В стороне от известных течений! исторические миниа

                В стороне от известных течений.
 
         В старом зеленом парке с белоснежными мосточками через ручьи, где часто любят прогуливаться молодые мамы с колясками, и играют маленькие дети, а старики сидят на лавочках, или за столами и играют в домино или шахматы, а молодые люди вечерами попивают пиво и играет на гитарах   за обычным столом сидели два непримечательного вида господина, они слушали пение дерябы и играли в шахматы. Один из них был крупноватый с расплывчатым лицом и широкими усами, по говору Украинец. Второй был тоже не молод, худощав, высок, лицо его было смуглое, и внешне он походил на цыгана. Возможно, он был либо молдаван, либо румын. Впрочем, значения это никакого не имело. Обоим господам было под семьдесят лет.
        - Я слышал, вы хотели написать о нем книгу, обратился усатый к своему собеседнику.
        - Не совсем, небольшой рассказ, но живых свидетелей не так много, сам понимаете, прошло много лет., помогите мне.
        - Вы правы лет прошло немало, и чем же я вам могу помочь?
        - Может, вы мне расскажите о нем. Вы хорошо знали его. 
        - Хорошо, но много я не могу упомнить в подробностях, ведь это было так давно.
        - Худощавый,  пристально посмотрел на своего оппонента по шахматам.
        - Буду рад каждому вашему слову, даже без подробностей.
        - Тогда слушайте. 
         По воспоминаниям очевидцев это был очень добрый и открытый для всех  человек. Он любил музыку, живопись, женщин, любил весь остальной мир. Впрочем, на этом можно было, и закончить повествование, так и не начав его. Достаточно назвать его имя, которое на его родине так почитают и уважают. Однако не спешите с выводами граждане. Не все так просто и однозначно, ибо тайн и загадок в его душе и вокруг него куда больше, нежели известных его качеств. Почему бы нам не восхититься этим человеком? Ведь восхищаемся мы полотнами великих художников, с восхищением слушаем произведения великих композиторов, прощая им причуды и странности, которыми наделил их Господь при жизни. Отнесемся мы к нему с почетом и уважением, поскольку в нем было множество дарований, композитор, художник, педагог, философ, антрополог, этнограф, музыкальный критик, и историк. В каждой из этих областей он преуспел, хоть и прожил жизнь короткую, но полную страданий. Впрочем, обо всем по порядку.    
        Литва бурлила и кипела, но самой независимой Литвы тогда не было. Называлась эта прекрасная земля Литовское генерал-губернаторство и находилось оно в составе Росиийской империи. Столицей губернаторства был город Вильно, знакомый нам прекрасный Вильнюс, один из красивейших городов европы.
       В 1864 году после подавления Литовского восстания (которое все называли почему-то Польским) начался национальный и культурный подьем, появился новый класс, ставший стержнем нации, просвещенная интеллегенция. По сути эта была естественная реакция на проводимую царскими властями дискриминационную политику. Боролся просвещеннный класс не только на политическом, но и на культурно-научном поле, писалась музыка, картины, создавались книги и учебники на родном литовском языке, что в принципе является естетственным процессом для любой уважающей себя нации и государства. В 1875 году самым активным было движение книгонош, которое непосредственно влияло на подьем национального возрождения. Земля Литовская оказалась между двух огней, с одной стороны реакционная политика царской администрации, с другой стороны не менее реакционная политика Польши не желавшей духовного возрождения, и преследовавшую в Литве свои интересы. Вот так и жили.
     Томас Манн, Эдгар Берроуз, Фердинанд Порше пришли в этот мир, чтобы потом оставить нам свои великие творения, Ганс Христиан Андерсен, Алексей Константичнович Толстой, Тристан Корбьер покинули этот мир, оставив нам свои великие творения. Впрочем в 1875 году в живописном городке Варена родился еще один мальчик, и у своих родителей он был первенец, чему его мама стройная немка Адель, и отец высокий худощавый литовец Констант были несказанно рады. Через три года после рождения мальчика семья перебралась в не менее красивый, чем Варена, городок Друскининкай, где и остались жить. Маленького Микалоюса маменька держала на руках, в то время как его отец играл на органе в местном костеле, выдавая божественные ноты, которые он по его словам брал от самой природы. –Беру силы от самой природы, находя их в тишине лесов  и полей. Сам господь через благодатные ветра посылает их мне. Грех этим не воспользоваться, говорил Чюрленис старший, снимая ружье со стены,- я иду в лес, дабы собрать звуки для новой волшебной симфонии.
      - Ну что же,- вздыхала жена Адель,- где еще собирать звуки как не в лесу, будто это желуди, в Ревенсбуке у нас за такой сбор могли и голову оторвать.
      - Вот! Поднял палец вверх папа Констант,- поэтому медлить нельзя, поскольку следующего раза может и не быть.
    Его жена Адель Радман не зря упоминала Ревенсбук, где она когда-то жила вместе со своей семьей. Семья в свое время бежала из сего замечательного города по той причине, что христиане католики гнали христиан евангелистов, чем только под руку попадется. Впрочем Адель была женщиной доброй и умела прощать,- Время такое,- часто вздыхала она, -а город наш добрый. О доброте и смиренной христианской душевности жителей Ревенсбука говорит тот факт, что совсем недавно в этом городе открылся замечательный музей пыток, один из самых больших в Европе. Но вернемся к Адель и Константу. Со временем Адель привыкла, что уходя в лес, ее дорогой муж, гуляя по лесам и полянам, часто много рассуждал и даже что-то записывал в свой блокнот, но однажды пропал напрочь. Его искали всем миром, хоть и был Констант со своими странностями в голове, но зла никогда никому не делал, и имел уважение среди Друскининкайцев. Всегда тихая и спокойная Адель на этот раз подняла шум. Все жители города в большинстве крестьяне откликнулись на ее мольбы. Чюрленис старший хоть и был крестьянином, но к крестьянскому труду был приспособлен как винтовка в пахоте. Однако органист он был прекрасный, и оставлять костел без органа ни кому не хотелось. Крестьяне, егеря и наиболее ревнивые мужья день за днем прочесывали ближайшие окрестности, полицмейстеры привели с собой немецких овчарок, но все было безрезультатно. Чюрленис старший испарился, будто его и никогда не было.
      - Куда же он мог деться? Ведь он же был, плакала Адель, потрясая листком бумаги, на котором было написано. «Не ищи меня». Ведь он же был.
Одна молодая паненка, еще не изведавшая счастья материнства, выдала афоризм, почище любого комика,- А может его и вправду никогда не было, а это всего лишь сон.
 - А это откуда? Возмутилась Адель, показывая ей малыша в пеленках.
Стоявшие впереди нее фрау и ponia в белых косынках с яркими фартуками и янтарных украшениях лишь смущенно кивали головами. - Его необходимо найти. Вперед вышла пышногрудая Магдалена Бергер  и на вопрошание Адель выдала вполне житейский ответ: «Нагуляется, сам вернется». Впрочем одной констатацией факта исчезновения фрау Бергер не ограничилась, и вечером того же дня написала письмо своей близкой подруге графине Юлии Оперман. Графиня прочитав полученное письмо, первым же вечерним поездом отправилась в Друскининкай.
- Дело не в том, что этот кабель сбежал, будто крыса с тонущего корабля, а в том, на что они теперь будут жить,- возмущалась Магдалена,- вы прекрасно знаете Адель, она такая наивная.
 Графиня поставила чашку с кофе на стол, -Адель такая умница, пока этот стервец мотается черт знает где, Адель с сыном поживут у нас, в нашем имении, ведь мы ее так любим.
        Год пролетел для Адель и маленького Константа в мучительных ожиданиях, и уже отчаявшись получить хоть какую либо весточку, она покинула имение Оперманов и вернулась домой в Друскеники.
        Однажды в полночь в дверь дома постучались. Открыв дверь Адель оцепенела от ужаса, на пороге стоял ее муж, но кажется это был не он. Какой-то неведомый пилигрим посетил оставшуюся без кормильца семью. Вид его был пугающий, под густой бородой сияла добродушная и немного наиваня улыбка, одет куда более странно. На нем была белая косоворотка, синие шаровары, на ногая сияли отличные хромовые сапоги, а на неподстриженной голове разместилась старая соломенная шляпа. Адель не упрекнула мужа, алишь молча обняла его. – Обещай мне что никогда больше не уйдешь, и не сделаешь того, что ты сделал.
      - Я обещаю тебе.
       - Где ты был все это время, мы так соскучились.
       - Вот! Вскинул палец вверх Чюрленис старший,- я искал нечто новое для себя, непостижимое, и в тоже время прекрасное. Я путешествовал по местам, где еще не вступала нога человека. Он обнял жену и прижал ее к себе,- Теперь я никогда не покину тебя, никогда, никогда, ни тебя, ни нашего сына, кстати, где же он?
       - Он спит.
       - Я немедленно хочу его видеть.
       - Ты увидишь его утром, ведь ты больше не уйдешь.
       - Никогда, никогда. 
Он сдержал свое слово и нагулявшись вдоволь стал заядлым семьянином,   
истории неизвестно, где и при каких обстоятельствах на него снизошло Божественное благословение, но после его возвращения в семье появилось еще семеро детей.
         - Вот! Восхищался Чюрленис старший после рождения очередного ребенка, природа сама открывает мне свои тайны, я чувствую это.
         - Не ходи больше в лес, умоляла его Адель.
Юный Микалоюс, которого в семье все звали Констант в очень юном возрасте открыл в себе необыкновенные музыкальные способности. Во многом благодаря своему отцу, который обучал его игре на органе. Этому радовались все. Пышногрудая соседка Магдалена Бергер, слушала музыку в костеле, вскидывала руки, и широко улыбалась, при этом приговаривая. – Какой чудесный малыш G;ttliches kind. – Как говорил мой четвертый супруг ныне покойный, если человек талантлив это видно сразу, и тут же переходила к восхищениям на чистейшем польском языке. Юг Литвы, где находился Друскининкай в то время, был под польским влиянием, и это чувствовалось во всем. Не обошло это и семью Чюрленисов где литовец отце и немка мать разговаривали на польском языке. На нем писали письма и на нем же обучали грамоте детей. Ежегодно на грязевые лечебные куррорты Друскеников высаживался многочисленный польский десант из профессоров, академиков, ученых, врачей, литераторов и обычных гонористых панов и пани. Так что с польским в Друскининкае было все в порядке.   
        Шел май 1885 года, и пока ласкал молодую зеленую листву в старых Ратничах, возле костела святого Бартоломея остановились два представительных господина. Один из них был невысокий поляк с окладистой белой клиновой бородкой и темных очках? Второй господин был на две головы выше первого, худощав, очков не носил, но имел пышные с проседью усы. Оба господина имели к музыке прямое отношение, это при том что первый господин был доктор известный всей Польше, второй был князь внук прославленного музыканта, и на свои средства у себя в имении содержал музыкальную школу. Остановила их волшебная кантата Баха «Тебя Бога хвалим» доносившаяся из стен храм.
