Ангел Таша. Гл. 59 Навис покров угрюмой нощи...

                НОЯБРЬ – ДЕКАБРЬ 1836

                СВЕТЛЫЕ МГНОВЕНИЯ ЛЮБВИ

                СМЕРТЕЛЬНО ОПАСНЫЙ  СПЕКТАКЛЬ


                Документально-художественное повествование о Наталье Николаевне и Александре Сергеевиче,
           их семье, друзьях и недругах.
   
        Попытка субъективно-объективного исследования.

           «Вступление» на http://proza.ru/2024/06/15/601
                ***

                «Злобные языки никого не щадят, дурные вести разносятся быстро.
              Есть люди, которые счастливы лишь тогда, когда заставляют страдать других».

                Андре Моруа
                ***

                «Гнев поэта и французская бравада Дантеса, дрожь Натальи и ревнивые взгляды Екатерины –
            весь высший свет смотрел этот живой и смертельно опасный спектакль».
 
                Елена Николаевна  Егорова


      Декабрь 1836-го года угрюмый, промозглый, студёный. Трещат, жалуясь, деревья в парках. Пугают ледяные зимние ночи, самые долгие в году. Истопники с вечера хлопочут, занося охапки поленьев в дом, чтобы к утру не заморозить жильцов. Злобный ветер завывает в заулках, швыряя оттуда в лица нечастых несчастных прохожих не комья снега, но преострые иглы ежовые. Счастлив, кто, добравшись до постели, почивает, укрытый тёплым пуховым одеялом!
 
        Смена вьюге – лютый мороз.  Звёздным мерцанием озаряется чёрное небо над  сумраком петербургских громад,   лунное молоко льётся  сквозь шторы квартир.
                ***

      Александр поднимает с подушки кудрявую голову, садится, прижав ладонь к груди. Нет, не ночное светило – ноющая  боль разбудила его. Всё чаще напоминает о себе сердце, придавленное тяжким бременем испытаний.
   
      Прохладно в спальне. Бережно укрывает он Ташины плечи, любуется темнеющим на белом батисте тонким профилем: прямой носик, точёный подбородок,  прядки волос из-под капора – словно картина модного в Петербурге силуэтиста Сидо!  Магическое искусство теней, пришедшее из Китая – миг  умиления совершенством линий!
 
     «Могу ль на красоту взирать без умиленья, без робкой нежности, без тайного волненья?» – далеко улетает воображение, листая года.

      Такой же морозный декабрь…  Восемь  лет назад… Нет,  не такой!  Не на улицах – на паркете у славного Иогеля кружила буйная метель бальных нарядов… Белоснежный муар, кисейная дымка, муслин, облачный газ-иллюзион – всё, чтобы подчеркнуть очарование прелестниц.

      Призывные взоры – мимо, мимо…. И вдруг! Застыл  поражённый, увидев ангела в этом вертепе веселья. Золотой обруч на нежном лбу… вздрагивающие  ресницы… тихий взгляд, застенчиво вопрошающий. Кротким небесным светом  осияла юная Таша Гончарова его усталую, познавшую тьму гибельных страстей душу.

      В великом смятении болезненно-страстно  вздрогнуло закалённое в любовных баталиях сердце, но всего лишь миг торжествовал лукавый Эрос! Растворилось, исчезло греховное влечение, осталось великое смирение перед ангельски душевной чистотой.

     …До аналоя, до скромной квартирки на Арбате два смутных года отчаяния и надежд – метельная круговерть, на сердце рубцы и раны.

      Но желаемое, вопреки всем опасениям и дурным предсказаниям, сбылось! Таша, его Ангел, открыла тоскующему сердцу полноту бытия человеческого. Любовь, семья, дети – без них нет истинного счастья.

     Спят за соседней стенкой Машка, Сашка, Гришка, Наташка – свет очей его, любимые  дети! С какой гордостью показывал он их Карлу Брюллову!

    По-прежнему  прекрасна его Мадонна:  время, безжалостное к другим красавицам, лишь украшает её, добавляя очарование зрелой женственности.
 
