви - чем платить ему?! (Прикладывает платок к глазам, заламывает руки) О, мой бедний, бедний Пауль... Как они могли?!
ЗУБОВ:
Ваше Величество, рассудите здраво. У нас не осталось выбора. Дело не во мне и не в моих поместьях. Император превратился в тирана. Он стал опасен для всех! Вы сами боялись его, ваше величество. С каждым днем припадки безумного гнева были всё хуже, всё страшнее...
МАРИЯ ФЕДОРОВНА:
Это не дает вам право убиват!  Тигр, тигр! О, я знаю, я сказать всем – это ваша алчность привела вас сюда. Ви, ви хотель, чтобы опять било всё по-прежнем, как при мой свекровь! Бедная старая женщина. Одряхлель, не мог править как был. А ви - ви вертели ей как хотель! Мой Пауль, он пресёк беспорядок. Теперь офицер не мог обкрадывай зольдат, чиновник не мог воровать. И ви убиль его!
Ви - ви сегодня пришли в спальню сын, после того, как семь лет ходили в спальню мать! О, я заставлю вас раскаяться!

ЗУБОВ: (достает сложенную бумагу)
 Взгляните сюда, Ваше Величество. Внимательно взгляните. Это — приказ императора, подписанный им собственноручно в субботу утром. Знаете ли вы, что здесь начертано?
МАРИЯ ФЕДОРОВНА: (осекается, глядя на бумагу с ужасом) Что это?..
ЗУБОВ: (чеканя каждое слово) Вас — в Смольный монастырь, заживо гнить в келье до конца дней. Наследника Александра — в Шлиссельбургскую крепость. Константина Павловича — в Сибирь, в полку Скалона, в  Иркутске, командовать батальоном . Еще пара дней, Ваше Величество, и вы бы молили о свободе! Мы спасали не себя — мы спасали Отечество от безумца, который занес топор над собственной семьей!
МАРИЯ ФЕДОРОВНА: (отшатывается, закрывая лицо руками, но тут же вскидывается) Ложь! Это подделка! Ви сами это писали! Пропустите менья! Я сама выйду на балкон и обращусь к полкам! Ich will regieren! Я буду царствоват!
ЗУБОВ: (теряя терпение, оборачивается к стоящему поодаль офицеру) Горданов! Вынести эту скандальную бабу вон!

Горданов подхватывает императрицу в охапку и выносит. Её крики затихают в глубине коридора.

 
 
На сцене остаются князь Платон Зубов и генерал Беннигсен
Платон Зубов: (вглядываясь в темноту коридора) Увели... Слава Богу…
У меня для вас есть весть, которую государь — наш новый государь Александр Павлович — велел передать вам незамедлительно. Вы утверждены комендантом сего замка.
В столице три коменданта: городской, крепостной в Петропавловке и вы — здесь. Поздравляю, генерал. Ваше возвращение на службу вышло...  (кривая усмешка) эффектным.
Беннигсен: Я слишком долго прозябал в отставке в своём поместье. Благодарю государя и вас, ваша светлость.
Платон Зубов: (с пьяной разговорчивостью) А прежний хозяин этого звания, генерал Котлубицкий, из гатчинцев, уже скоро направится в Арзамас.
Беннигсен: В Арзамас?   
Платон Зубов:  Котлубицкий был слишком прилежен. Он считал своим долгом дословно передавать наследнику каждое бранное слово отца. «Дурак», «скотина», «бездельник» ... Александр Павлович ничего не забыл.
Беннигсен: Помню, на последнем разводе покойный и вовсе перешел границы. Кричал на всё поле: «Вашему высочеству свиньями командовать, а не людьми!».
Платон Зубов: Вот-вот. Но теперь он будет командовать именно людьми.
Беннигсен: Свиньи бывают лучше иных людей, ваша светлость…

(В коридоре слышится тяжелый топот множества ног и лязг карабинов. В передней появляется корнет Филатьев, сзади него видна дюжина солдат- конногвардейцев. Солдаты хмуры, их вид угрожающ.)
Платон Зубов (срывается на крик): По чьему приказу?! Кто позволил?!

Филатьев: (чеканя слова) Корнет Филатьев Конногвардейского полка. Ваша светлость! Мы прибыли за штандартами для церемонии принятия полком присяги! Нам указано, что знамёна хранятся в кладовой при кабинете государя!
Беннигсен: (преграждая путь, ледяным тоном) Корнет, вы забываетесь.  В кабинет входа нет, там работают медики, готовят усопшего к бальзамированию.
Филатьев: (делает шаг вперед, понижая голос) Ваше превосходительство... Полк на грани бунта. Солдаты отказываются присягать Александру Павловичу. Они ворчат, что их обманывают... Требуют убедиться, что император Павел Петрович действительно мертв.