       - Хвала Господу нашему, - сказал тот, что был высок ростом,- приятно послушать хорошую кантату, да еще и в таком чистейшем исполнении. Органист видимо очень опытный, непременно это какой-нибудь старик времен самого Баха. Я обязательно пожму ему руку в знак уважения.
- Вынужден вас разочаровать мой пан. Дай то Бог, но до седых волос ему еще  много лет. Это играет мальчик.
       - Мальчик? Да не разыгрываете ли вы меня?
       - Это не повод ля шуток.
       - Это сын Чюрлениса, догадался высокий господин. Значит, вы не зря меня привели сюда, вы видели, что я сомневаюсь, поэтому и направились именно к этому месту. Вы хитрец доктор, вы большой хитрец.
       - Вы удивительно догадливы дорогой князь, однако пройдемте в храм, и вы позволите нам, наконец, дослушать.
       - Простите доктор, но я непременно пожму ему руку.
Невысокий господин он же известный доктор Юзеф Маркевич, человек был добрейший и милосердный. Он появился в жизни юного Константа, (так звали мальчика в семье, на польский манер), также внезапно, как и в свое время внезапно исчез его папа. Второй мужчина тот, что был повыше, был известный меценат князь Михаил Огинский, известный в Польше не менее чем доктор.
Два господина сидели в костеле, и слушая волшебную музыку оба плакали. Закончилось Богослужение, Констант, в сопровождении старого Ксензда, подошел к ожидавшим его господам.
      - Как это у тебя получается мальчик мой, спросил его князь.
      - Сам не знаю, скромно ответил Констант, я сажусь за орган, а вокруг меня музыка, музыка и ноты, эти звуки они во всем.
      – В чем?
      - В  этих трубах, в этих стенах, даже в этой обветшалой краске, я лишь переношу ее на орган.
      - Вот так просто?
      - Вот так просто!
      - Кто тебя учил играть?
      - Мой папа.
      - Мы знаем твоего папу, мы его друзья. 
      - В таком случае господа, не откажите в гостеприимстве, посетить наш дом, ибо моя мама сегодня приготовила отличный яблочный пирог.
      - Далеко пойдет, сказал князь,- позвольте юный композитор пожать вашу волшебную руку. 
      Поздним вечером на лавочке во дворе дома пыхтели сигаретами трое. престарелый князь, престарелый доктор, и еще не старый органист местного костела.
      - Зачем в письме вы меня обманули доктор, - обратился к Маркевичу князь, - я сейчас говорю о юном Константе.
     - Обмана не было дорогой князь, я написал все честно, впрочем, вы и сами имели честь в этом убедиться.
       - Но в своем письме вы сказали, что этот мальчик талант.
       - Да! Это несомненно так. Мы Маркевичи, которые служили еще королю Собесскому, никогда не врем. 
       - Позвольте пан Маркевич, этот юноша совсем не талант.
       - Как? Мгновенно покраснел Маркевич.
       - Этот юноша не талант, - повторил князь,- этот мальчик какое-то Божественное дарование нам пока непостижимое, если Господь и захотел одарить нас своей щедрой рукой, то сделал этот изысканно и красиво. В этом мальчике что-то есть.
        - Что же именно? Спросил Чюрленис старший.
        - Я пока не знаю, но я знаю, что мы сделаем.
        - Что именно дорогой друг.
Огинский повернулся к Чюрленису, не будете ли вы возражать, если он будет учиться в моей музыкальной школе, губить такой талант, это сродни самоубийству. Все расходы по обучению и содержанию естественно беру на себя.
        - Идея отличная, кивнул Чюрленис старший,- обсудим это сегодня на семейном совете.
Князь Огинский обнял юношу за плечи, - пойдем мальчик мой ,нас ждет длинный и трудный путь. Готов ли ты?
       - Я готов и я пройду этот путь, ведь он будет такой красивый.
        Был теплый май 1889 года, когда юный Микалоюс Константинас Чюрленис переступил порог оркестровой школы в Плунге. Князь Огинский внук прославленного композитора Михаила Огинского и сам был прекрасным меломаном и композитором, взял мальчика на полное обеспечение. Учеба захватила Константа, и уже ничто не могло сбить его с намеченного пути. Преподаватели были в восторге. Несмотря на успехи, он был часто недоволен собой.
      - Сильно сомневаюсь в своем таланте, пожаловался он однажды другу, никаких способностей у меня нет, да, наверное, и не будет. Ты скажешь, что я замкнут и одинок, и ты окажешься прав, но это мой мир и мне в нем хорошо и комфортно.
     - Знал бы ты, вздохнул печально однокурсник рыжий с веснушками Тадеуш,- когда ты играешь, ты невольно затягиваешь нас в свой мир и там мы уже все вместе. Ты даже не представляешь как нам всем хорошо. Ты необыкновенный человек.
     - Необыкновенный человек?
     - Именно так! И я настаиваю на этом, что скажешь в ответ?
     - Кошмар!
Констант положил руку на плечо другу, другой же обвел шумевший вокруг поместья Огинских лес. – Посмотри Тадеуш, сколько музыки и этот лес и этот пруд перед усадьбой, все поет, и вся эта музыка имеет свою палитру.
     - У тебя даже пруд поет Чюрленис.
     - Да так и есть.
     - А те карпы, которых ты выловил в пруду, они тоже пели.
     - Нет, они не пели.
     - Но громогласное пение Огинского слышала вся школа, засмеялся Тадеуш.
     - О да! Голос у него отличный.
     - Но ведь тебя что-то беспокоит.
     - Ты прав дорогой друг, так скучно играть чужое, когда твое близкое и родное тебе само ложится на ноты, и даже на холст.
     - На холст? Музыку?
     - Именно так Тадеуш, этот мир такой многогранный.
     - Вы уникальный человек, вздохнул Тадеуш, -Жаль что я не такой.
  Успехи молодого композитора заставляли трепетать сердце престарелого князя Огинского. О, как он играет kurwa, где еще найдем такого самородка, объяснял он своим преподавателям.   
      По прошествии шести месяцев обучения князь отправляет его на обучение в Варшавский музыкальный институт, и разумеется все расходы взял на себя. 
      В Варшаве дела пошли неплохо, огромное трудолюбие и безусловный талант сделали его одним из лучших учеников своего факультета.
После первого курса переведясь на композиторский факультет, Констант стал сочинять и свои небольшие произведения, критика в числе строгих преподавателей принимала их положительно, и желала дальнейшего совершенствования.  Возможно это черта характера, или необъяснимое обоняние, но Чюрлениса любили все, у него не было ни врагов ни завистников, какой-то свойственный только ему необыкновенный шарм притягивал к нему людей.
       Влодзимеш Моравский, родной брат  Эугениуша Моравского, близкого друга и однокурсника Микалоюса так описывал эти черты в своем дневнике: «Все мы чувствовали, что среди нас находится необыкновенный человек, отмеченный не только выдающимся интеллектом, но и огромной моральной силой».
      Небольшие произведения  молодого композитора преподаватели хоть и принимали благосклонно, однако сам Констант внутри себя был недоволен. – Хочется чего-то большего, знаю что могу, а где найти источник вдохновения не знаю, не бегать же мне по Сибирским лесам, как папеньке. Часто слышу звуки, но это не те звуки, к которым хотелось бы прислушиваться. 
       Вдохновение пришло внезапно, также внезапно, как и многое в его жизни. Звали вдохновение Мария Людвиговна Моравская. Они встретились в доме Моравских, где постоянно собиралась молодежь. Здесь постоянно звучал рояль, читали стихи, пели песни, играли в карты, обсуждали последние новости. Она держала его за руку и читала стихи, он же рассказывал ей удивительные истории, и играл веселые мелодии на рояле.
Два ранимых и чувственных сердца нашли друг друга. На Повонзовском кладбище среди тенистых троп и аллей, они все чаще проводили время вместе, иногда долго молчали у могилы сестры знаменитого Шопена, и знаменитого композитора Генриха Винявского.
      - Ведь мы будем всегда вместе, всегда! Скажи мне милый.
      - Безусловно, ведь нет в мире силы, которая могла бы разорвать эту нить (Оказалось есть). 
      - Послушай Констант, какой бы путь не отмерили нам небесные силы, ты всегда будешь в моем сердце.
      - Cомневаюсь! смогу ли сделать твою жизнь лучше, и счастливее, ведь в этом мире есть сила, которая выше нас.    
      - Да! Имя ей любовь.
      - Спасибо милый.
      - За что?
      - За честность. Приходи к нам завтра вечером в дом, будет милый вечер.
      - Я приду, не ради них, ради тебя.
На следующий день в доме Моравских собралась большая и шумная компания , пришли начинающие поэты, начинающие музыканты, и еще несколько молодых людей, которых Констант не знал. Сам же хозяин дома Людвиг Моравский крепыш и силач был не лишен творческого вкуса и сам был превосходный рассказчик, и кроме этого был неплохой изобретатель, и часто в доме можно было встретить самоучек изобретателей и талантливых молодых инженеров. Однако для самого Константа они все казались безликими и мелькали словно тени. Один из гостей все же заставил обратить на себя внимание. Это был молодой слегка полноватый парень с простодушным и расплывчатым лицом, растрепанными волосами, однако его синие глаза излучали какой-то притягивающий свет. Появился он внезапно и весьма неожиданным способом. Открылись ворота и во двор въехал мотоцикл Хильдебранда на котором, сидел тот самый синеглазый парень. Одет он был в старые фермерские джинсы, поверх майки старая джинсовая жилетка со множеством карманов, через плечо висела старая сумка. Он остановил мотоцикл, он снял кожаные рукавицы и кожаный шлем. Он снял очки, и мило улыбнулся. стоявшим неподалеку от него молодым людям. Мария и Констант помахали ему руками. При этом его синие глаза засияли ярче доброго Варшавского солнца.
По его изношенным зубам Констант понял, что со здоровьем у этого парня не все в порядке.
      - Кто это? Шепотом спросил он.
Пани Мария пожала худенькими плечами, - я знаю его мало, его зовут Нестор, и это друг папы. Он был у нас всего два раза, он одаренный самоучка изобретатель. Он помогает папе в гараже чинить всякие приборы, кажется, он работает в порту. Откуда он появился, никто не знает.
- Здравствуйте драгоценная Мария, вежливо поздоровался Нестор,- а вы тот самый Микалоюс Константинас Чюрленис, я был на вашем концерте.
- Именно так.
- Меня зовут Андрэ.
- Очень приятно, а вот пани Мария говорит…..
- Понимаю, понимаю, - Перебил Нестор, - Нестор это моя фамилия, называйте меня именно так. Я очень рад, что вы не прогоняете меня пани Мария.
     - Ну что вы Андрэ, как можно? С вами всегда так спокойно.
     - Вы великая пани, вы будете более знаменитая, чем сейчас. Вас прославят ваши…..
     - Кто? Спросила Мария.
     - Интересно кто? Или что? Добавил Констант.
     - Апельсиновые корки.
     - Простите Нестор,  как вы сказали?
     - Не будем забегать так далеко вперед, ибо случится это лишь в 1914 году.