       Не уснуть… пересел на край постели, прижав колени к подбородку.  Вспомнилось невесёлое:  наглеет дрянной Дантес, никак  не угомонится, а ведь по лезвию ножа ходит – беды не видит… Да и гнусный «папаша»  суетится без удержу.

      – О люди! Жалкий род, достойный слёз и смеха! – невольно вслух произносит  строку из «Полководца».

         Проснулась Наташа, перебралась к нему, обвила нежными, тёплыми руками. Тихой лаской из уст его царевны Лебеди журчат знакомые слова:

       – Здравствуй, князь ты мой прекрасный!
          Что ты тих, как день ненастный?
          Опечалился чему?

       Улыбается Александр, обнимая чуткую жёнушку, но не хочет болезненную тему трогать, вспомнилось другое:

      – Ныне первое декабря, Таша,  истёк срок уплаты по заёмным письмам князю Оболенскому.  8 000! В июне занял… за полгода прожили… придётся просить отсрочки уплаты. Согласится ли?

        Рассудительно утешает Наталья Николаевна:
 
     – Будем надеяться. А я брату напомню – он обещал прислать деньги.

    – Душа моя! – вздыхает Александр. – Нынче у Дмитрия расходы непомерные: Катерина, поди, на приданое да на свадьбу немало запросила.
    
     – Приданое уже шить начинаем.

     – То-то гляжу, портнихи к нам зачастили.
                ***

         Узнав о сватовстве, Ольга Сергеевна с недоумением пишет отцу:

    «Теперь отвечу Вам, дорогой папа, на сообщенную Вами новость о предстоящей свадьбе Катерины Гончаровой и барона Дантеса, теперь Геккерена. По словам мадам Пашковой, которая писала своему отцу, это событие удивило весь свет. Не потому, что один из самых модных молодых людей, располагающий 70 тыс. дохода, женится на девице Гончаровой - она для этого достаточно красива и хорошо воспитана, - но дело в том, что его страсть к Наташе ни для кого не была тайной. Я это отлично знала, когда была в Петербурге, и тоже над этим подшучивала.
       Поверьте мне, здесь что-то подозрительно или кроется какое-то недоразумение, и очень может статься, что этой свадьбе не бывать...»

     Действительно, после  усыновления Дантес стал одним из  самым богатых женихов в Петербурге. Однако, мелочно расчётливый, он выгоду упускать не намерен:  по  настоянию Луи, потребовал  у главы разорённого Гончаровского майората десять тысяч приданого и ежегодную долю наследства Екатерины в пять тысяч. Пришлось Дмитрию согласиться.
      Даже после смерти Екатерины в Россию из-за границы ещё долго шли обращения в суд и к самому императору с требованием выплатить долг в 25000. 
                ***

          Лунные лучи высвечивают на шёлке штор, как на театральном занавесе, затейливые узоры. Глядя на них, напоминает Наташа:

    – Александр Иванович принёс билеты в Михайловский театр. Что там, опера? водевиль?
 
    – Драма «Сумасшедшая».

    – Название больно печальное… стоит ли смотреть?

    – Да уж! – вздыхает Александр. – В последнее время нашему дому только такой драмы не хватало. Впору с ума сойти со всеми передрягами, долгами, сплетнями…

    – Может, не пойдём? – шепчет Наташа, представив  нескромно любопытные взгляды, нахальные лорнеты, бестактные намёки…
   
    – Нет! – решительный голос отвергает компромисс. – Вообразят, что грозный муж запирает тебя на замок. Назло всем сплетниками идём в театр, а потом к   Карамзиным. День рождения Николая Михайловича – не можем не быть.

    – Но… там… снова Дантес… он, как волк, меня  подстерегает… признаться: я… я уже боюсь его… – запинаясь, Наташа умолкает: слёзы не дают договорить.

