Люди в подвалах

## 1

Они сидели в темноте уже восемнадцатые сутки.

Счет дням сбился на третьи сутки, когда перестали выходить наверх. На пятые сутки перестали разговаривать. На десятые — перестали шевелиться без крайней нужды. Электричества не было. Воды не было. Света не было.

Был только подвал.

Бетонный мешок три на четыре метра, с низким потолком, по которому стучали чьи-то шаги сверху. Свои. Чужие. Теперь уже не разберешь.

Анна Ивановна сидела в углу на перевернутом ящике и держала за руку соседку — тетю Раю, которой шел семьдесят третий год. Тетя Рая не открывала глаза уже вторые сутки. Иногда шевелила губами. Может, молилась. Может, звала кого-то.

Рядом, на кусках картона и старого тряпья, лежали Света с двумя детьми. Младшему — Кирюше — было два года. Старшей, Насте, — пять. Дети не плакали. Они научились не плакать, потому что на плач могли прийти.

Кто именно мог прийти, дети не знали. Но взрослые знали.

И молчали.

## 2

Сверху грохнуло так, что посыпалась штукатурка с потолка. Кирюша всхлипнул во сне, но не проснулся. Истощенные дети спят как убитые — организм бережет силы.

— Близко, — шепотом сказал дед Павел.

Он сидел у единственной отдушины, забитой старым тряпьем и кусками фанеры. Через щель можно было увидеть кусочек неба — серого, низкого, осеннего. Раньше он смотрел в эту щель каждый час — ждал, когда придут свои. Теперь не смотрел.

Потому что понял: свои не придут. Или придут не те свои.

Анна Ивановна молча кивнула. Разговаривать было нельзя. Звук разносился по подвальным перекрытиям далеко, а там, наверху, ходили патрули.

Они знали это точно. Потому что на пятый день к ним в подвал спустились.

## 3

Это были трое. В камуфляже, с автоматами, молодые — одному лет двадцать, другому чуть больше. Третий, постарше, с нашивкой, которую Анна Ивановна не разглядела — в глазах темнело от страха.

— О, тут схрон, — сказал молодой, посветил фонариком в лица. Люди зажмурились — после недели в темноте свет резал глаза, как нож.

— Выходите, — сказал старший. Не громко, но так, что у Анны Ивановны похолодело внутри.

Никто не шевельнулся.

— Я сказал, выходите. На перекличку.

— Мы не пойдем, — вдруг сказала Света.

У нее были безумные глаза и дети, которых она закрывала своим телом. Кирюша заплакал — тоненько, жалобно.

— Заткни ребёнка, — бросил молодой.

— Не пойдем, — повторила Света. — Нас там убьют. Мы слышали.

Старший шагнул вперед. Фонарь уперся в лицо Свете, она зажмурилась, но не отодвинулась.

— Глупая, — сказал он вдруг устало. — Тебя здесь убьют. Если не выйдешь. Приказ — всех из подвалов убрать. Территория зачищается.

— Какая территория? — спросил дед Павел. — Это наш дом. Мы тут пятьдесят лет живем.

— Был ваш, — усмехнулся молодой. — Теперь ничей. Поднимайтесь давайте.

Они не поднялись. Старший посмотрел на них долгим взглядом, потом махнул рукой своим:

— Пошли. Сами сдохнут.

И ушли.

## 4

После этого случая они перестали выходить даже днем. Раньше, в первую неделю, дед Павел выбирался по ночам — искал воду, еду. Нашел колодец через два двора, наносил воды в канистре. Нашел брошенный погреб с несколькими картофелинами — гнилыми, но съедобными, если сварить. Сварить было не на чем — газ отключили, электричества нет. Жгли во дворе костер? Нельзя. Дым видно.

Жгли бумагу в железном ведре, прямо в подвале. Дым ел глаза, но так хоть немного тепла.

А после того как пришли те трое, дед Павел перестал выходить. Сказал:

— Выследят. И тогда точно конец.

Они сидели в темноте. Пили воду по глотку в день. Ели ту самую гнилую картошку, сырую, потому что варить было нельзя — запах выдаст.

Кирюша потел, плакал во сне, просыпался и снова засыпал. У него начался понос. Света отдавала ему свою воду, но воды оставалось на дне канистры — с палец толщиной.

— Скоро кончится, — сказала она однажды. — Что тогда?

Никто не ответил.

## 5

На двадцатые сутки тетя Рая умерла.

Это случилось ночью. Анна Ивановна держала ее за руку, и вдруг рука стала холодной и тяжелой. Она не сразу поняла. А когда поняла — перекрестилась и заплакала. Беззвучно, чтоб никто не слышал.

