Демоны Истины. Глава 19 Первая охота

Глава девятнадцатая: Первая охота
Семь лет назад.
Стылый ветер. Морской прибой. Запах соли и рыбы.
"Волчье Копье" - родина. За Стылым морем, южнее, лежат берега Харадана и Фьорды - неприветливые, ледяные скалы. И столь же неприветливы их обитатели - бывшие сородичи, Утэк и Волкихар.
"Волчье Копье" носило свое имя не зря. Эти земли принадлежали людям клана ярла - Валдира Йорванга
Земли охотников, деливших угодья не только с волками…
За перевалами, полными разломов, замерзших рек и скрытых под снегом пропастей - обитали твари, куда опаснее волков. А меж них - люди, страшнее самих тварей…
Это была его первая охота. Зима выдалась лютой, суровой. Да и добыча оказалась не той, о какой рассказывали мужики в селах…
Волколаки и раньше забредали в земли Йорвангов. Но вели себя осторожнее - драли овец да пастухов. А этот…
Этот был не просто волколак. Или - слишком наглый. Свирепый.
После увиденного в одной из деревень Ирвинг едва не потерял дар речи. Селение было крохотным - шесть хозяйств, спрятанных в горной лощине. Тварь разгулялась там. Устроила бойню.
Двери вырваны с петель. Обмерзшие трупы лежали прямо на улице и в разоренных домах. Погрызенные. Понадкусанные. Волколак явно бешеный. А может, он был не один?
Но старик Рагн считал, что один. А он следопыт знатный. Наверное, лучший среди Йорвангов, если не среди всех данагов.
- Лапы, - говорил он, - не те. Не волколачьи. Те уверенно ходят. Шаг к шагу, прямо. А тут и не разберешь, сколько их. То ли две, то ли на одной скачет.
Этот будто ноги волочит. Рыщет из стороны в сторону, словно выслеживает кого. Вынюхивает. Чует, кто затаился в сенях… или за очагом.
Иногда опирается на одну переднюю лапу. Только на одну. Второй снега не касается, будто прижимает к груди. Принюхивается, вымеряет… ищет направление к следующему пиршеству.
По Волчьему Копью давно ходили легенды, - за Перевалом, мол, обитают твари неведомые. Чудища, пострашнее волколаков. Больше. Свирепее. Но никто их толком не видел. Или терял дар речи вместе с рассудком. Или вовсе жизнь. Пропадали в стылых землях, припорошенные снегом… или в брюхе монстра.
Ирвинг не верил. Волколак, да, опасен. Но не тварь из самого Хэллгарда. У него есть плоть, кровь, шкура прочная, но не неуязвимая.
Не зря ведь кланы, что стерегут Перевал, зовутся Волчьим Копьем.
А как зовут тех, кто живет за Перевалом?
Дикие, словно сами звери. Доблесть у них - не просто добродетель. У клана Волскин доблесть обернулась безумием. Проклятые. Одержимые. Те, кто несет смерть на своих плечах.
Шкуры волков и медведей, в которые они облачаются, не просто дань берсеркерам и древним волфскинам. Это их настоящая кожа. Так, по крайней мере, говорил Видар…
Он знал их. Знал слишком хорошо. Старые знакомцы. Правый глаз - в уплату. Пара шрамов - в придачу.
Когда его нашли близ стылой реки Кратта, среди мертвых тел, он лежал в промерзшей, кровавой прогалине. Изрубленный. Почти мертвый.
Бабки в деревне не верили, что доживет до оттепели. Но дожил. Видар - один из тех Йорвангов, к кому даже пальцы самого Хэлла боятся прикасаться.
Когда он все же явится в чертоги, Уодан, быть может, сам нальет ему рог Йорскир.
Кнуд откусил кусок вяленого мяса, пожевал молча, потом усмехнулся уголком рта - не весело, а как человек, вспомнивший что-то важное.