     - Мария и Констант засмеялись.
     - Может, прогуляемся по парку, предложила Мария, -папенька прибудет лишь ближе к вечеру.
 - Ох, я не знал, жалобно вздохнул Нестор,- у меня для него есть интереснейшее изобретение,- но об этом я сам с ним поговорю. Идея ваша неплохая, если не сочтете меня назойливым, я составлю вам компанию.
     - Конечно Нестор, с вами будет даже интереснее.
     - Раз госпожу Марию прославят апельсиновые корки, может, расскажете и про меня? Обратился к Нестору Констант.
      - Нестор пожал плечами,- вы и в правду, хотите это услышать.
      - Я не верю, в предсказания, но будет интересно, продолжайте.
      - Ваша участь будет ужасной и в тоже время славной, вы станете великим композитором и художником, и вам даже откроют памятник.
      - Когда? Проглотив ком, в горле спросил Констант.
      - Десятого октября 1975 года. Вам не стоит волноваться, в последний момент вашей трудной жизни я буду с вами.
 Констант расхохотался, -тогда мне и умереть не страшно.
      - Ваша музыка божественная, - продолжил Нестор,- она мне нравится, но скоро все изменится, вы станете не нужны.
      - Как? Мария прикрыла рот ладонью и отрицательно покачала головой.
      - Я не так выразился, оправдался Нестор, вообще композиторы станут не нужны, поскольку музыку будут сочинять специально сконструированные для этого машины.
      - Но позвольте, возмутился Констант, вы думаете появится новый Да винчи, который сможет их создать.
      - Безусловно, и даже не один. Поверьте, я знаю, о чем говорю.
      - Но как же вдохновение, сонаты, фуги, ноты, оперы?
      - Ничего не будет, ни композиторов, ни вдохновения, не понадобятся даже музыкальные инструменты.
      - А как же по -вашему тогда воспроизводить звуки? Как? – Вспыхнула Мария.
      - Из электричества!
      - Что?
      - Из электрических сигналов. Это будут делать специальные машины, я как раз работаю над изобретением такой машины.
      - И каковы ваши успехи?
      - Пока не получается, но это будет.
      - Может быть вы и  правы, это будет, но мы этого уже не услышим,- вздохнул Констант.
      Теплым летним вечером того же дня, когда Нестор и пан Моравский поработали в гараже,  а Констант и Мария репетировали новую фугу, все трое вышли погулять в летний сад.
      - Быть может, прогуляемся по городу, предложил Констант, Мария и Констант в унисон закивали головами.
      - Здорово, воскликнул Нестор, за одно и проводите меня.
      - Вы считаете, что музыка скоро умрет, спросил по дороге Констант.
      - Не умрет, трансформируется.
      - Что это значит?
      - Все довольно просто Кастукас, со временем появятся новые приборы, или хотите средства для извлечения звуков. Нет! Музыка будет жить, но появятся новые источники, нежели те, которыми мы пользуемся сегодня, будь то клавесин или кларнет.
      - Простите Нестор, но как можно заменить звуки фортепиано, каким-нибудь ящиком набитым проводами и медными катушками, спросила Мария.
      - Поверьте, друзья мои это будет.
  Разговор затянулся, и никто не заметил, как они прошли добрые два  километра, и вышли на окраину города.
      - Однако с вами было приятно поговорить Кастукас, Мария, прощайте.
Вы просвещенный человек Констант. У вас огромный потенциал. Не останавливайтесь на достигнутом результате. Рисуйте, пишите музыку, но знайте меру. Рад был познакомиться. Сейчас поеду к госпоже Белковской, она просила починить ей граммофон.
     - Для этого вам надо вернуться в усадьбу, - спокойно ответила Мария,- ибо ваша сумка и мотоцикл остались в имении.
     - Об этом не беспокойтесь, улыбнулся Нестор, - пойдемте со мной.
Все трое прошли еще пятьдесят метров и обойдя старинный одноэтажный из белого кирпича дом завернули на Пекарскую. За поворотом Констант и Мария остановились словно вкопанные. Прислонившись к кирпичной стене, на них смотрел тот самый мотоцикл, что остался в имении. На руле висела сумка.
   - Не прощаюсь друзья, Нестор неспешно сел на мотоцикл завел его и медленно запыхтел по старинной улочке.      
     Когда Людвиг Морасвкий вернувшись домой сел с семьей ужинать, Констант немедленно отправился к нему и  в уединенной обстановке попросил руки дочери.
      Ответ старого Людвига был жесток и категоричен,- Твоим сочинительством на жизнь не заработаешь. Я как отец не позволю, чтобы моя единственная и прекрасная дочь работала прачкой  и стирала белье где-нибудь на пятом этаже. 
Опустив голову, Констант покинул дом Моравских. – Нет, не хочу больше переступать порог этого дома, дома, где расчет правит над всеми остальными качествами. Описывая данный эпизод своей жизни, Констант в своем дневнике оставил следующую запись: «Ведь я представлял себе счастье таким близким и возможным. Однако решил: Счастлив не буду. Это столь же верно, как и то, что умру. Я слишком раним, слишком все принимаю близко к сердцу . Чужих людей не люблю и боюсь их, жить среди них не умею. Деньги меня не привлекают. Ожидает меня нужда. Сомневаюсь в своем призвании и таланте и ничего не достигну. Перестану мечтать, но запомню мечты моей юности».
     После обидного разговора он заперся дома, и не открывая никому, сразу сел за пианино. Так родилась волшебная мелодия «На глубине». Играя уже готовое произведение он совершенно забылся, из глаз капали слезы, а на лбу выступили крупные капли пота. Он остановился и призадумался- Как он мог так поступить, можно ли его оправдать как отца? Возможно, он прав, ведь он хочет счастья своей дочери. А я что не хочу? Все-таки он нехороший человек, но и я не лучше.
       - Да я говорю жлоб, послышался голос за спиной, а еще другом назвался.
Он развернулся и слегка наклонил голову, уперев взгляд в венский диванчик, на котором сидел его новый знакомый Нестор.
       - Как вы сказали? Жлоб?
       - Именно. Так поступать с таким ранимым человеком как вы, впрочем, вы довольно сильны, идти напрямую к самому Моравскому, это я Вам скажу, не каждый отважится.
      -  Как вы здесь оказались Нестор?
      - О, у вас не было закрыто, вы так воодушевленно играли, что даже не заметили, как я вошел. Я не стал вам мешать. А просто насладился великолепными звуками.
      - Вы считаете, что они великолепные.
      - Они восхитительные. Но меня волнует другое.
      - Что именно?
      - Ваше состояние души, Нестор поднялся с дивана, и стал задумчиво, прохаживаться по комнате. – Сейчас я уйду, а вы поспите. Когда вы проснетесь, отправитесь на Повозонки, она будет вас ждать. Вам самому надо будет принять решение. Ведь это ваша судьба.
      - Что же мне делать?
      - Кто я такой чтобы давать вам жизненные советы, - развел руками Нестор,- Примите решение сами, как велит вам ваш разум и сердце. – Вы позволите, я пойду у меня еще уйма дел. Я уйду через дверь, как и пришел, а вы поспите.
      - Конечно Нестор, спасибо что заглянули, - зевнул Констант, чувствуя, как мягкий сладкий сон медленно накрывает его.
        Очередная встреча на кладбище среди вековых памятников обернулась для Марии каким-то дурным предчувствием, каким только могут обладать чувственные и ранимые натуры.
     - Скажи милый, зачем нам все это, зачем все эти трудности со сватовством и прочими бесполезными ритуалами. Весь мир открыт для нас. Он такой большой и многогранный как твои сонаты. Неужели в нем не найдется укромного уголка для нас двоих. Бежим же отсюда и обвенчаемся тайно, бросим все и просто сбежим. Констант обнял ее за плечи. – Милая моя разве заслужила ты иметь нужду, разделять мою маленькую коморку, при этом находиться рядом со мной, и при этом испытывать мое отсутствие. Твой отец прав, ты не заслужила звание прачки на шестом этаже. Жить по расписанию, что висит в моей маленькой комнате. Нет, тысячу раз прав был твой отец, когда отправил меня ко всем чертям. Я слишком уважаю твою семью, и твоего отца, чтобы нанести ему такой подлый удар. Послушай меня моя прекрасная девочка, я всегда был человек одинокий. А одинокому человеку всегда бывает душно, темно и тесно. Человеческая душа не имеет крыльев, чтобы улететь, бросить все и подавить собственное я. Трудно ей тогда, но иногда ты чувствуешь как твоя душа парит и поднимается вверх, будто обретает крылья, и чем шире раскроет она эти крылья, тем более широкий круг очертит, и тем легче и счастливее становится человек. Мне часто снится один и тот же сон, но это было со мной наяву. Когда я засыпаю, я вижу, как мы встретились с тобой в консерватории. Я вижу тебя, а внутренний голос говорит, вот он твой самый лучший образ.
      - Конечно! Мария поставила на землю чемоданчик и вытерла платком слез. –    
      - Конечно,- повторила она,- я для тебя всего лишь образ, твой фантом, каких у тебя тысячи в воспаленной голове, но никак не любимая. Развернувшись, она побежала по алее прочь.
        Порой сложно понять гения и тем более сложно отличить, где заканчиваются болезненные отклонения. И начинаются Божественные откровения. Был ли Чюрленис сумасшедшим? Конечно, нет! Был или одаренным и неординарным человеком, конечно да!
       - Зачем? Зачем? Вертелась словно старая пластинка одна и та же мысль в его голове, и тут же вторая мысль отпихивала локтем первую, так надо! Музыка и семья как это сложно все совместить. Опустив голову, и чувствуя себя совершенным ничтожеством, Констант медленно побрел по тропинке в обратную сторону, даже не пытаясь догнать прекрасную, но отторгнутую  Марию.
       Пан Моравский с присущим ему гонором, решил судьбу дочери в одночасье, приказав несчастной девушке выйти замуж за немолодого, и гонористого пана Мациевского. Вдовца имевшего от первой жены четверых детей.
      - Вы несправедливы отец. В голосе Марии чувствовалось раздражение, боль и горькая обида. – Вы не знаете, насколько они прекрасен. Он такой чувственный, такой заботливый. Ни с кем не я не чувствовала себя так спокойно как с ним. Мощный раскат грома раскрыл настежь окно и вместе с молнией в комнату проник холодный поток воздуха. Оба обернулись и несколько секунд смотрели на раскрытое окно. Начался сильный ливень. – Вы хотите разлучить нас. Разлучив нас, вы убиваете меня, впрочем, моя душа уже убита. Осталось убить тело, но этим я займусь сама. Решайте или мы вместе или никого из нас не будет на этом свете.
       Не выдержав такой словесной пытки, и откровенного шантажа пан Моравский подошел к дочери и отвесил ей здоровенного леща.
       - Несчастная потаскушка, на то моя отцовская воля. Только попробуй, и я из твоего Моцарта душу вытрясу. Для этого я тебя растил, и ночами не спал. Впрочем, твой жених тебя уже ждет, это решено. Развернувшись своим грузным телом, он вышел из комнаты, хлопнув дверью.   