Утром дед Павел сказал:

— Надо вынести. Нельзя здесь оставлять. Разлагаться начнет — заразу занесет.

— Куда вынести? — спросила Света. — Там же они.

— Ночью. В огород. Закопаем.

Ночью они вышли вдвоем с дедом Павлом. Тело тети Раи завернули в одеяло, которое она сама принесла из дома — ещё в первый день, когда прятались. Выходили по одному, крадучись, слушая каждый шорох.

Небо было низкое, темное, без звезд. Где-то далеко ухало — артиллерия работала. Своя? Чужая? Они уже не различали звуки.

Дед Павел копал долго. Земля промерзла — октябрь выдался холодный. Анна Ивановна стояла на стреме, вжавшись в стену сарая.

Когда закопали, дед Павел постоял минуту, глядя на свежий холмик.

— Прости, Рая. Ни попа, ни отпевания. Как собаку схоронили.

— Не говори так, — шепнула Анна Ивановна. — Бог видит.

— А где он был, этот Бог, когда они пришли? — спросил дед Павел и пошел назад, в подвал.

## 6

На двадцать пятые сутки по подвалу поползли слухи. Никто не знал, откуда они взялись — может, через щели в отдушине, может, сквозь стены доносилось.

Говорили, что город почти наш. Что русские уже в соседнем квартале. Что украинцы отступают и минируют всё подряд. Что они расстреливают тех, кто отказывается эвакуироваться.

Света слушала и смотрела на детей.

— Надо выходить, — сказала она вдруг. — Я больше не могу. Кирюша умрет.

— Выйдешь — и умрете оба, — отрезал дед Павел. — Я видел, что они делают с теми, кто выходит. Вон, Петровна с того дома вышла — нашли потом за сараем, без документов, без всего.

— А если наши придут? — спросила Анна Ивановна.

— Дождемся, — сказал дед Павел.

Но он сам не верил в то, что говорил.

## 7

Ночью пришли другие.

Эти не спускались в подвал. Они просто забросали гранатами все подвалы в округе.

Грохот был такой, что заложило уши. Стены содрогнулись, с потолка посыпались куски бетона. Кирюша закричал — в голос, не затыкаясь. Настя прижалась к матери и тряслась мелкой дрожью.

— Тихо, тихо, — шептала Света, но Кирюша не мог остановиться. Два года — он не понимал, что нужно молчать. Он просто боялся.

— Заткни его, — зашипел кто-то из темноты. — Сдохнем все.

— Как я его заткну? — Света заплакала. — Чем?

Сверху раздались голоса. Украинская речь, мат, смех.

— Тут кто-то есть, — сказал голос сверху. — Детский плач.

— Пошли проверим.

Они услышали шаги над головой. Топот сапог по лестнице, ведущей в подвал.

— Все молчим, — приказал дед Павел. — Ни звука.

Анна Ивановна зажала рот Кирюше рукой. Мальчик дернулся, захрипел, но не закричал — сил не было.

Света смотрела на это и молчала. Что она могла сделать? Спасти детей любой ценой. Любой.

Шаги остановились у двери. Кто-то дернул ручку — заперто. Ржавый засов держал.

— Заперто, — сказал голос.

— Ломай.

Удары прикладом по двери. Раз, другой, третий. Древнее дерево трещало, но держалось.

— Да пошли ты, — сказал другой голос. — Там пусто. Слышь, тихо же.

Плач прекратился. Анна Ивановна держала руку у рта Кирюши, и мальчик не дышал. Не мог дышать.

— Ладно, пошли. Гранату кинь для верности.

— Слышь, у меня нет.

— Тогда пошли. И так сдохнут.

Шаги удалились.

Анна Ивановна убрала руку. Кирюша судорожно вздохнул и заплакал — тихо, жалобно, обессиленно.

Света молча смотрела на Анну Ивановну. И та не знала, что сказать.

## 8

На тридцатые сутки у Светы кончилось молоко. Не то чтобы у нее было молоко — откуда, при таком голоде. Но она давала Кирюше воду, размоченный хлеб, если он был. Хлеба не было уже неделю.

Кирюша лежал на тряпках и смотрел в потолок. Он перестал плакать. Он перестал шевелиться. Только глаза — огромные, синие, как у отца, который погиб еще весной под Бахмутом — смотрели и не моргали.

— Он умирает, — сказала Света. Просто сказала, без слез. Слезы кончились еще раньше, чем вода.

— Надо выходить, — сказала Анна Ивановна.

— Выходить нельзя, — отозвался дед Павел. Но голос его звучал неуверенно.

— Тогда он умрет.

— А если выйдем — все умрем.