- Первая Охота, - проговорил он, отряхнув снег с колен, - зима была не легче. Волколак был здоровый, вожак. Шерсть у него с проседью, морда старая, вся в шрамах. Дядя Рагн говорил, что таким не год, не два. Много людей утащил.
Он помолчал, разглядывая огонь. Ветер тихо завывал в расщелинах скал.
- Нас было трое, - продолжил он, - я, Эрик и дядя. Вышли на след у реки Скра. Волколак чуткий оказался. С ветра шел. Сразу нас учуял. Вскочил на Эрика, будто тень налетела. Я думал, все. Башки не станет. Но он успел. Копье всадил прямо в брюхо. Кровища хлынула, но тварь только взвыла. Меня почти сбило. Ударил в шею, под ухо. Глубоко.
Он выдохнул и протянул Ирвингу еще кусок мяса.
- Долго бился. Дядя потом сказал, что это была добрая смерть для волколака. Значит, знал, что уходит. Не визжал, как собака, не слизывал свою кровь. Сдох, глядя прямо на нас. Страшный был, но гордый.
Эрик, сидевший ближе к пламени, кивнул.
- Угу, - только и сказал он, натягивая мех на плечи. Он дрожал, но не от страха. Просто зима.
Видар ничего не сказал. Лишь провел ладонью по лезвию топора, проверяя остроту.
За Перевалом, в черной тьме, дышала другая зима. Зима Волскинов.
Никто не заметил. Никто, кроме Видара. Одноглазый старый волк, он резко обернулся налево, будто услышал едва уловимый зов самой смерти. Его плечи напряглись, и он вскинул руку, сжав кулак, - знак молчать и не двигаться.
- Тихо, - хрипло бросил он. Голос был тихим, но тяжелым, как камень, сброшенный в колодец.
Он вскочил, шагнул к краю уступа, откуда открывался вид на долину, утопающую в снеге и лунном свете. Остальные - Ирвинг, Кнуд и Эрик - бесшумно последовали за ним, пригнувшись, словно охотники, почуявшие зверя.
Внизу, между редкими соснами, нечто бродило в рытвинах и тенях. Его движения были дергаными, судорожными, словно каждое движение причиняло боль - или безумие. Оно рыло снег лапой, перебирая подстилку из ледяной крошки. Вторая лапа, если это вообще была лапа, прижималась к груди, будто была сломана или дорога какому-то тайному звериному обряду.
Существо было согбенно, будто навечно искалечено. Лунный свет стекал по его телу, и Ирвинг замер: кожа. Голая, бледная, с сероватым отливом. Не покрытая шерстью, как у обычного волколака, а пятнистая, живая. На плечах клочья чего-то, напоминавшего и мох, и обрывки шерсти. То ли остатки человеческой одежды, то ли сброшенной шкуры.
Руки длинные, чужие. Морда вытянутая, слишком вытянутая, будто пародия на волчью. Уши острые. Глаза отражали свет луны, но не как у зверя. В них не было дикости. Только холод. Тихая, вымерзшая смерть.
На бедрах висели лоскуты, то ли грязная ткань, то ли выдранная кожа. Потрепанный, почти обреченный облик, и все же в нем было что-то неестественное. Чуждое. Животное, но не зверь. Человек, но не человек.
- Неужто… - выдохнул Ирвинг. И почувствовал в груди ледяной гвоздь. Не страх. Нет. Что-то иное. Старое, как Север. Как Перевал. Как запрет идти дальше.
Существо внизу замерло. Подняло морду к ветру. Почуяло их. Повернуло голову. Серебряные глаза, налитые немым знанием, уставились прямо на них.
- Точно оно, - прошептал Рагн, сжав рукоять меча и прижал щит к плечу.
Тишина повисла над хребтом. Даже огонь в гроте казался теперь слишком ярким, слишком шумным. Внизу, в долине, начиналась охота. Но было неясно, чья.
Тварь исчезла меж сосен, как будто растаяла в лунных тенях. Но никто из данагов не обманул себя. Они знали, оно увидело их.