Гроза бушевала не на шутку, сквозь шум ветра, она услышала что-то подобие пения. Выбежав на порог, она окунулась в ледяные струи ливня. Она медленно подошла к стоявшему за порогом совершенно мокрому человеку.
      - Костек ты?
      - Я!
      - Зачем ты пришел, ты знаешь, что ничего изменить нельзя. Отец запретил, теперь я не твоя.
      - Я знаю, но я его не боюсь, уйдем, убежим отсюда .
      - Куда?
      - На кладбище, помнишь тот склеп, возле которого мы посадили когда-то березу.
      - Да помню.
      - Тогда все решено, утром уедем в Европу, на два билета у меня денег хватит, бежим отсюда, к черту твоего папеньку.
      - Ты сумасшедший.
Резко открылась дверь и внезапно оттолкнувшая женское плечо крепкая рука отправила Константа в глубокий нокаут. Он отлетел на траву, попытался подняться, но тут же потерял сознание.
      - Что вы делаете отец?
      - Убью подлеца!
Мария приподняла голову лежавшего с разбитым носом возлюбленного, вы убили его, и тут же сама потеряла сознание.
      - Эй Мацек, Янек крикнул пан Моравский двум здоровенным лбам стоя под ливнем и утирая лицо руками,- несите их в дом. Марийку в спальню, композитора в гостиную на диван. Эх, хлипок сегодня музыкант.
      На следующее утро, сидя за столом за завтраком Констант посмотрел на сидевшего напротив и уминающего яичницу пана Моравского.
      - Ты кушай сынок, спокойно ответил хозяин пан, я не сильно тебя, ты мне как родной, но и меня пойми как отца. Приходи на свадьбу. Но даже когда моя неразумная дочь выйдет замуж, то двери моего дому всегда будут открыты для тебя. Я зла не помню.   
      - Все в порядке, непременно приду на свадьбу ответил Констант, и тут же залился кашлем.
      - Да ты никак заболел, эй Мацек, Янек принесите ему кружку доброго Гжанца.      
      Брак Марии оказался  несчастливым и вскоре распался. Впоследствии Мария Людвиговна не раз говорила: «Брак мой был неприятной случайностью».
      Вернувшись, домой Констант почувствовал себя совершенно разбитым и подавленным, ему хотелось творить больше, однако мысли о Марии не отпускали. Он писал музыку, но не чувствовал ее, он работал часами и каждый раз играя на пианино он видел перед собой образы, от ярчайших до мрачных и гнетущих. Его мелодии имели образы, и все они были перед его глазами. – Они поют, вздохнул Констант,- они дышат и поют.
         В 1899 году Констант получил свой первый диплом. Прослушав волшебную кантату De Profundis, профессор Зигмунд Носковский вручил диплом и обнял молодого композитора, при этом едва сам не расплакался.
       - Что вы скажете на это? Дорогой мой коллега, с этими словами Носковский повернулся к профессору Антону Сыгетинскому.
      - Что можно сказать, этот молодой человек еще прославит свой народ и свою Родину. Уверяю вас профессор, вы еще услышите, как звучит его имя, а мы ему поможем.
Учителя сдержали свое слово и предложили ему хорошую должность с приличным жалованием, а если быть точным не что иное, как должность директора музыкальной школы в Люблине. Ответ, вернее отказ привел многих в недоумение, в том числе и близкого друга Генека Моравского. Объясняя свой поступок, он писал Генеку: «Диплом говоришь? Зачем он мне? Он мне не поможет, ни польку, ни мазурку написать, а служба музыкального руководителя не по мне. Не умею управлять таким слабым человеком, как я сам. А о руководстве другими людьми и говорить нечего. Разве только могу быть водителем трамвая, читай извозчиком». 
      Вот такие характеристики самому себе. Никто так хорошо не знает человека, как он сам. При все при этом, чувствуя себя никчемным и ненужным, за свою жизнь он написал более трехсот музыкальных произведений, а число написанных им картин превысило четыре сотни.  Дело конечно не в количестве, а в том что каждое его произведение было уникальным, со своей историей. Бесценно и уникально, каковым он был и сам.   

       Следующим шагом на пути к успеху стал Лейпциг, и хотя Лейпцигская консерватория и была одной из лучших в Европе, в этом городе Констант чувствовал себя одиноким, и в какой-то степени несчастным. Совершенно не зная языка и желания его учить он никак не мог найти себе друзей, неведомая апатия прочно завладела им. Уединенное житье словно оторвало его от этого города и его жителей.   – Буду писать все в дневник, подумал он,- каждую мысль отражу я на бумаге. Он взял карандаш и в полнейшей тишине написал:  Лейпциг... май... ночь... Злой, страшный час. Нечеловеческая нуда... Спать не хочу, и ничего не могу делать. Немцы уже давно спят. Тихо, ничто не шевелится. Только в лампе что-то жужжит, да шуршит перо по бумаге. Где-то вдалеке слышен извозчик, тише, тише — вот и совсем не слышно. Люблю тишину, но сегодня не могу ее перенести, кажется, будто кто-то крадется. Страшно. Пришла мне в голову мысль, что в этой тишине скрывается важная тайна. Временами кажется, что эта тихая и темная ночь — какое-то исполинское страшилище. Раскинулось оно и медленно-медленно вздыхает. Широко открыты застывшие огромные глаза, а в них — глубокое равнодушие и какая-то важная тайна. И так день за днем. Какая-то не уютность и необъяснимая пустота словно сопровождала его вдали от родного дома. Давила на него. Единственным способом общения были письма , которые он посылал другу Еугениушу Моравскому. Писем было множество, но как правило все их содержание сводилось к одному и тому же.
«Уже несколько часов, как сижу и жду, чего-нибудь захочу. Страшно тяжело. Встал рано и сразу принялся за трио, через пятнадцать минут бросил. Взялся за фуги, тоже бросил. Ничего не могу делать и ничего не хочу. Ни на что не хочу смотреть, ни хочу двигаться, и что хуже всего, не хочу существовать». 
       В один из дней он получил письмо, которое ударило его сильнее, чем разряд молнии. В Варшаве скончался его покровитель престарелый князь Михаил Огинский единственный покровитель и почитатель его таланта. Угрызения совести били его по ночам словно плети. Его сны стали иметь необычные образы. Картины, возникавшие перед ним, менялись с пугающей быстротой. Поля, леса, море, черное небо, все это сменялось ржаным залитым светом полем посреди которого стоит Мария в белоснежном платье и протягивает руки. Здесь же начинается дождь и стужа, и весь этот круговорот сопровождается мелодиями, которые меняют тембр и тональность также как и краски. Природа и ее метаморфозы становятся более отчетливыми. Вот лес, вот Друскининкай здесь же папа, мама, Валерия. За ними протекает река, возле которой стоят Моравские. Вот бежит Нестор, за которым гонится половина Польши. И все горит огнем и горячее становится холодным и наоборот. Проснувшись, Констант подошел к пианино.
      - Оставлю пока музыку, я знаю, что хочу более существенного и образного, сказал он сам себе.
«Купил краски и холст. Наверно, ты скажешь, что холст бы мог пригодиться на что-нибудь другое. Мой дорогой, я тоже чувствую угрызения совести из-за истраченных марок, но должен же я иметь на праздник какое-то развлечение».   
   Платить за учебу в консерватории стало нечем и вернувшись из Лейпцига Констант отправился в Варшавскую академию художеств. Первый директор академии известнейший художник пан Антон Стабровский принял Константа на рабочем месте. Растерянный, исхдавший в старом свитере Констант смелым шагом вошел в кабинет.
       - Право не знаю, найдется ли вам место у нас, ведь вы музыкант кисти ранее не державший.
       - Не будем пытать молодого человека, пан Кржыжановский поднялся с кресла, - покажите нам свои работы.
Констант разложил рисунки на столе
       - Что скажете Конрад?
       - Весьма недурно, я бы даже сказал необычно и глубоко, что на них?
       - Посмотрите внимательно, это краски весеннего леса, я дал мнгого свежести, но света немного, так как тени закрывают все. Каждый сам должен понять что здесь, ибо художник только переносит мысль.
       - Похвально, а вот здесь что? Очень любопытно. Смерть верхом на гробу? Похоронная процессия?
       - Да и это тоже часть нашего бытия, и это тоже верно, как и то что все пойдем в спровождении этой компании.   
       - Я думаю мы сможем вас принять. Ваш стиль необычен и загадочен. Мои профессора помогут вам в направлении.
       - Простите профессор, я благодарен вам, но осмелюсь иметь свое мнение и не рисовать чужое.
       - А этого и не требуется, спокойно ответил Конрад Кржыжановский,- нам не нужны ваши рисунки античных статуй и греческих носов. Каждый наш ученик волен сам выбирать тему, мы лишь даем ему раскрыться.
       - Конрад помогите молодому человеку оформиться. Возьмите у него документы. Но прямо сейчас мы отправимся в ресторан и хорошо пообедаем.
Так Микалоюс Константинас Чюрленис стал студентом школы изящных исскуств в Варшаве. Здесь он чувствовал себя хорошо. Отношения с коллективом были дружеские, преподаватели были им довольны, им импонировало его погружение в процесс и настрой на позитивный результат.
Но однажды он выдал: Не хватает чего-то объемного.
       - Чего именно? спросили его.
      - Не хватает музы!
По всей видимости Всевышний услышал слова Константа и муза появилась. Причем пришла в школу на своих собственных ногах. Это была необыкновенная и чувственная женщина. Звали ее Бронислава Вольман. Несмотря на разницу в возрасте, а она была старше его на несколько лет, она влюбилась в него. Это не была любовь женщины к мужчине, а скорее любовь женщины к творческой личности, почитательнице его таланта. На несколько  лет она станет его ангелом хранителем, его меценатом.
       - Талантам надо помогать- Бездарности пробьются сами, -рассудила пани Вольман. Такой милый мальчик, такой горячий. Он настолько горяч, что притронься к нему, сгоришь. Он испепеляет все вокруг себя, своей любовью к миру, и в тоже время нет фигуры более трагичной, чем он сам.
       - Она мое спасение,- отзывался он о ней. Мой свет, мой ангел. Кто еще бы так ценил мое искусство как она. Может быть следующий такой же почитатель мои работ появится тогда, когда я буду уже на кладбище.
Он любил ее, выражением его чувств к ней служит одна из ярчайших его работ посвященная Брониславе картина-размышление «Дружба». Женщина с диадемой на голове держитсветящийся яркий шар. Кроме картины Констант посвятил Брониславе симфоническую поэму «Море».
Обучение в Варшаве не ограничивалось посвящением дней и ночей живописи и любимой женщине. В свобродное от учебы время он активно занимался фотографированием и исправно посещал спиритические сеансы, в компании Брониславы разумеется.