Света посмотрела на Настю. Пятилетняя девочка сидела рядом с братом и гладила его по голове.

— Мам, а Кирюша спит? — спросила она.

— Спит, доченька. Спит.

Она приняла решение в эту минуту.

— Я пойду, — сказала она. — Одна. Найду наших. Если найду — вернусь за вами.

— Тебя убьют, — сказал дед Павел.

— Если не пойду — Кирюшу убьет голод. Разница?

Она встала. Ноги не слушались — тридцать дней на голодном пайке сделали свое дело. Она оперлась о стену, постояла, перевела дыхание.

— Настенька, ты тут с бабушкой Аней. Я скоро вернусь.

— Мама, не уходи, — Настя заплакала.

— Тише, тише. Я вернусь. Я обещаю.

Она поцеловала дочь, поцеловала сына в горячий лоб и пошла к выходу.

Дед Павел хотел остановить, но не стал. Анна Ивановна перекрестила ее в спину.

## 9

Света не вернулась ни через час, ни через два, ни через пять.

Настя плакала, пока не уснула. Кирюша лежал с открытыми глазами и уже не реагировал ни на что.

Анна Ивановна сидела и молилась. Она не знала, молится ли она за Свету, за детей или за себя. Просто шевелила губами и перебирала невидимые четки.

Дед Павел смотрел в щель отдушины. Там, наверху, что-то менялось. Стрельба стала ближе. Другая стрельба — не та, что была раньше. Голоса — другие. Родные.

Он не верил себе. Мало ли что покажется после тридцати дней в подвале.

Но вдруг в щели мелькнула тень, и он услышал:

— Есть кто живой? Выходите, свои!

Голос был русский. Чистый русский язык, без суржика, без акцента.

Дед Павел рванул к двери. Руки тряслись, засов не поддавался. Анна Ивановна бросилась помогать.

Дверь распахнулась.

В проеме стоял молодой парень в форме с красными нашивками. За ним — еще двое. В руках автоматы, но стволы смотрят в землю.

— Живые есть? — спросил парень. — Выходите, не бойтесь. Город наш. Зачистка закончена.

Дед Павел смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. Только руку протянул.

Парень шагнул внутрь, осветил фонариком подвал. Увидел детей, увидел Анну Ивановну, увидел пустые банки, тряпье, страшные, исхудавшие лица.

— Врача! — крикнул он кому-то наверх. — Быстро врача! Здесь дети!

Потом повернулся к ним:

— Держитесь, родные. Всё. Всё закончилось.

## 10

Кирюшу спасли. Еще час — и было бы поздно, сказал врач.

Свету нашли через два дня. Она лежала в овраге за окраиной, с простреленной головой. Рядом валялась пустая канистра — ту самую, с которой она пошла за водой к колодцу, который знала с детства.

Кто стрелял — свои или чужие — теперь уже не важно. Важно, что она успела. Успела дойти до колодца. Успела набрать воды. Успела повернуть назад.

Не успела донести.

Ее похоронили там же, в овраге. Дед Павел, Анна Ивановна и Настя стояли над свежей могилой. Настя держала за руку Кирюшу, который уже открывал глаза и смотрел по сторонам.

— Мама теперь с Богом, — сказала Анна Ивановна.

— А Кирюша? — спросила Настя.

— А Кирюша с нами. Мы его не отдадим.

Дед Павел снял шапку. Помолчал. Потом сказал:

— Спасибо тебе, Света. За детей. За всех нас. Мы теперь твой долг будем помнить. Век не забудем.

Настя заплакала. Кирюша заплакал тоже — в первый раз за многие дни.

Анна Ивановна обняла их обоих и поцеловала в макушки.

— Пойдемте, — сказала она. — Пойдемте отсюда.

Они пошли. Мимо разбитых домов, мимо воронок, мимо сгоревшей техники. Мимо всего того, что люди называют войной.

Впереди была жизнь. Другая, страшная, выжженная — но жизнь.

## Вместо послесловия

Потом, когда их вывезли в пункт временного размещения, Анну Ивановну спросили:

— Как вам удалось выжить?

Она подумала долго. Потом ответила:

— Мы не выжили. Мы просто не умерли. Это разное.

А Настя, которая уже начала понемногу разговаривать, добавила:

— Мама за водой пошла. Она знала, что не вернется. Она просто хотела, чтоб мы пили.

И все замолчали.

Потому что это и есть война. Не сводки и не карты. Не герои и не знамена.

А люди в подвалах. Которые сидят в темноте, пьют воду по глотку и молятся, чтоб те, наверху, не услышали детский плач.

*Вечная память.*
*Никто не забыт.*
*Ничто не забыто.*

———————

(Это только литературные оборазы)