        Сильные ладони мужа стискивают её плечи, горячее дыхание обжигает лоб, в ответе – спокойная уверенность:

    –  Этот прощелыга – точно волк! Но ты ведь, душа моя, не безропотная овечка.

     Ободряюще улыбаясь, Александр заглядывает в глаза жены.

   – Я всегда с тобою рядом! Разве я не верю тебе?  Пусть смотрит, любуется, восхищается… пусть поёт тебе серенады…

      Жаркие губы любимого касаются её влажных век.

     – Лицемерный  трус, он не достоин ни малой слезинки твоей, ни беспокойства.

     – Но Катя…

     – Жаль её, пропадёт в этом притоне порока. Однако… она сама выбрала свой жребий.

   – Сама… – эхом повторяет Наташа. – Наверное, я виновата тоже: не доглядела летом. 

    – Не вини себя, дорогая, ты ей не нянька, а и я не хранитель её чести. Но каков негодяй! 
                ***

        Негодяй этим утром был в полку на дежурстве,  а его «папаша» в посольском кабинете, недовольно скривив тонкие губы, излагал просьбу  К.В. Нессельроде:

       «исходатайствовать дозволенье усыновлённому мною барону Георгу-Карлу Геккерну, служащему поручиком в кавалергардском Её Императорского Величества полку, вступить в законный брак с фрейлиною Екатериною Николаевною Гончаровой с разрешением, чтобы имеющие родиться в сем браке дети были крещены и воспитываемы в исповедуемой бароном Георгом-Карлом Геккерном вере».
 
       К вечеру бумага подписана обер-прокурором синода Н.А.Протасовым. Очень быстро, однако, некоторые дела решаются, без заминок и откладывания в долгий ящик, если санкционированы и одобрены высокой властью.

    Екатерина тоже хлопочет: волнуясь, пишет письмо Дмитрию Николаевичу, просит  срочно прислать ей 5000 рублей и приглашает братьев на свадьбу к 8 января: 
   
      «Мне очень хочется, чтобы в этот день собралась вся моя семья, я уверена заранее в добрых мне пожеланиях.  Попрошу Геккерна ходатайствовать у Нессельроде о твоём отпуске.  Пока всё идёт хорошо, только признаюсь, что я жду конца всего этого со смертельным нетерпением, мне остаётся ещё 4 недели и 4 дня».

     Да, у неё действительно «всё хорошо», только ножом в сердце поразило меня её невольное признание, ибо всего лишь через месяц «смертельное нетерпение» невесты обернётся реальной смертью.

    Через два дня Дантесу во французском посольстве выдали официальное  подтверждение  того, что он « холост и препятствий для его вступления в брак не имеется».

     Показывая его Луи, Жорж презрительно хмыкает:
  – Quel tracas ! /Какие хлопоты!/

     Папаша напоминает о письме для матери невесты. Слышит в ответ брюзжание:
   – C'est une charge! Fardeau! Corv;e! /Это обуза, повинность!/

      Всё-таки пишет в Ярополец. Наталья Ивановна приезжать не собирается, но в ответе жениху – явная  радость:

         «…вы просите у меня руки моей старшей дочери, она также сообщает мне о своём намерении соединить свою судьбу с вашей. Желая ей счастья, спешу с чувствами, свойственными матери, изъявить моё согласие на вашу просьбу, будучи уверена, что вы составите счастье той, которую избрали в подруги».   
                ***   

       К ночи метель разыгралась не на шутку. Высадив пассажира, карета тут же исчезла в снежных вихрях. Высокая фигура, пригнувшись, добралась до знакомых дверей. Стряхнув снег и сбросив шинель в прихожей, Жорж остановился на пороге.
 
      Жарко пылает камин в гостиной, тени прыгают по лицам. Несравненная Идалия Григорьевна священнодействует: в огромной серебряной чаше варится жжёнка. Пряные ароматы специй дразнят обоняние.