        Бронислава познакомила его со знаменитым медиумом и гипнотизером Яном Феликсовичем Гузиком. Когда-то давно Ян Феликсович служил конторщиком на одной из Варшавских фабрик, но обнаружив в себе магические способности, быстро бросил это ремесло и сделался магом. Сеансы Гузика произвели на Константа сильнейшее впечатление. Сама Бронислава рпинимавшая участие в сеансах напутствовала Константа
       - Смотри милый мой, будешь исправно посещать сеансы, может и ткроешь в себе еще более необыкновенное, быть может один из твоих спящих талантв изволит проснуться, и мы увидим потрясающие картины из этой области, ах как их недооценивают, хоть бы строчку кто посвятил. Я верю в тебя милый, ты сможешь.
       - Не сомневаюсь, тихо ответил Констант, - но, сколько в этом непознанного, и необъяснимого. Как жалок человек перед этим миром, ведь ему не доступна и одна миллионная тайн, которые создал господь. А убери хоть одну из них, и все рухнет, весь мир рухнет.
       - Ты прав мой милый, ты еще удивишься многому.
      На одном из сеансов ему действительно пришлось удивиться. Среди незнакомых ему людей разместившихся вокруг огромного стола в полумраке комнаты он разглядел плотного молодого человека  с расплывчатым лицом.  Одет он был в старый клетчатый пиджак, волосы были не расчесанные, а синеватые стеклянные глаза смотрели куда-то в пустоту. Память не заставила себя долго ждать. За столом сидел тот самый Нестор, которого он когда-то видел у Моравских. – Что он здесь делает? Промелькнула мысль.
    - Тоже что и вы услышал он явный ответ от самого Нестора,- не беспокойтесь, мое присутствие будет не долгим, и я не доставлю вам лишних неприятностей.
    - Но как? Подумал Констант.
    - Обычным способом, явно ответил Нестор.
     После сеанса прогуливаясь с Брониславой по парку, Констант не удержался и спросил.
    - Скажите, вы знаете всех присутствующих.
    - Безусловно! Вас кто-то заинтересовал?
    - Там был один странный в клетчатом пиджаке, кажется, я видел его раньше.
Пани Вольман засмеялась. - О да, я предчувствовала чт вы о нем спросите, нет вы не могли его видеть раньше. 
    - Вы знаете его пани?
    - Безусловно его полное имя Андреас Гофман. Он живет в Германии, это один из сильнейшихь гипнотизеров Европы. В Берлине с ним случилась неприятная история. Там он занимался починкой музыкальных инструментов, граммофонов и фотоаппаратов. Однако облапошил несколько человек и не сделав никому никакого ремонта скрылся, поскольку там за ним гонялась добрая половина Берлинцев .
     - Чудные дела твои Господи,- произнес Констант.

      Пани Вольман как всякая благовоспитанная и открытая дама, не считала себя затворницей  и любила путешествовать. В 1906 году  она вместе с семьей и Константом отправляются в  путешествие по западной Европе, Рим, Венеция,  Берлин, Париж, Дрезден, Цюрих и другие красивейшие города радостно распахнули перед ними двери своих галерей. На подаренные Брониславой сто двадцать рублей он посещает выставки, знакомится с молодыми художниками и изучает живопись лучших мастеров средневековья, а также новейшие модернистские течения. - Здесь есть чему поучиться, -часто поговаривал он. Тициан, Ван Гог, Рембрандт, вот силища. Никогда бы не мог подумать, что эти упитанные обнаженные тетушки стоят таких баснословных денег, - посетовал он Генеку Моравскому,- это самое дорогое мясо в мире.
     - Но вы милый друг гнете за свои работы такие цены, будто сами стали Тицианом. Может быть для того чтобы их никто не покупал.
     - Вы удивительно догадливый мой друг, но, увы, ни Тицианом, ни Рембрандтом мне не стать.   
     После Европы посетили Крым, Впервые за долгие годы он по-настоящему почувствовал себя. В своем дневнике он написал: «Я рисовал, или целыми часами сидел у моря, в особенности на закате я всегда приходил к нему. И мне было всегда хорошо, и с каждым разом становится все лучше.               
      Очень часто признание таланта приходит не сразу, также произошло и с Константом. В 1906 году при помощи друзей и меценатов, и конечно при непосредственной поддержке пани Вольман организуется его первая персональная выставка в Вильно. В тот день, несмотря на январь было по особенному тепло, грело солнце и мороза почти не ощущалось. Народа пришло много. Солидные мужчины, изысканные пани, старики, старушки и дети (разумеется, с родителями). Здесь же находился и Констант. Стоя в стороне, он заметно нервничал. Понять его было можно, ведь это была его первая выставка. В Литве все знали Чюрлениса как композитора. В последние годы и в Польше и Литве не один концерт не проходил без участия его произведений. Он писал статьи, выступал сам с концертами, но вот как художник он был представлен впервые. Неизвестно что повлияло, на посетителей, но среди них не было ни восторженных откликов, ни восхищений. В ладоши никто не хлопал,  дамы при виде работ не вздыхали, и в обморок никто не падал. Многие подходили за объяснениями, и тут же начали раздаваться недовольные возгласы.
      - А где искусство?
      - Мазня это, а не искусство.
      - Почему солнце и гробы? Возмущались паны,- Яна Собесского давай, Битву под Ченстоховской давай, Варшавские предместья давай, Могильянскую битву давай, Сапегу старшего давай.
        Дамы перешептывались между собой, одна из которых, ляпнув нечто,  и вовсе рассмешила своих спутниц. – Какие-то загадочные образы, непонятно, а зимой так хочется натюрморта, большого и крепкого банана в вазе с парой сочных апельсинов.      
         Неожиданно на середину зала вышел молодой человек в рубахе. Он поднял вверх руку, требуя внимания, и тут же в зале воцарилась тишина. Он обвел глазами внимательную публику и неожиданно захлопал в ладоши, крича Браво! Браво! Браво Чюрленису! Браво великому сыну Литвы. Публика словно подхватила этот посыл и через минуту уже весь зал аплодировал . Мужчина подошел к Константу обнял и расцеловал его. – Спасибо друг! Процедил он сквозь слезы. Люди браво Чюрленису! Браво великому сыну Литвы и всего мира.
      - Кто это? Шептались дамы.
      - Неужели вы не знаете его, это же молодой художник Язеп Дроздович. Ах, какие у него космические сюжеты.
      - Ну да! Это вам не бананы. 
Небольшой, но в тоже время приятный успех словно окрылил Константа.  После выставки он собрал талантливую молодежь и организовал в Вильно хор. Он пишет новые картины, статьи в газеты, ставит пьесы, выступает с концертами. Ведет сотрудничество с журналами и газетами Вильно, Петербурга и Варшавы. При создании первой национальной оперы «Блинда» выступил как композитор, хореограф и художник-декоратор. В том же 1906 году Варшавская школа искусств отправила на выставку Академий в Петербург несколько работ Чюрлениса. Критики и зрители благосклонно отнеслись к его творчеству, картины понравились, и критики завидуя,  положительно закивали головами.
       - Браво Чюрленис,- говорили зрители, браво славный сын Литвы.
       В начале 1907 года первая национальная опера «Блинда» еще не нашла своего первого зрителя, она еще готовилась. Во время перерыва Констант занимался постановкой декораций, вносил штрихи, на обеденный перерыв не реагировал никак. Неожиданно взгляд упал на группу девушек стоявших на краю сцены. Если бы их можно было сравнить с золотой короной, то в ее центре сиял яркий удивительной красоты бриллиант.
     - Кто она? Спросил он шепотом у стоявшего рядом и любующимся декорациями Габриэлюса Ландсбергиса.
     - Где?
     - Вон там, в центре, возле Марии, в белом платье. Я вижу ее впервые, хотя стой мой дорогой друг! Год назад я видел ее.
     - Где же?
     - Год назад, на моей выставке, это была она.
     - Не зря говорят, про вас художников, что имеете фотографическую память.
Невысокий Констант, повернулся к своему высоченному другу. – Скажи мне кто она?
     - Ее зовут София Кимантайте, и она подруга Луизианы Пеледы.
     - Вай, вай. Конечно, как я сразу не догадался.
     - В таком случае мы исправим недоразумение случившиеся на выставке. Я представлю вас друг другу, Ландсбергис расправил широкие плечи,- пойдем.
     - Прекрасная София разрешите вам представить одного из величайших сынов Литвы Микалоюс Константинас Чюрленис.
     - Констант это прекрасная госпожа София Кимантайте.
    - Чюрленис, -протянул Констант руку.    
    - София, -последовал короткий ответ,- «Nety;ia mane pagavote. Visi;kai nesitik;jau sutikti tok; puik;  vur;. Vie;pats neapdovanojo man;s talentas. Ra;au paprast;, ne;domi;  poezij;, nes esu ne poetas, o eilinis laikra;;io redaktorius». 
    «Вы застали меня в расплох. Я совсем не ожидала познакомиться с таким великим человеком. Меня Бог не наградил даром. Стихи мои посредственные , потому что я не поэт, а обычный редактор газеты».
Ландсбергис перевел другу, поскольку сам Констант Литовский почти не знал.
    - O, зачем вы так о себе? Ваши стихи чудесные и восхитительные. Весь Вильно зачитывается прекрасной Софией Кимантайте, в том числе и я.  Познакомиться со столь прекрасным автором честь для каждого литовца.  Я восхищен вами.  Вы пани, и ваш литовский язык прекрасны. Мне стыдно, что я не знаю его. Вы будете обучать меня.
    - Я сделаю это, улыбнулась София.
    - Нет, мы сделаем это вместе.
     Больше они не расставались.
    - Какое счастье быть рядом с тобой моя дорогая, милая. Признавался Констант, держа свою возлюбленную за руку. Впервые за долгие годы я почувствовал себя счастливым человеком. Такого не было со мной никогда. Зося драгоценная моя, в одном меня мучают угрызения совести. Ведь будучи литовцем по крови, я совершенно не владею литовским.
    - Я помогу, я научу тебя. Ты его знаешь, просто немного забыл его, а я помогу тебе его вспомнить, ведь ты милый часть моей души.   
       Летом 1908 года они стали мужем и женой. В том же 1908 году после отдыха в Паланге Констант стал готовиться к поездке в Петербург с надеждой заработать деньги для своей семьи.
        Перед поездкой он заглянул в гости к своему старому приятелю Леве Антокольскому. Погода в тот день была свежая, в окно задувал прохладный ветерок, а где то неподалеку кричали чайки и на волнах покачивались рыбацкие шхуны. Лев Моисеевич сел возле своего же творения, некого библейского старца и подобно же ему поднял колено и положил на него ладони, а сверху ладоней и подбородок.
       - Несправедливо, до чего же несправедливо. А ведь недаром подмечено что весь мир давно поделился на агнцев и козлищ. Вот ты Констант из агнцев, а они, публика наша из козлищ.
        - Зря ты так Лев Моисеевич, публика любит хлеба и зрелищ, она же наш главный судья. А бывает что публика не всегда готова к нововведениям, как говорят недозрела.
-Нет, мы решительно исправим это. Я напишу письмо Добужинскому, пусть сведет тебя с мирискусстниками. Теперь тебе только в Петербург, местная публика не оценила тебя.