Огонь доживал последние минуты, отбрасывая слабые, судорожные отблески на каменные стены. В гроте стало холоднее. Йорванги, укутанные в шкуры и меха, лежали, кто полусидя, кто свернувшись у стены. Никто не спал по-настоящему. Каждый будто приоткрыл лишь половину души для сна, оставив вторую на страже.
Потрескивание угля давно стихло. Теперь грот наполняли иные звуки .
Сопение. Мерное, напряженное дыхание. Чье-то слишком тяжелое, будто грудь воина за ночь обросла льдом.
Видар сидел, прислонившись к каменной стене, глаз закрыт, но веки дергались. Он не спал, - слушал. Его дыхание было хриплым, со свистом, как будто воздух отказывался идти в легкие. Он перетягивал рукоять топора ремнем, пальцы не дожимали до конца от холода или воспоминаний.
Рядом Рагн, ворча себе под нос, пробормотал какую-то старую молитву. Или проклятие. Слова были смазаны, старческие. Он то подтягивал щит, то трогал край кольчужного капюшона, неосознанно, будто не хотел забыть, что он еще жив.
Шорох. Кожа шуршит о кожу. Кольчуга скребет камень. Один из молодых, возможно, Кнуд, ворочается, дергает плечом, словно бы сбрасывает сон, полный волчьих глаз.
Ирвинг не двигался вовсе. Его глаза были открыты. Веки дрожали. Он вглядывался в тьму у входа, где серебро луны чуть-чуть проникало внутрь, не касаясь никого. Его рука лежала на копье, но казалась отстраненной, будто он сам был уже частью камня.
Хруст. Легкий. Почти неуловимый. Как будто что-то живое ступило в снег, и тот, предатель, треснул.
Второй звук. Легче. Ближе. Ирвингу показалось, что он не дыхнул. Будто сердце остановилось, не желая спугнуть тишину. Потом еще один. И еще.
Медленно. Неторопливо. Кто-то был у входа.
Шорох снега стал плотнее, как будто кто-то нарочно ступал мягко, но не мог скрыться полностью. Тень скользнула у входа, полоснула по каменной кромке, и тут же исчезла. Ирвингу показалось… или нет?
Сердце екнуло. Он затаил дыхание. Рука вцепилась в древко копья так, что костяшки побелели, словно покрылись инеем. Щит лег на грудь. Тяжелый, как плита, но надежный. Отцовский.
И тогда - поскребывание. Легкое, как шелест когтей по камню. Неритмичное. Прерывистое. Звук, будто зверь пробует, прочна ли пещера.
Видар напрягся. Его голова повернулась к выходу, как у старого вожака, что почуял волка в чужом лесу. Он не сказал ни слова. Только пяткой толкнул Эрика, что задремал, прижавшись к стене. Тот хрипло вдохнул, открыл глаза, и замер.
Из тьмы, из-за резкого лунного света, вырезалась морда. Волчья… но не совсем. Тощая. Неправильная. Вытянутая, будто кто-то растянул ее в мучении.
Свет луны пробежался по ней. Осветил грязную, спутанную шерсть. Местами лохмотья, местами клочья.
Глаза. Два сверкающих серебряных зрака, бездонных, холодных. Слишком осмысленных. Слишком жестоких.
Морда медленно повернулась, принюхалась. Вгрызалась взглядом в пещеру, не входя полностью.
Тварь знала: здесь есть живые. Нюхала. Слушала.
Тварь ступила внутрь медленно, будто бы опасаясь. Передняя лапа опустилась на припорошенный камень, оставив в снегу продолговатый, искаженный след. Вторая лапа, криво изогнутая, встала рядом. Тварь пригнулась, еще больше напоминая полусгнившую куклу волка и человека.
Живот впал. Ребра как колья под кожей. Руки длинные, с перебитыми суставами и сухими мышцами. Пальцы когтистые, обнаженные на запястьях.