      На диванах, креслах, на стульях вкруг стола сослуживцы её мужа по кавалергардскому полку не отводят глаз от завораживающего зрелища. Поручик Куракин, штаб-ротмистр Адольф Бетанкур, корнет Константин Опочинин и штабс-капитан Павел Урусов, Григорий Скарятин и братья Трубецкие, молодой граф Строганов и, естественно, полковник Полетика.   

      Жёлтые змейки скользят по сахарной голове, щедро политой ромом. Раскалённые капли с зловещим шипеньем стекают в мерцающее синим пламенем вино, где  смешаны  коньяк, ром, сотерн, заморские фрукты! Вновь и вновь брызжет шампанское на горящий сахар – пока тот не растворится окончательно.

       Гости к столу придвигаются. Серебряным черпаком хозяйка наполняет бокалы огненным питием.

    – Первый тост за прекраснейшую из прекрасных, за Богиню нашу!

    Довольно улыбается разрумянившаяся Идалия. Щедрый виночерпий не скупится. Терпкий напиток обжигает горло и развязывает язык. Алекс Трубецкой, заметив вошедшего, интересуется:

   – Как здоровье, поручик? Давненько вас не было в обществе, Дантес… прошу прощения – барон Геккерн! Что задержало? Небось, с папашей Луи любезничали?

    Компания хихикает. Поднимая новый бокал, темпераментный  Бетанкур подначивает:

   – А кто-то пари уже, по-моему, проиграл…

   – Пари, пари! Каков результат? – поддерживают азартные восклицания. – Красавица поэтша отказала?

    – Или, чёрт побери, у поручика духу не хватает? Пыл угас?

      Для Дантеса победа – вопрос пылающего вулканом самолюбия. Он самонадеянно горячится, жестикулирует:

   – У меня манёвры – парадные литавры впереди.

   –  А невеста… разве это не капитуляция?

   – Тихая сапа под бастион…

   – Ах, всё-таки бастион! Может, ты струсил, сложил перед африканской доблестью  мужа оружие?

   – Лучший сен-сирский стрелок не промахнётся! Первый выстрел сделан – цель поражена.

    – Но не убита – лишь ранена.

      Насмешки раздражают. Идалия спешит  на помощь, восклицая со зловещей убедительностью:
   
     – Кто-то ещё не верит или сомневается? Раскрыть пора  истину шире,  разослать  анонимки по всем салонам. Повеселимся, господа офицеры, глядя на обиженную обезьянью  физиономию вкупе с его надменной мартышкой!

    Одобрительные овации в ответ. После третьего бокала языки уже заплетаются, но всё громче голоса посулов, угроз.
                ***      

      Смутно на душе у Наташи, и нет желания ехать в гости к Карамзиным. Софи так прилипчиво внимательна к ней, буквально не сводит глаз, следя за каждым жестом, особенно если рядом возникает Дантес. 
 
      А он непременно возникает. Расточая приветливые взгляды, дежурные улыбки, казарменные комплименты барышням и дамам, поцеловав руку невесте, лисьим шагом приближается к ней, и в прозрачно-голубых глазах загорается безжалостный азарт охотника, который, как бы он ни хотел, не погасить никакими усилиями воли.

      Когда-то этот азарт развлекал. Лощёный кавалергард умеет нравиться прелестницам, ухаживая дерзко, легко, изящно. Сама императрица не избежала его мужского обаяния.

    Летом на Островах сёстры Гончаровы, искусные амазонки, восхищали курортное общество. Катрин умоляла Ташу сопровождать их – ведь тогда непременно появлялся Жорж! Записочки, букетики, билеты в театр, визиты…

       Наташу всё больше тяготила  назойливость кавалергарда – сестра же расцветала в его присутствии. Видела страсть, обращённую не к ней, но смирялась, ибо часть любовного жара неминуемо перепадала и терпеливой страдалице. Быть рядом, словно нечаянно, коснуться, поймать улыбку, несколько слов – её утешали и эти жалкие крохи!
 
       В те дни Наташа, рассказывая мужу перед сном, как прошёл день, порой укоряла его:

      – Как можно ревновать к идолу? Разве я слепа и глупа?