- Я знаю, Вильно еще в пеленках, в искусстве мало что смыслит, но это не портит моего настроения. Я решительно готов победить. 
 - A noite dos namorados, публика любит победителей, тихо ответил Лев Моисеевич. Надо победить.
       В этот раз холодный Питер принял его настороженно. Восторженных отзывов не было, и по большому счету всем было все равно, есть Чюрленис или его нет. Выручил большой умница и профессионал Мстислав Добужинский. Он собрал всех, кого только смог. Пришли Маковский, Бакст, Лансере, Бенуа. Началось обсуждение. На первом заседании Констант не присутствовал, и дебаты прошли без него. После показов картин Добужинский заставил уже маститых художников испытать трепет.
     - Это новое слово в искусстве Господа, - неожиданно объявил Лев Бакст.
     - А не высоко ли берешь.
     - Совсем нет, обратите внимание на почерк, стилистику, этот парень не ищет стилей, его мир, это мир фантазий.
     - А меня Чюрленис удивляет, признаться господа с мной такое впервые, прыгать из музыки в живопись, и при этом пытаться все это связать, смело, очень смело, покуривая и закинув ногу на ногу произнес Бенуа.      
     - Так и не разберемся, надо звать Рене. Рене Эдмона.
     - Д а ну что вы господа, в самом деле. В отчаянии выразился Добужинский, ну что мы без Рене, не справимся что ли?  Он как всегда скажет, что все это тривиально и давно обыграно. А я вам скажу, нужна выставка.
     - Несомненно, господа, хорошее решение, нужна выставка, постучал по столу Бакст,- пусть все увидят, слово народное не спрячешь. А Рене не нужен, он все забракует, обойдемся без него.   
     Выставка состоялась в Петербурге в 1908 году. Однако успеха не было. Лишь немногие восторгались, а многие ходили, молча, посмотрев полотна, спешили покинуть зал. Кроме обычной избалованной Петербурской публики пришли поэты, художники, музыканты, некоторые преподаватели приводили группы студентов. Констант стоял в стороне, и молча, наблюдал за происходящим.    Почему то подходившие к нему люди задавали один и тот же вопрос: Объясните что это? И не получив ответа пожимали плечами и уходили.
     Наконец, услышав очередной один и тот же назойливый вопрос, он взорвался,- «Да напрягите же вы мозги, думайте господа, думайте, почему вы не думаете?»   
     - Странный какой-то, уходили, ворча недовольные посетители.
     Совсем неожиданно среди публики появился представительный и крепкий господин с пышной шевелюрой, широкой окладистой бородой. Одет он был в широкие штаны и косоворотку. Звали его Максимилиан Волошин. Он внимательно осмотрел полотна и подойдя к группе художников презрительно бросил им в лицо, - дилетантизм. Художник явный дилетант, а как известно Бог не любит дилетантов. Но Александ Бенуа поправив очки, выдал афоризм почище,- Наверное, потому что Бог сам дилетант. Сам Констант почти не разговаривал и лишь молча, наблюдал за происходящим.
      Перца добавил огромный парень в кепке и с хорошо подстриженными усами. – А мне нравится, басисто выдал он,- Это не дилетант, это чистейшей воды революционер, новатор. В его полотнах я вижу отблески мировых пожаров. Да! Слушайте меня! В его полотнах нет Бога, но зато есть новый мир. Старые грани стерты, а новые открыты. За такими как Чюрленис будущее, новое и ударное.
    - Послушайте Ефим, или как вас там Демьян Бедный, Волошин подошел к нему вплотную,- А вы не перегибаете? Какая к черту революция? Не напрягайте обстановку, не хватало нам здесь еще политики, люди пришли сюда за искусством, уразумел своим котелком.
    - Уразумел! Тогда вот тебе мое искусство. Демьян плюнул на кулак и им же врезал Волошину по уху. Драку удалось разнять, однако настроение было окончательно испорченно. – Молодец Чюрленис, браво, ай да сукин сын,  подняв вверх кулак и покидая зал, крикнул Бедный.
Оставшиеся немногие посетители обступили Константа, и завязался интересный диалог. Ругаться больше не хотелось. Общаясь с художниками, Констант обратил внимание на прошедшего мимо него человека с расплывчатым лицом и синими глазами. Одет он был в черные штаны и добротную вышиванку. Он улыбнулся широкой улыбкой и подняв большой палец правой руки прошел мимо. Констант подумал, что ему померещилось, и закрыл на мгновение глаза. Открыв глаза, он осмотрел зал, господина в вышиванке уже не было.
      - Это был Нестор, друг Моравских, или мне показалось, подумал он.       
 Дома жена утешала его, -все прошло хорошо, почему ты такой грустный милый. Самое главное, что мы рядом, это самая большая ценность на земле. А картины не оценили, так это не беда. Да многое ли они понимают? Есть люди, которым ты нужнее своих работ, и их немало.
Констант сидел на стуле, а из глаз произвольно текли слезы.
     - Я буду работать Зосенька, ведь у меня есть самый главный вдохновитель, это ты, и наша любовь. Она свернет горы, и перевернет вселенную. Он поднялся и обнял жену,- А знаешь ли ты что такое любовь? «Любовь это мост из чистого золота через реку жизни-т разделяющую берега «Добра и зла».
    - Я знаю, тихо ответила Зосенька.
      - Тогда я буду работать, буду рисовать, буду писать музыку, еще ярче и еще более сильно.
      - Я согласна, но помни, как бы ты глубоко не погружался в свой мир, я буду ждать тебя здесь в нашем мире.
      На следующий день Констант послал брату письмо, в котором возможно он был весь. «Был на выставке, прошла так, себе, однако Зося меня поддерживает. А ты знаешь кто такая Зося? Догадываешься, наверное, это моя жена, невеста та, о которой я столько мечтал, искал ее на своем пути, а встречал лишь жалкое подобие, разочарование и обман. Сейчас так хорошо у меня на душе, что хочется обнять весь мир, прижать к себе, согреть и утешить. Братец мой, знаешь, как хорошо будет у нас дома- какая-то дивная гармония, которую ничто не в силах нарушить, все существует великолепие красок, как звучание прекрасного аккорда». 
         После возвращения в Литву Констант отошел от привычного внешнего мира и с головой погрузился в свой мир, собственный, внутренний. Маленький домик в Друскиникае стал для него и его Зоси. Это не было как
затворничеством, скорее погружение в пучину творчества. Чтобы хоть как-то прокормить семью, он дает уроки музыки, руководит хором, участвует в постановках опер, собирает старинные литовские песни, составляет сборники, в часы досуга  увлекается астрологией, и даже находит время для посещения спиритических сеансов.
      - Хочу понять природу непознанного,- объяснял он друзьям.
      - Ну, ну, смотри, общение с колдунами и прочей нечистью, до хорошего не доведет.
      В ответ на язвительные реплики Констант погружается в работу. Он собирает талантливую молодежь, ведет семинары, его приглашают в университеты, где почетные профессора предлагают ему место преподавателя, от чего он всегда вежливо отказывается. Но несмотря ни на что он чувствует себя нужным и полезным, он часть литовского национального возрождения.
         Еще одной страстью Константа было фотографирование. Он бережно хранил свой старенький KODAK подаренный когда-то Брониславой. Однажды достав его из шкафа он бережно вытер его, поставил на стол и сев на стул скромно улыбнулся.
      - Эх Бронислава, Бронислава. Какой чудесный подарок. Он на мгновение закрыл глаза. Это было несколько лет назад. В своем имении Бронислава устроила своего рода музыкально-литературный салон. Здесь звучала музыка, читались распрерасные стихи, декламировались цитаты, проходили диспуты. Творческая молодежь чувствовала себя замечательно. Часто Констант играл здесь свои произведения и показывал новые картины, не боясь услышать в ответ грубое слово, или недовольный гул. Здесь его любили, а больше всех его любила сама Бронислава. Наедине с товарищами он хвалил ее «Удивительно теплая и радушная из всех которых я знал нечто напоминающая маму и Юзе вместе взятых, но кроме того еще и страшная энтузиастка. Мы все и Стасик (младший брат) и Моравские, все влюблены в нее».   
       Однажды опоздав к обеду, он хотел было зайти в гостиную, но сняв пиджак, остановился. Из гостиной доносились звуки сонаты Гайдна соль минор. Он осторожно вошел в комнату и стараясь не мешать присутствующим остановился у стены увешанной картинами. За роялем сидел молодой человек в добротном сером костюме. Легкое движение по клавишам выдавало в нем чистейшего профессионала. Такое чистое безошибочное звучание Констант слышал впервые.
Когда закончилась композиция, в комнате воцарилась мгновенная тишина, после чего раздались бурные аплодисменты. Молодой человек встал со стула и поклонился присутствующим. – Браво господин Гофман. Бронислава позвала Константа,- Костек ты помнишь господина Гофмана?
      - Несомненно, помню, вы были на сеансе у Гузика. Жаль, что тогда нам не удалось поговорить.
      - Это легко исправить, ответил Нестор.
      - Микалоюс Константинас Чюрленис, а вы господин Гофман прекрасный спирит, и еще и прекрасный музыкант, музыка и магия как это связанно?
      - Позвольте, добавлю уточнение, засмеялся Гофман, - спирит я так, себе, а музыкант из меня и вовсе никудышный.
      - После того что я услышал, совершенно так не думаю. У вас уровень не ниже профессора.
      - Нет, нет, господин уверяю Вас, это не так.
      - Не скромничайте господин Гофман, подключилась Бронислава, господин Бергер едет проездом  в Петербург, решил остановиться у нас, жаль, что его пребывание будет не долгим.
О да, сегодняшим вечерним поездом я должен отправиться в Петербург. А не прогуляться ли нам по вечернему саду, погода расчудесная. С этими словами Бергер открыл серебряный портсигар и протянул папиросу Чюрленису.
     - Мы вас  оставим ненадолго, кивнул Констант.
     - У меня возникли новые музыкальные этюды. Хотел бы их обсудить с герром Чюрленисом.
     - Конечно милые, но молю вас милые друзья, возвращайтесь скорее, так хочется послушать еще что-нибудь божественное.
Закурив папиросы, оба молодых человека остановились у фонтана.
Констант прищурившись, посмотрел на стоявшего напротив него Бергера. – Не кажется ли вам Нестор, что наши встречи начинают приобретать какой-то магический смысл.
     - Вы имеете что-то против?    
     - Напротив, но если я однажды лягу на операционный стол, не увижу ли я в очередной раз вас, но уже со скальпелем в руке.
     - Не беспокойтесь, операционный стол вам не грозит, засмеялся Нестор. А наша встреча она действительно не случайная, я хотел повидаться с вами и справиться о вашем здоровье, я беспокоился за вас. Я всего лишь хотел справиться о вашем здоровье, я беспокоился за вас.
     - Спасибо за заботу Нестор, но со мной все в порядке.
     - Я вижу это, и теперь могу спокойно уехать. А знаете кто вы Констант?