Шерсть на спине лежала пятнами, будто ее набросили на обнаженное тело. Лоскуты на бедрах трепетали, как мертвая ткань. Задние лапы как у зверя, но искривлены назад, ломая анатомию.
Оно стояло и видело их. Чуяло. Наслаждалось запахом стали, пота, страха.
И тогда, когда напряжение сгустилось, когда Ирвинг замер, когда Видар приподнялся с тихим рычанием,
раздался хриплый, почти гневный голос Рагна:
- Да что ж вы расселись! - и его топор пролетел, как вспышка. Вскользь, свистом рассек воздух, и лезвие блеснуло, царапая морду чудовища, вскипевшую серебром.
Оно отпрянуло, резко, по-звериному, и зарычало так, что эхо разлетелось по гроту.
Ирвинг рванулся вперед. Видар уже стоял. Кнут шипел, поднимаясь. Эрик, будто очнувшись, сжимал копье.
Грохот. Визг металла. Удар. Все смешалось в едином мгновении. Тварь метнулась вперед, как тень, как копье, брошенное беззвучной смертью.
Эрик не успел поднять щит. Пасть, полная кривых, желтоватых зубов, впилась ему в горло.
Хруст. Гортанный хрип, и кровь фонтаном на пол грота. Тело дернулось, затрепетало, и осело в судороге.
- ЭРИК! - выкрикнул Кнуд, но уже поздно.
Видар рванулся вперед, топор взревел в его руках, лезвие полоснуло, но тварь увернулась. Будто чувствовала удар еще до его начала.
Скользнула по стене, обогнула камень, и в следующую секунду врезалась в Рагна.
Меч коротко взвыл. Раз, - удар по твари, но когти вспороли кольчугу. Железо лопнуло, как тряпье.
Рагн отлетел в сторону, ударился спиной о камень.
Кровь из живота хлестала, он пытался подняться, рычал сквозь стиснутые зубы, но ноги не слушались.
Кнуд и Ирвинг окружили тварь с двух сторон. Щиты вперед. Копья вперед.
- Держим! - рявкнул Кнуд.
Касание копья - укол, - рывок назад! Тварь дернулась. Шипела. Билась. Когти скребли по щиту Кнуда, треск кожи и дерева. Ирвинг ткнул снова, достал бок, но неглубоко.
Видар не отступал. Он кружил. Топор в обеих руках. Удары пошли один за другим. Слева, справа, по воздуху.
Но тварь была быстрее. Прыгала, отскакивала, крутилась. Словно зверь, одержимый древним разумом. Оскал. Кровь. Лунный свет. И смерть, что дышит в затылок.
Тварь взревела. Не по-звериному, по-человечески, с болью и злобой. Кровь теплым паром забрызгала камни, заляпала морду, когти, лапы. Она вскочила, зашлась в судорожной дрожи, и на мгновение замерла между зверем и разумом. Между яростью и страхом.
Видар отступал, полоска крови тянулась за ним, грудь вздымалась, глаза мутнели. Йорскир, рог павших,
сегодня будет ждать его.
- Щас! Пока она сбита! - заорал Кнуд. Он снова рванулся вперед, копье пошло в ход. Удар! Второй! Глубже!
Ирвинг с другой стороны рубил с яростью, словно в этом ритме - его жизнь.
Тварь захрипела, отшатнулась, но даже умирая, ударила когтями, царапнула шлем Кнуда, высекла искру по железу.
Снова шаг назад. Кровь сочилась по ее ногам. Дыхание хрипело. Глаза были все так же холодны, неумолимы.
Тишина. Только треск углей да стон ветра у входа.
Ирвинг стоял, тяжело дыша. Руки дрожали от напряжения и усталости. Перед ним тварь, уже не страшная. Просто тело. Изломанное. С пустыми серебряными глазами, что больше не видят.
Кровь медленно стекала по наконечнику копья, струилась в пыльный снег пещеры.
Ирвинг отдернул древко, влажный шорох, булькающий хрип, и все, - конец.