Беннигсен (Зубову):
Я распорядился никого не впускать. Это невозможно. С трупом работают врачи, живописцы зашпаклёвывают голову, накладывают грим. Императора нельзя сейчас показывать в таком виде, он весь избит, расшиблен…
Платон Зубов (корнету):  Это исключено! Тело... еще не прибрано. Солдат нельзя пускать!
Филатьев: (жестко) Если они не увидят его сейчас полк взбунтуется.
Беннигсен: (сквозь зубы) Donnerwetter! (Пауза. Он окидывает взглядом солдат). Раз им так хочется этого зрелища... Пусть заходят по трое. Покажем как есть. Неприбранным. Пропускайте!

(Солдаты по трое, снимая кивера, проходят в открывшуюся дверь опочивальни, крестясь, выходят. Молчание.

  Последним, опустив голову, выходит рослый гвардеец. Беннигсен делает шаг вперед и властно кладет руку ему на плечо, останавливая.)
Беннигсен:
Ну что, братец? Своими глазами видел? Убедился теперь, что государь Павел Петрович... преставился?
Солдат:   Так точно, ваше превосходительство. Убедился. Крепко умер.

Беннигсен: (внимательно вглядываясь в него) Присягнёшь ли теперь новому императору нашему, Александру Павловичу? Пойдешь ли за ним, как за отцом?
Солдат:   Так точно, присягну. Лучше покойника новому царю уж точно не быть... Ну, да наше дело солдатское: что ни поп, то батька. Повелят — присягнем, повелят — в огонь пойдем.
Беннигсен: Ступай.

(Солдат неловко кланяется и быстрым шагом догоняет корнета Филатьева, уходящего со знаменем на плече. Слышно, как их сапоги грохочут по паркету, удаляясь к выходу
 
Беннигсен: (поворачиваясь к притихшему Зубову) Вот видите, князь? Никто из вас и не подумал, что возникнет такое осложнение. С солдатами надо уметь обращаться, чувствовать их нутро.  На дворцовом паркете таковую науку не постигнешь. 
Платон Зубов: (вытирая платком лоб) Я думал, присяга пройдет тихо...
Беннигсен: (сурово) Хороши бы мы были сейчас, если бы оставили императора в живых, как вы изволили предлагать вначале!   Полк бы уже вышиб двери и вынес бы его на руках обратно на престол. А с нами было бы покончено. А так...

Платон Зубов: Ну, теперь — в Зимний! 
Беннигсен:  Вы отправляетесь с Александром Павловичем, ваша светлость?
Платон Зубов: Разумеется. В двухместной карете будет тесно, но я его одного не оставлю. Втиснемся втроём с Константином Павловичем. Его тоже без присмотра оставить не годится. Брат мой Николай и Фёдор Петрович Уваров на запятки встанут. Граф Пален всё предусмотрел. Патрули кавалергардов Уварова расставлены по всему пути от Михайловского до Зимнего.

(не может остановиться, слова льются потоком)).

И да, барон, прошу пожаловать на днях ко мне на торжественный обед. По случаю воцарения нового императора, разумеется... Больше нигде в городе не сможете выпить шампанского, ручаюсь — мой управляющий скупит в лавках все запасы до единой бутылки!

Беннигсен: (с легким поклоном) Счастливого пути, ваша светлость. А я остаюсь. Моя служба теперь здесь. Комендант замка не может оставить свой пост,

Сцена 6.
Зимний дворец. Приемная кабинета Его Императорского Величества

Князь Волконский: (выйдя из кабинета нового императора, оборачиваясь к присутствующим, громко и четко) Господа, государь назначил порядок докладов по неотложным делам. Первым — статс-секретарь Трощинский с проектом Высочайшего Манифеста о восшествии на престол. Дмитрий Прокофьевич, прошу вас, Его Величество ждет.

Трощинский, скрывается за дверями. Волконский подходит к Ливену.
Князь Волконский: Граф, вы следующий по военному ведомству. Будьте готовы доложить по оренбургской экспедиции — государь спрашивал о ней еще в Михайловском замке... Государственный казначей Державин   — ваш доклад о состоянии финансов идёт третьим.
Ливен: (тихо, с горькой усмешкой) Поверите ли, князь: вечером в одиннадцать часов получил я записку от Павла Петровича. Писано было, что государственные дела не могут более зависеть от того, помогают мне мушки, или нет, и посему должность я должен немедля сдать князю Гагарину.