     - Стыдно сказать, но я музыкант.
     - Не-е Нестор помахал пальцем.
     - А кто же я по вашему?
     - Вы революционер, новатор.
     - Совсем недавно я уже слышал об этом.
     - Не слушайте Фимку Бедного и Волошина, они больше напускают пафоса.
     - Почему вы назвали меня революционером?
     - Все ваше творчество намекает на это, и я знаю как вы относитесь к духовному возрождению литовской нации, ведь вы часть этого возрождения.   
       В году так 1901 Польские студенты в ответ на преследование со стороны немецких властей устроили в Познани погромы перед немецким констульством. Вот тогда вы и проявились как патриот своего народа. Вы еще помните ваши слова?
Констант затушил папиросу.- Конечно помню. Я уже говорил об этом что лучше бы было если бы тысяча студентов вооруженная палками направилась бы штурмовать Берлин. Что толку махать дубьем перед кучкой испугавшихся бургеров, к тому же вызвавших полицию. Но я говорил и другое, что мы поляки должны гордиться что мы поляки, и на глупое немецкое преследование отвечать только презрительным молчанием. Посудите сами Нестор. У нас отнята свобода, право, но нашего языка, нашего сердца у нас не вырвать даже силой.
     - Вы Констант сказали что мы поляки. Это при том что ваш отец литовец, а мать немка.
     - Это так, но мой язык общения польский, и моя семья всегда разговаривает на польском, а вот литовского я пока не знаю, чего и стыжусь.
     - Ну это не страшно Зосенька это исправит.
     - Кто такая Зосенька? прищурил глаз Констант.
    - Это пока не важно. Я очень рад что у вас такая позитивная позиция Продолжайте работать и помните, все должно быть в меру. И не льзете вы в политику.
    - А он случайно не...... ? подумал Констант.
    - Совсем нет, спокойно ответил Нестор, - я понимаю ваши сомнения, но ни провокатором ни агентом жандармерии или тайной полиции не являюсь. Наоброт, Нестор наколнился к Константу, - я и сам остерегаюсь их. Совсем не имею желания осваивать Сибирские просторы. А вопросы о политике они естественны, ведь ею пронизано все ваше творчество.
     - Скажите Нестор, дорогуша Бронислава представила вас как Гофмана, вы не родственник?
     - Иосифа Гофмана? 
     - Именно!
     - Мой двоюрный брат.
     - Так вот откуда у вас такой великолепный ритм.
     - Братец не имеет к этому никакого отношения, я самоучка. Но я вам приврал немного. Когда у него есть свободное время я беру у него уроки. Пойдемте в дом Констант, Бронислава ждет.
  В гостинной их встретила госпожа Вольман.
    - Я заждалась молодые люди, чай остывает.
    - Для начала мы сделаем сюрприз нашему другу, хлопнул по плечу Константа Нестор, пани вы не забыли?
    - Ох я старая ведьма, как же я забыла. Бронислава исчезла за дверью и через минуту вернулась с красной коробкой в руках.
    - Костек, милый это тебе. Наш подарок с господином Гофманом. Констант открыл коробку и едва не заплакал. Внутри лежал прекрасный совершенно новый KODAK.
    - Будь счастлив, сказал Нестор, ибо твое призвание делать людей счастливыми. 
 Констант еще раз оглядел фотоаппарат и убрал его в шкаф.

Осень 1909 года.
 Констант обнял жену и тихо сказал,- я должен ехать.
    - Куда же?
    - В Петербург, я должен добиться признания. Там есть те, кому это действительно нужно, и мне нужно побыть одному, отпусти меня Зосенька.
    - Хорошо, ответила Зося, - но здесь ты нужнее, впрочем, если ты решил? Я препятствовать этому не буду, только об одном попрошу.   
    - Что ты хочешь, чтобы я исполнил.
    - Возвращайся скорее, я буду ждать.
    - Конечно дорогая, новый год отметим вместе. Хочу ли я одиночества, по- видимому, нет.
       По приезду в столицу Констант сразу же написал жене письмо. «Наконец нашел комнату- чудо света! Свежеостекленная, светлая, довольно большая и чистенькая, хозяева симпатичные и лестница не слишком грязная. Лампа, кровать, цветы, кипяток, плевательница, шкафчик- и за все это –ерунда 14 Рублей!!! Я тут же заплатил, перевез вещи. Тогда и оказалось что комнатка неважная, темная, тесная, сырая, занавески и скатерти грязные, хозяева не очень симпатичные. Лестница по-настоящему загажена, и все остальное очень далеко от комфорта. Съеду обязательно, но должен, что-то другое найти. А искать придется долго».
Всех люблю и обнимаю
Кастукас.
       Холодный и сырой Петербург не хотел принимать Чюрлениса. Теперь весь его мир сузился до размеров маленькой комнаты в подвале дома № 5 по Измайловскому проспекту. Теперь он очень редко покидает ее. Он работает сутки напролет, забывая, про сон, еду и отдых. В короткие минуты отдыха он пишет письма жене полные нежности.
     «Если бы ты знала, как счастлив я и горд! Все благодаря моей жене -имя ей Зося, а похожа она на весну, на море, на солнце. Миле мое дитя, я не могу собраться с мыслями – светящийся хаос –юрате, ты музыка, тысяча солнц, твои ласки, море, хоры, все сплетается в одну симфонию. Писать так трудно, слова жестки, сухи, хотелось бы передать тебе самые прекрасные мысли, которые как стаи испуганных появлением юрате чаек летают в серебристом тумане утра над светлой Балтикой.
     Потом письма прекратились и вовсе, и для Зоси это стало сигналом тревоги. Она поняла, случилось что-то непоправимое, но что, она пока не знала.
     Старый почтальон в красивом строгом мундире, начищенных до блеска сапогах и с сумкой через плечо остановил свой велосипед рядом с стоявшей на тротуаре Зосей. Шел мелкий дождь. Остановив велосипед, почтальон отрицательно покачал головой. 
    - Для Ponie сегодня ничего нет, простите мне надо ехать.   
    - А когда же будет?
    - Не знаю ponie, простите мне надо ехать.
Когда мадам Черлените добралась до Петербурга, на его проспектах у улочках шел крупный снег, подбадриваемый свежим Балтийским ветром. Еще с вокзала она заказала экипаж. Невысокий, и не молодой, но очень подвижный татарин побежал к ней и подхватил чемодан.
     - Вы что?
     - Вы барышня ко мне садитесь, мигом доставлю куда надо. А вот к тем не садитесь, кивнул в сторону стоявших неподалеку экипажей, – к ним не садитесь, жулики они, коли барышня приличная, так завезут куда-нибудь на Лиговку, а то и куда подальше и пиши, пропала, в такую непогодь никто и не найдет у-у.  А с Ахметом безопаснее, Ахмета все знают.      
    - Так куда барышня изволите?
    - Измайловский проспект дом пять.
    - Тогда в путь. – В гости приехали?
    - Человека ищу.
    - Человека? Хорошего?
    - Мужа!
     - Верная и добрая жена у твоего мужа. У меня тоже дома жена ждет, красивая Альмира, очень люблю ее. Ахмет не повезет, куда ни надо.    
     Остановив экипаж, Зося сняла перчатку и извлекла из сумочки бумажный полтинник.
    - Этого хватит?
    - Мужа барышня ищешь, хорошее дело, не возьму я с тебя ни копейки. Всего доброго барышня.
, Зося приоткрыла дверь и вошла в полутемную едва натопленную комнату. Не прошло и минуты как вслед за ней в комнату ворвался запыхавшийся Добужинский, который приехал следом. – Простите пани, не мог вас оставить.   
     - То, что она увидела, едва не лишило ее чувств. За столом сидел Констант, но, кажется, это был не он. Слова Добужинского она уже не слышала.
Она прижалась к груди мужа и зарыдала.- ты почему не писал? При этом она начала стучать кулаком в грудь мужа, словно в ворота, которые не открывают.   – Знаешь ли ты, как я ждала?
Она развернулась к Добужинскому – Спасибо вам, что написали мне, отреагировали вовремя. Не могли бы вы оставить нас, я хочу побыть с мужем.
    - Вы правы пани. Мне пора идти по своим делам. Добужинский кивнул  головой и покинул комнату.
    - Ты так и не ответил на мой вопрос.
    - Прости Зосенька, работа забрала все время. Так было надо, без полного погружения невозможно ничего создать. Мне следовало на какое-то время отрешиться от этого мира, иначе ничего бы не получилось. Я путешествовал по своим мирам. Все это время ты была со мной. Ты помнишь Палангу, как нам было хорошо, это море и солнце и свет и вода, все слилось в один нескончаемый поток радости. Вот послушай. Констант схватил со стола тетрадь. - «Когда мы сидели на горе, я потихоньку спустился вниз. Ты была на солнце, а солнце было в тебе. Ты очень сильно светилась, и моя большая тень падала через всю гору. И стало мне тоскливо. Пустился я долинами в даль дальнюю, а когда вернулся, ты излучала еще более сильный свет. Моей тени уже не было»!
      Зося крепко обняла мужа,- и глядя в пустоту комнаты тихо заплакала. Ее следующие слова были уже сквозь слезы.
      - Это твое видение, но знай: Где бы ты не находился и какой бы свет не падал, от солнца, или от луны твоя тень всегда будет со мной. Я ее вижу, как ты видишь мою, наши тени всегда будут вместе. Хочешь ты или не хочешь, я все равно верну тебя обратно, ты нужен мне в этом мире.
      - Бессмысленно спорить с женщиной, что проиграешь, что выиграешь - все равно придется извиняться.
      - С этого и надо было начинать.

       Через несколько в шикарную квартиру по Боткинской улице постучалась женщина. Хозяева были зажиточные, поскольку дверь незнакомке открыла гувернантка.
       - Это квартира профессора Бехтерева.
       - Именно так! А что вам угодно госпожа.
       - Мне нужно срочно видеть профессора, дело чрезвычайной важности, человек может погибнуть.
       - Гувернантка улыбнулась,- профессор сегодня не принимает, приходите третьего января.
       - Вы не понимаете, дело срочное, говорю вам, срочное.
       - Говорю же вам сегодня не приемный день, семья готовится к новому году. Покиньте парадную!
    Гувернантка попыталась закрыть дверь, но решительная госпожа, подставив сапог, решительно пресекла это действие.
       - Я должна видеть профессора, раздался ее решительный голос.
       - А я вам еще раз говорю, раздался ожесточенный ответ.
       - Да пусти же меня коза!
     В одно мгновение крепкими руками гувернантка оказалась прижата к стене. Глаза ее стали круглыми. Она опешили не от того что ее прижали к стене, а от того что впервые за двадцать четыре года жизни, ее назвали козой.
       - София что там происходит? Раздался старческий голос из соседней комнаты.
       - Бывают же такие совпадения, произнесла госпожа Чюрлените-Кимантайте.
 Гувернантка София расправила спину, поправила фартук.
       - Простите госпожа как вас представить?
       - Скажите что прибыла госпожа София Чюрлените- Кимантайте.