Тварь не двигалась. Тощие лапы застыло вытянуты, когти вцепились в воздух.
Данаг обернулся. Кнуд лежал на спине, глаза открыты, но стеклянны. Горло - рваная дыра. Кровь уже не пульсирует.
Видар - тень у стены. Лицо мертвое, взгляд единственного глаза потухший. С губ сползла пена.
Лишь Рагн еще дышал. Сидел, привалившись к камню, руки держат вспоротый живот. Кровь сочится меж пальцев. Но глаза ясны. И в них гордость.
Он медленно кивнул.
- Хорошо... Ирвинг. Твоя Первая Охота… - шепчет. Еле слышно.
Ирвинг молча склонил голову. Прошелся меж тел. Прикрыл глаза павших.
Одному за другим вложил в руки оружие. Рукояти к сердцу. Лезвия наружу. Так встречают павших в Чертогах Уодана. Так идут они мечом вперед, к пиру героев.
Ирвинг выпрямился. Один.
Лишь северный ветер запел у входа в пещеру, словно шептал: "Они ушли с честью."

Они вышли из пещеры под утренним светом. Тихо. Без слов.
Ирвинг снарядил волокушу для раненого Рагна. Аккуратно разложил мертвых товарищей.
Оружие на грудь. Пальцы сомкнуты на рукоятях. Щиты, - покров над телами. У изголовья, словно страж,
копье с отсеченной головой чудовища.
Импровизированная усыпальница в снегу и ветре.
- Бросил бы ты меня... - прохрипел Рагн, пока Ирвинг волок его по заснеженной равнине. - Вместе же погибнем. Видар, поди, уже осушил Йорскир в мою честь…
Ирвинг не ответил. Лишь шаг за шагом, упрямо тащил старика через снег. Рано еще Рагну в Йорскир.
Мьед Уодана пусть подождет.
Они шли на северо-восток, туда, где равнина медленно поднималась к белым холмам. Солнце только поднималось - тусклое, холодное, словно чужое. Свет его не грел, а лишь делал мир резче: каждую складку снега, каждый обломок льда, каждую тень.
Ветер тянул с гор. Он не выл, он шептал, сухо и бесконечно, забираясь под меха, под кожу, в кости. Снег скрипел под сапогами Ирвинга, а волокуша оставляла за собой две ровные борозды, прямые, как линия его решения. Ни шагу в сторону.
Рагн иногда хрипло дышал, иногда затихал так, что Ирвинг невольно останавливался, прислушиваясь. Но каждый раз слышал слабый, упрямый вдох, и снова шел.
Равнина была пуста, но не безжизненна. На дальнем гребне показались тени. Сначала одна, потом еще две. Волки.
Они двигались легко, будто снег не держал их вовсе. Силуэты скользили параллельно пути, на расстоянии. Голодные, осторожные. Они чуяли кровь, чуяли слабость. Но чуяли и другое, что этот человек не отдаст свою добычу. Ни живую, ни мертвую.
Ирвинг их видел. Не оглядывался, просто знал. Плечи его были напряжены, спина прямая. Он шел не быстро, но не замедлялся.
Снег становился глубже. Порывы ветра усиливались, иногда сбивая с курса, занося следы почти мгновенно. Казалось, сама земля хочет стереть их с себя. Колени подгибались, руки деревенели, пальцы теряли чувствительность. Он перекладывал ремни волокуши, подтягивал их ближе к плечам и продолжал идти.
Рагн за спиной иногда бормотал, то ли проклятия холоду, то ли обрывки старых песен. Йорскир казался ближе, чем спасение. Но Ирвинг не позволял словам закрепиться в воздухе.
Небо постепенно светлело. Холод стал прозрачным, звенящим. На горизонте тянулась темная линия. Редкие черные деревья, означавшие начало низкого перелеска. Там будет укрытие от ветра. Там можно будет разжечь огонь.
Волки все еще шли. Их стало больше. Четыре, может, пять. Они останавливались, садились на задние лапы, наблюдали. Ждали.