Князь Волконский: (вскинув брови)
— Гагарину? Мужу фаворитки?

Ливен: Ему самому. Уверен, в ее же покоях распоряжение и составлялось. Я ведь и сам через Кутайсова просил о месте посланника… Не дай господи, если б заставили меня изничтожать всё то лучшее, что еще осталось в России. Вдруг, среди ночи – фельдъегерь – требует к императору – но в Зимний дворец. Я в растерянности. Прибываю сюда, мне говорят, меня ожидает император Александр Павлович!
Державин: (торжественно) Благоволением Провидения, господа, вышли мы из тьмы к свету. Ныне имеем мы нового государя – ангела кротости и милосердия.  От всей души поздравим друг друга!
(Обмениваются объятиями).

Ливен:
Гавриил Романович, с чем пожаловали? Наверняка уж оседлали Пегаса, приветствуя новую эпоху?
Державин: (с достоинством) Не без того, ваше сиятельство. Набросал несколько строк. (Декламирует со значением):

Век новый! Царь младой, прекрасный
Пришел днесь к нам весны стезёй!
Мои предвестья велегласны
 Уже сбылись, сбылись судьбой.

Умолк рев Норда сиповатый,
Закрылся грозный, страшный взгляд;
Зефиры вспорхнули крылаты,
На воздух веют аромат…*
____________
*(подлинные стихи Державина)
Ливен:
 «Рёв Норда сиповатый»... Удивительно верно сказано. Мурашки бежали по коже, когда слышался этот голос. Мы ведь жили точно во время морового поветрия: прожит день благополучно — и слава Богу.

Дверь кабинета открывается. Выходит Трощинский. В кабинет проходит Ливен.
 
Князь Волконский: Дмитрий Прокофьевич? Утвержден манифест?
Трощинский: (читая с листа):

«Судьбам Всевышнего угодно было прекратить жизнь дражайшего родителя нашего, Государя Императора Павла Петровича, скончавшегося скоропостижно апоплексическим ударом... Мы, принимая наследственный Императорский престол, обязуемся управлять Богом вверенным нам народом по законам и по сердцу в Бозе почивающей августейшей бабки нашей, Государыни Императрицы Екатерины Великой...»
Князь Волконский:
- Почти слово в слово то, что государь изволил сказать полкам. 

«батюшка скончался апоплексическим ударом, всё при мне будет как при бабушке».

Трощинский:
- Совершенно верно. Ваша светлость, соблаговолите распорядиться немедленно отослать в сенатскую типографию. Печатать и рассылать курьеров, оповестить всю империю о новом государе.  По всем губерниям.

(Волконский выходит, отдаёт распоряжения).

Трощинский: Гавриил Романович! Вы следующий? С чем идете к молодому орлу?
Державина: (понизив голос):
С эпитафией на наши финансы, Дмитрий Прокофьевич.
Трощинский (тоже продолжая разговор вполголоса):
Неужели так плохо?
Державин:
Хуже некуда. В бюджете невосполнимая дыра. Михайловский замок выпил Россию досуха — двенадцать миллионов в камень и золото ушло, пока народ в лаптях ходил.
Трощинский:
Это немыслимо. Говорилось при закладке о четырёхстах тысячах.

Державин:
Сущая правда. Расходов не жалели. Одна бронзовая люстра в одной зале – двадцать тысяч. Мебель, картины, статуи. Драгоценные гобелены, ковры, штофные обои… Хрустальная посуда, особые сервизы. Роскошь немыслимая.


Трощинский  (с усмешкой):
Больше подобало бы Великим Моголам, нежели православному царю...
Державин: А при этом — ирония судьбы! — вся эта драгоценная обстановка гибнет от сырости. Плесень по углам, лед на стенах... Стены не просохли, а в них уже вселились.
Трощинский: (тихо, про себя, глядя на закрытую дверь кабинета) Да... Строилась неприступная крепость — а вышла западня. Строился дворец  —  вышла гробница.
Державин:
Быстро выправить положение нереально.Финансы окончательно запутаны и подорваны. Расходы на армию и издержки двора увеличивались со дня на день, их относили за счёт касс других департаментов. Ничем не обеспеченных ассигнаций уже выпущено на миллионы и всё равно – во всех кассах – пустота. За два месяца уже истрачены все суммы, ассигнованные на  год.
 Новых поступлений в казначейство не предвидится. Торговля с Англией прервана, суда их под арестом в наших портах. Таможенных сборов нет. Товары внутри империи продаются за четверть цены...
Трощинский: (задумчиво) Четверть цены… Да, картина безрадостная. Но молодой государь, как человек просвещённый, не станет закрывать глаза на бедствия страны...
Державин:
 Беда в том, что нет твёрдого порядка, нет правил, которым бы следовали и царь, и подданные.
Трощинский:  Вы говорите о конституции? Не оная ли отягчает ныне ваш портфель?
Державин: (выпрямляясь) Не скрою, Дмитрий Прокофьевич. Высшая власть должна быть ограничена Основным законом, иначе мы вечно будем зависеть от причуд одной головы — сиплый ли у нее голос или ангельский лик.