       - Я доложу Владимиру Михайловичу.
Профессор Владимир Михайлович Бехтерев вышел в приемную  и по одному взгляду определил, что женщина очень сильно взволнована.
       - Слушаю Вас голубушка, чем могу быть полезен? Не волнуйтесь вы так, Софушка принеси госпоже чаю.
       - Профессор, вы должны вытащить его с того света. Верните мне его пожалуйста.
       - Простите, кого?
       - Моего мужа. Верните моего дорогого, Женщина упала на колени.
       - Встаньте голубушка, я услышал вас, но, увы, помочь ничем не могу.
         - Как?
         - Посудите сами, я врач а не маг. Я не провожу спиритические сеансы, и оживить вашего покойного мужа не смогу.
         - Нет, все не так профессор. Мой муж еще живой, но он очень сильно перенапряжен. Работает и работает, кажется покинул этот мир, и живет в каком-то своем измерении. Профессор, он почти не спит, почти не ест, мало выходит на улицу, и ничто другое его не интересует. Кажется он на грани. Я ничем не могу ему помочь, кажется он умирает.
         - А чем занимается ваш муж?
         - Всем?
         - А если быть точным?
         - Пишет музыку, рисует картины, пишет эссе и статьи.
         - Значит ваш муж творческий человек.
         - Именно так.
         - Скажите а в роду у вашего мужа были психически больные.
         - Что вы! Он родился в нормальной семье, и сумашедших предков насколько я знаю, не имел.
         - Хорошо! Тогда жду вашего мужа завтра утром, дело действительно серьезное.    
         - Не знаю, смогу ли я его уговорить.
         - Профессор улыбнулся,- в таком случае мы поступим так…..

Прибыв домой Зося приготовила обед, и пообедав с мужем тут же слегла на кровать, держась за голову.
         - Ты заболела Зосенька, тебе плохо? Констант взял жену за руку.
         - Не хотела говорить, беспокоить тебя.
         - Беспокой!
         - Уже несколько дней меня мучают головные боли, особенно ночью.
         - В таком случае немедленно нужно в больницу.
         - Здесь в Петербурге живет один замечательный врач, профессор, Добужинский его знает. У меня есть адрес. Не мог бы ты сопроводить меня?
         - Хорошо, отправимся завтра утром.

         Осмотрев Константа профессор Бехтерев поставил неутешительный и в тоже время очный диагноз.
         - Утешить мне вас нечем голубушка, обратился он к Зосе, нервно сминающей в руке платок, -пограничное состояние, вызванное сильным переутомлением, если так будет продолжаться, вы действительно потеряете его, и уже помочь никто не сможет.
         - Что же делать профессор?
         - Немедля уехать, уехать в Литву, в Друскининкай, домой. Тогда есть шанс на выздоровление, уезжайте немедленно.
         - Хорошо профессор, мы покинем Петербург, теперь уже навсегда.

         Холодная Зима прошла и в Друскеники пришли теплые ветра, природа просыпалась после долгого зимнего сна и казалось что все плохое закончилось, а все хорошее только начинается. Так думала Зося, но тогда никто не знал как жестоко она ошибается. Весной 1910 года у Константа началось обострение, появилась худоба, лицо стало землянисто- бледным. Он часами сидел у окна и смотрел куда-то вдаль. Он больше не писал картин, не писал музыку. Он просто сидел и смотрел вдаль. Помочь Зося ему уже не могла. Не зная что делать она написала письмо Добужинскому. Разыскала адрес Моравского и написала ему. Весть о болезни Константа разлетелась со скоростью молнии, приехали Моравские, сам Добужинский, Бронислава Вольман. Князь Владимир Любомирский узнав о болезни Константа немедля выслал деньги. А тем временем болезнь прогрессировала, и с каждым днем сьедала его исхудавшее тело.
Собрав совет, из близких родственников и друзей Добужинский обратился к Зосе.
       -  Дорогая Зося собирайте вещи, сегодня же мы выезжаем в Варшаву. Если быть точным в Пустельники. Мой старый приятель, князь Олехнович, открыл там частную клинику для душевнобольных.
       - Но мой муж не душевнобольной.
       - Простите Зосенька, но у нас действительно мало времени. Выезжаем сегодня.   
      12 июня 1910 года случилось самое важное в его жизни событие. Любимая Зося родила прекрасную девочку, которую назвали волшебным именем Данута, но об этом Констант узнал лишь осенью от лечащего врача пана Боровского. Он тут же отправляет жене коротенькую открытку.
       Гор Ковно ул Садовая д.8
       Софии Чюрленис
       Поздравляю тебя Зося.
       Кастукас.
       Может быть, скоро увидимся.
      Две последние строки были набросаны карандашом, и написаны не его рукой. Это было последнее письмо Чюрлениса к жене.
      Мир соткан из несправедливости. Свою единственную доченьку Констант так и не увидел. 
                ЭПИЛОГ.
       Наконец-то пришла ранняя весна, такая хорошая и такая добрая, ее все ждали и она пришла и принесла с собой теплый и пряный ветер, разбавленный свежим ароматом трав и необыкновенной морской свежестью. Хоть до моря и было далеко, но почему-то чувствовалось, что оно где-то здесь рядом, за прилегающим лесом, хотя это было не так.
       Пациенты клиники Олехновича высыпали на улицу, радуясь теплому весеннему солнцу, как радуются дети новому подарку. Их можно было понять, ибо все надоела холодная с пургой зима. И хоть находилась лечебница в окружении леса, но и сюда проникали колючие ветра и стужа.
       Констант поднялся с кровати и беспрепятственно прошел п опустевшему коридору. В открытую им дверь внезапно ворвалось солнце и своим теплыми лучами обняло его последний раз в жизни. Он вышел на улицу и улыбнулся своими сухими губами. Пациенты ходили по тропинкам аллей, кто-то мирно беседовал, и никому до него в этот момента не было дела, ибо все отдавались радостной весне. Не накинув даже пальто, в одной пижаме он прошел мимо сидящих стариков и старушек, которые смотрели на него, и здоровались, кивая седыми головами.
       - Пойдем туда Костек, сказал Стасик, поддерживая брата, хорошо что я тебя вовремя заметил, пойдем туда вон там лавочка.
Усадив брата на скамейку, Стасик посмотрел на брата и хлопнул ладонями по коленям,- пальто забыли для тебя, сейчас еще апрель, довольно прохладно. Подожди меня, я быстро. Когда Стасик скрылся за деревьями, Констант понял что остался один. 
      - Все-таки как я счастлив, ведь этот мир такой прекрасный. Зосенька, Дануточка моя, мои милые девочки, как искренне люблю я вас. Теперь я понял, что такое любовь. Перед глазами возникли строки из его же дневника.
          Любовь- это крепкие крылья.
          Любовь это старый сосновый лес.
          В жаркий полдень, это отдых в лесу,
          Под убаюкивающий шум сосен.
      - Как здорово жить на свете, ведь жизнь это чудо, многоголосие красок в различных тональностях, подумал он, опустив голову и закрыв лицо ладонями.
      - Жизнь действительно прекрасна, услышал он над собой голос. Он поднял голову и увидел стоявшего напротив него господина в дорогом костюме заграничного покроя, руки его были одеты в черные перчатки.
      - Жизнь действительно прекрасна, повторил господин,- вы позволите присесть.
      - А где мой брат?
      - С ним все в порядке, он устал и лег спать.
Господин посмотрел на Константа, - как вам здешняя погода?
    - Она отличная, Констант посмотрел на господина, и заметил что как и в прежние времена у него были синие глаза, на этот раз один из которых был прикрыт моноклем. Волосы не были растрепаны, а аккуратно зачесаны назад. Пахло от господина дорогими заграничными духами. Ничего удивительного не было в том, что Констант давно знал господина, и его внезапному появлению не удивился.
    - Вы спрашивали о погоде господин, я на ваш вопрос ответил, а как она вам?
      - О, Да! Мне она тоже нравится, жаль только что она внезапно переменчивая.
      - Возможно, - кивнул головой Констант, - как и все в нашей жизни, жизнь это последовательность событий чередующихся в определенном порядке.
      - Что есть в нашей жизни главное,- тихо ответил господин,- человек, живя среди людей всегда должен вершить добро, и его жизнь никогда не будет прожита зря, даже в глазах других он ничто. Согласитесь, что порою доброе, благосклонное слово значит больше, чем воз золота, а теплый искренний взгляд – больше, нежели тома механики.
     - Простите господин Нестор,- вы, что читали мой дневник?
     - Что вы Констант, ведь вы мне его не давали, а в чужие рукописи привычки подглядывать не умею. Но могу вас уверить, что мне нравится ход ваших мыслей. Я не считаю вас душевнобольным, вы абсолютно здоровы. Вы великий человек, потому что всю свою жизнь вы несли в этот мир добро. Ах, если бы каждый нес бы в этот мир только добро. Знаете ли вы, что бы было?
     - Знаю! Этот мир бы рухнул.
     - Не совсем Констант, он бы даже не зародился. Все наше существо это борьба противоположностей. Убедитесь сами.
Внезапно ушедшее солнце сменилось холодным пронизывающим ветром, и холодный дождь всей своей мощью внезапно обрушился на аллею, людей вокруг уже не было. Дождь заливал его и господина, однако никакого холода он не чувствовал.
       На аллее появились четыре лошади, на первых двух рыжих сидели две молодые девушки в длинных плащах головы их были накрыты капюшонами. На одной был плащ с капюшоном белого цвета, вторая же была облачена в точно такой же, но черный наряд. Позади них шли две лошади, без седоков, и обе были черного цвета.
      - Нам пора Мессир! Сказала та, что была одета во все черное.
      - Нам  действительно пора, сказал Нестор, вставая со скамейки, под аккомпанементы дождя, грохочущего грома и молний.
      - Уже?
      - Время пришло, и с этим ничего не поделаешь, сказал Нестор громогласным голосом, вставая со скамейки.
       - Констант закрыл глаза.
         В это время далеко от клиники Олехновича, спасаясь от проливного дождя, по дороге бежала женщина, с маленьким ребенком на руках, завернутым в пеленки. Сквозь пелену тумана ее внезапно осветили фары мчащегося навстречу автомобиля. Женщина закрыла глаза и закричала.
       - А как же моя семья?
       - Это вопрос можно решить, одно ваше слово и Куна и Туна доставят их сюда, Нестор указал на сидевших и гарцующих лошадях девушек,- прикажите им.
       - Нет, я приказываю им остаться на месте.
       - Ваша воля господин, ответила Туна.
Сквозь пелену тумана молодой водитель с невероятной реакцией заметил силуэт жещины с ребенком на руках и резко вывернул руль в сторону, объехав их. Автомобиль скрылся за поворотом, а женщина открыла глаза и побежала дальше.
       - Нам пора Мессир, - сказала Куна.
       - Неужели все закончилось, тихо прошептал Констант, он подошел  к дереву и положил мокрую ладонь на потрескавшуюся кору.
       - Нет. Констант, ответил Нестор,- для Вас все хорошее только начинается. 
-