      –  Все вы, слабый пол, глупеете, когда влюбляетесь…

      – В кого?!! Упаси Боже! – перекрестившись, восклицала: – Красивый, но бездушный. Помню, в детстве дединька подарил фарфоровую куклу, из Парижа выписанную. Красота неописуемая! Умела  говорить несколько фраз. Вот и он повторяет одно и то же – право, смешно ревновать к нему, милый.

    – Но зачем тогда улыбаешься этой кукле? – интересовался муж, нахмурившись нарочито грозно.

    – Этикет требует. Да и Катрин влюблена по уши – ради неё терплю.

    – Где он – а где она... Неужели надеетесь на что-то?

   – Скажи это Кате сам!

        Сам тоже не хотел расстраивать свояченицу – умолкал. И предвидеть не мог, что мечта Екатерины сбудется так скоро, а платой будет его собственная жизнь, горе Наташи и сиротство малых детей!
                ***

      Омерзительные сплетни, как липкая паутина, всё гуще и гуще оплетали их дом.  К счастью, не все верили им. Андрей Николаевич Карамзин, узнав о событиях, пишет родным в Петербург:

      «Что до гнусного памфлета, направленного против Пушкина, то он вызвал во мне негодование и отвращение. Не понимаю, как мог найтись подлец, достаточно злой, чтобы облить грязью прекрасную и добродетельную женщину с целью оскорбить мужа под позорным покрывалом анонима: пощечина, данная рукой палача, — вот чего он, по-моему, заслуживает.
     Меня заранее приводит в негодование то, что если когда-либо этот негодяй откроется, снисходительное петербургское общество будет всецело его соучастником, не выбросив мерзавца из своей среды».

      Дантеса никто не собирался выбрасывать из общества – напротив, фортуна благоволила к нему:  до сих пор везло. Вызова на дуэль не испугался. Прекрасно, он готов!

      Но когда голландский «папаша» промыл мозги, объяснив, чем после дуэли они оба рискуют и при любом финале что теряют, утратил самоуверенность и согласился на брак с нелюбимой, нежеланной (бесприданница, на четыре года старше), но, как кошка, влюблённой в него Екатериной.
 
      Пришлось ломать комедию, сочинять любовные письма (о, тут он был непревзойдённый мастер!), а на квартире у тётушки, где им разрешили свидания, клясться в самой пылкой любви до гроба… Катенька всему верила, став марионеткой в его руках, обещала не ревновать.

         Заядлые любители театральных зрелищ, затаив дыхание, наблюдали за бесплатным действом, в котором мистически переплелись любовь, предательство, лицемерие.

     Быстро появились искусные режиссёры – проще говоря, мастера сплетен, по велению низкой души, с удовольствием  разносящие их по Петербургу и за его пределы.

       Из самых активных назову... Софью Николаевну Карамзину, большую любительницу писем и душещипательных разговоров. На балах она не скучала. Рассказывая брату, хвасталась, что танцует «с Головиным, Огаревым, Хрущевым из конной гвардии, с Репниным,  а мазурку с Соллогубом, у которого темой разговора была история о неистовствах Пушкина и о внезапной любви Дантеса к своей невесте».
 
      И не только с Владимиром Александровичем охотно обсуждает она животрепещущую тему.
                ***

        В интимных уголках бальной залы всегда стоят мягкие диваны для отдыха. На один из них в перерыве между танцами садятся две барышни.

   – Нет, нет, нет, дорогая Софи, вы должны мне всё рассказать! Я уезжала на свадьбу брата, приезжаю, и тут… – обмахиваясь веером,  молоденькая фрейлина придвигается ближе: – Тут тоже необыкновенная свадьба предвидится?

       Всезнающая Софи рада обсудить то, что и ей самой ещё не совсем  понятно:

    – Наша жизнь непредсказуема, Жюли, это закон. Удивительно другое: кто смотрит на посредственную живопись, если рядом  Мадонна Рафаэля?