Но они ждали слабости. А Ирвинг не давал ее. Он шел через враждебный, мертвый простор так, словно бросал вызов самому холоду.
Рано еще Рагну в Йорскир.

Смерть Рагна была тихой. Он угас на рассвете. Ирвинг нашел между скал укромное место, там, где ветер не слишком свирепствует, а снег ложится мягко. Выдолбил могилу мечом и руками, прикрыл камнями. Положил меч рядом, на грудь.
Без слов. Без ритуалов. Только короткое:
- Да будет твой путь легок, старик.
Дальше он шел один. Снега становилось больше. Ландшафт беспощаден: скалистые холмы с крутыми склонами, торчащие из сугробов голые камни, поросшие инеем. Между ними, вьюжные лощины, где эхо шагов возвращается чужим голосом. Ветер воет, как забытые духи.
Он шел к знакомому ориентиру, - темному выступу, откуда всегда видно селение.
Там, где обычно поднимались к небу тонкие струйки дыма, нет ничего. Лишь белая тишина.
Ирвинг замер. Что-то внутри обрушилось.
Он побежал. Склон за склоном - быстрее. Сердце колотится.
Он спускается к селению, и находит его мертвым. Дома разорваны, как ткань. Двери сорваны, рамы расколоты. На улицах, изломанные тела. Порванные, искалеченные, словно мясо для псов. Некоторые, без голов. Кровь въелась в снег, замерзла в багровых пятнах.
Он бросается к своему дому. Старые ступени. Дверь выломана, висит на одной петле. Следы когтей - по косяку, по стенам. Тишина внутри.
Ирвинг поднимает щит. Копье наготове. Осторожный шаг.
Тело отца, распоротое. Выпотрошенное, как дичь. Мать лежит неподалеку, пустой взгляд в потолок. А над ней - что-то.
Согбенное. Худое. Сидит, поджав длинные лапы. Плечи и спина покрыты клочьями темной шерсти, словно старая волчья шкура, облезлая от времени. Предплечья как у человека, но худые, костлявые.
Оно трет морду… Поглаживает ее. Длинными пальцами, будто ласкает. И на этих пальцах - кожа. Мягкая, человеческая. Кровавая. Содранная.
Уши твари дернулись. Она услышала. Медленно, слишком медленно, повернула одноглазую голову. Потом все тело. И поднялась в полный рост.
На волчьей морде с одним живым глазом, - лицо. Человеческое. Содранное и натянутое, как маска. Рот порван в уголках. Глазницы не совпадают с глазами.
Оно скальпировало чье-то лицо и пытается быть человеком.
Кровь в жилах Ирвинга застыла. Он не чувствовал ни рук, ни ног. Только ужас и пульс в висках.

Три месяца спустя.
Хафенхальд жил своей шумной, суровой жизнью.
Город между горами, выстроенный из темного камня и толстых бревен, стоял у ледяного залива, как гвоздь, вбитый в сердце Севера. Один из крупнейших оплотов данагов, вотчина ярла Сиварга,  воина, купающего руки в крови столько же, сколько и в пиве.
Корабли через Северное море приходили сюда нередко. Ветрогонные, низкие, с черными парусами. На бортах - печать Инквизиции.
Местные уже не шарахались от вербовщиков. Те брали в спутники проводников, нанимали сильных и отчаявшихся. Посылали в проклятые курганы и гнилые склепы, в которых даже вороны не каркают.
Но этот корабль был другим. Не сгинувший разведчик. Не охотник за древностями.
По трапу ступил мужчина в серо-белом плаще, выцветшем от соли. Доспех под ним, будто выточен из мрамора и стали. Лицо чистое, почти без возраста. Глаза холоднее зимнего моря.
Габриэль Вентрис. Юстициарий Ордена Инквизиции. Личный архивариус Серого Трона.
Размял пальцы рук. Разогрел их от мороза.
Он знал, кого ищет. Знал, зачем пришел.