Трощинский: (оглядывается на закрытые двери, делает шаг к Державину и понижает голос почти до шепота)

 Вы не знаете всего, Гавриил Романович. Я был у князя Зубова вчера вечером. Конституция была уже готова. Твердое условие участников переворота — подписание ее Александром Павловичем   - регентом и соправителем, дабы впредь пресечь саму возможность произвола.

Державин: (внимательно слушает, прижав портфель к груди)

Трощинский: А теперь ситуация иная. Старого императора нет, а новый — молод, милостив и прекрасен. И уже слышны голоса: «Зачем ограничивать того, кто и так добр? Кто воспитан Лагарпом и сам грезит свободой?» 

(Далее говорит в сторону зрителей, так что становится ясно, что это его мысли, которые он не выскажет вслух даже другу.)


И он сам не настолько прост и наивен, чтобы добровольно ограничить свою самодержавную власть, доставшуюся ему такой ценой. Сейчас ему важнее всего покой и любовь подданных. Он хочет быть избавителем... Но помяните мое слово: через десять, двадцать лет и этот «ангел» привыкнет к абсолютной власти, привыкнет к тому, что его воля — единственный закон. Что будет, когда доброта иссякнет? Когда в нем неизбежно проснется павловская кровь? Когда Лагарпово воспитание будет забыто. Когда уроки гатчинского капральства дадут о себе знать?

Державин: (тихо) Неужто вы верите в такое превращение?

Трощинский: Он начнет с основания университетов, а закончит тем, что станет их громить по кирпичику во имя борьбы с «революционной заразой». А потом — выстроит какую-нибудь казарменную утопию, от которой и покойный Павел в гробу перевернется.


Державин: Страшные вещи говорите, Дмитрий Прокофьевич.

Трощинский: (кладет руку на плечо Державина) Мой вам совет: если у вас в портфеле проект — не доставайте его сегодня. И завтра тоже. Подайте оду, подайте ведомость о пустой казне — это он поймет. Но Конституция... В России это немыслимая мечта. У нас со времен татарских один деспот сменяет другого — это в истории нашей, в самой почве. Люди привыкли подчиняться лишь воле одного. Это единственное, что здесь почитают за истинную власть.


Возвращается Волконский. Разговор прерывается.
Трощинский (с лёгкой улыбкой, нарочито громко и непринуждённо):
— Так какой одой изволите нас порадовать, Гавриил Романович?
Державин (делает глубокий вдох, выпрямляется и начинает декламировать с торжественным выражением лица):

О, светлый день! Восстал рассвет,
Взошёл на трон младой монарх.
России новый добрый век,
Где честь, закон и правды знак…

(В этот момент дверь кабинета открывается, и из неё выходит Ливен. Державин умолкает на полуслове, слегка кланяется.
Князь Волконский:  Граф? Какие будут распоряжения государя по военному ведомству?
Ливен: (переводя дух) По приказу покойного императора сорок полков Войска Донского двинуты на завоевание Индии. Прошли Оренбург, углубились в киргизские степи. Конечная цель— выход к берегам Ганга.

Князь Волконский: (пораженно) К Гангу?

 Ливен: Писать приказ атаману Орлову! Согласно воле Государя императора Александра Павловича — поворачивать назад. Немедленно! Пошлите не одного — шесть курьеров разными дорогами. Остановить это безумие. ... С Богом, князь.

Волконский: (отдаёт распоряжения в соседнюю комнату)
 Писать приказ атаману Орлову – остановить поход на Хиву…  Шесть курьеров! Живо! Повеление Государя — настичь полки раньше, чем они вступят в хивинские пески!

Трощинский.
 Индия… Ганг… Даст Бог, остановят… Ступайте, Гавриил Романович.  Подайте оду, слышите… Оду! Про конституцию — забудьте. Не ко времени она в России. Никогда не ко времени.

Державин с непроницаемым лицом направляется к дверям кабинета.
Трощинский подходит к окну, глядя на непроглядную темень.

ЗАНАВЕС.