   – Кто смотрит…?  – не поняв, переспрашивает Жюли, а Софи задумчиво поясняет:

    – Да вот нашелся охотник до этой живописи, возможно потому, что её дешевле можно было приобрести. Догадываетесь?

      Пышный страусовый веер закрывает от их лиц залу, где в весёлой мазурке скользят дамы и кавалеры. Жюли шепчет ответ, но хочет услышать подтверждение.
 
   – Ну да, это Дантес, – Софи кивает головой, украшенной модным тюрбаном, – красивый, дерзкий Дантес, теперь богатый, собирается жениться на Катрин Гончаровой. Она сияет от счастья, не чует земли под ногами и, как сама говорит, не смеет поверить, что всё это не сон.

    – Действительно, трудно поверить. А Наталья Николаевна? Страдает, поди? Неужели романтическая любовь превратилась в пепел? Жестоко с его стороны, как вы думаете? 

   Софи возмущена наивностью Жюли:

    –  Дантес достоин сочувствия, он – жертва обстоятельств! Разве вы не знаете? Он поступил так, чтобы спасти мадам Пушкину от ревности мужа! Жорж бывает у нас каждый вечер, и… – невольно запнувшись, Софи всё-таки оканчивает, – как преданный рыцарь, по-прежнему дарит знаков любви больше Натали, чем невесте. Маман уже высказала ему свое осуждение.

     – А поэтша?  – Жюли, сжигаемая любопытством, не сводит глаз с собеседницы.
 
     – Нервная стала, хмурая, а когда говорит о замужестве сестры, голос прерывается.  Ах, любовь! Как сказал древний поэт, «Любовь бежит от тех, кто гонится за нею, а тем, кто прочь бежит, кидается на шею!» 

    – Значит, всё-таки адюльтер? Какая же мадам, оказывается, хитрая! И муж не подозревает?

    – Ещё как подозревает! Скрежещет зубами. И вообще… всем видом, загадочными восклицаниями,  манерой избегать Дантеса в обществе добился-таки подозрений и догадок.

    – Ах-ах-ах!

        Через несколько минут фрейлина уже в другой компании обсуждает эти новости, и вихрь злоязычия перелетает из зала в зал…

    Застыла фигура молчаливого поэта у колонны. И не скрыть ему усталости и презрения к этому ядовитому вихрю, к любопытствующим физиономиям кляузников, плетущих из зависти и ненависти зловещую паутину лжи.

     Кавалергард в окружении дам всё так же неотразим. С весёлым азартом наблюдают за ним полковые друзья, ждут активных действий.

      Вновь приглашает он на танец Натали. Разыгрывает «живые картины». То  долгим поцелуем  приникает к руке, то, нарушая светские приличия, в разговоре слишком близко наклоняется к лицу, то, не замечая невесты, буквально пожирает соперницу страстным взглядом.

        Не могла не заметить этот спектакль и петербургская Сивилла – графиня Фикельмон. Запись в её дневнике:

    "Бедная женщина оказалась в самом фальшивом положении. Не смея заговорить со своим будущим зятем, не смея поднять на него глаза, наблюдаемая всем обществом, она постоянно трепетала…
       При этом казалось, что она страдает и трепещет под его взглядами, явно потеряв всякую способность обуздать этого мужчину, а он исполнен решительности довести ее до крайности. Забывая всякую деликатность благоразумного человека, вопреки всем светским приличиям, он обнаружил на глазах всего общества проявления восхищения, совершенно недопустимые по отношению к замужней женщине".

       Ах, как права русская душою Дарья Фёдоровна! Французу Жоржу Дантесу, ставшему голландским бароном де Геккерном, наплевать на честь женщины, и на деликатность, и на благоразумие, а тем более на светские приличия.

      Как ловкий лицедей, он манипулировал настроением жадной до зрелищ публики,  зная о высоком покровительстве и надёжной защите, а посему  чувствуя полнейшую безнаказанность.


    Продолжение. Глава 60. "Хроники последнего декабря".

   Иллюстрация из интернета. Спасибо автору.