Быличка о встрече егеря со Снежной девчушкой

Егерь Михаил знал тайгу как свои пять пальцев — тридцать лет по этим тропам ходил, каждую ель, каждый бурелом помнил. Да и не просто так ходил — оберегал лес от лихого люда, следил, чтоб зверьё не переводилось, чтоб огонь не гулял без спроса. Знал он и лесные обычаи, и старинные приметы чтил: перед входом в чащу — поклон духам тайги, на развилках — горсть крупы птицам, у родников — слово доброе шепнуть.

Но в тот декабрьский день что;то пошло не так. Следы соболя, за которым он шёл, вдруг оборвались у старого кедра, а вместо них в снегу отпечатались маленькие босые ступни — будто ребёнок бегал, да только размер недетский: в два раза больше, чем у взрослого мужика.

Михаил замер, вглядываясь в узор следов. От них веяло таким холодом, что дыхание застывало в груди, а усы покрылись инеем. «Глупости какие, — подумал егерь. — В такую стужу босиком по снегу? Да и кто тут может быть, кроме меня?» Но любопытство взяло верх, и он пошёл по следу, перекрестившись да шепча старинное слово: «Что увижу — не испугаюсь, что услышу — не оробею, что встречу — с честью встречу».

Тропа вела вглубь тайги, туда, где деревья стояли плотнее, а снег лежал нетронутый, пушистый. Тишина вокруг была неестественной — ни птичьего крика, ни шороха зверька. Даже ветер утих, будто затаил дыхание. Деревья, покрытые мохнатыми шапками снега, склонялись над тропой, словно стражи неведомого царства.

На третий час пути Михаил вышел к небольшой поляне. В центре, на поваленном дереве, сидела она — Снежная девчушка.

Маленькая, хрупкая, с волосами белыми, как первый снег, и глазами, синими, словно лёд на утреннем озере. На ней было простое платье из инея, сотканное из морозных узоров, а босые ножки оставляли на снегу не следы, а узоры морозных цветов. Вокруг неё кружились снежинки, будто живые, и складывались в причудливые хороводы.

— Зачем пришёл? — её голос прозвучал, будто звон сосулек на ветру, чистый и холодный.

Михаил почувствовал, как холод пробирает до костей. Дыхание стало прерывистым, пальцы немели. Он понял: она не просто так появилась. Она заморозила его — не резко, не злобно, а будто проверяя, испытывая.

— Я… шёл за соболем, — хрипло ответил егерь. — А потом увидел следы. Не смог пройти мимо.

Девчушка склонила голову, изучая его. В её глазах, глубоких, как провалы в вечность, мерцали искорки зимнего света.
— Любопытство — опасный спутник в этих местах. Ты нарушил границу. Теперь должен заплатить.

Холод усиливался. Михаил уже чувствовал, как кровь замедляет бег в жилах, как мороз сковывает мышцы. Он вспомнил старую лесную примету, о которой дед когда;то рассказывал: духи холода не берут жизни просто так. Им нужно тепло — живое, настоящее. Да не огонь, что в костре пляшет, а тепло сердца человеческого, кровь горячую.

Дрожащими руками он расстегнул куртку, достал охотничий нож.
— Возьми, — прошептал он, полоснув себя по ладони. — Тепло моей крови, тепло моего сердца. Прими плату и отпусти.

Алая капля упала на снег и зашипела, растапливая иней. В воздухе повисло едва уловимое сияние, будто искра жизни столкнулась с вечным холодом.

Снежная девчушка смотрела на него долго, не моргая. Потом её губы тронула едва заметная улыбка — не злая, но и не добрая, а какая;то древняя, мудрая.
— Ты смел, лесной человек, — сказала она. — И честен. Не всякий готов отдать своё тепло без страха.

Она протянула руку — не к ране, а просто в сторону. Воздух между ними замерцал, заиграл радужными бликами, и Михаил почувствовал, как сковывающий холод отступает, уступая место едва уловимому теплу, будто первые лучи солнца после долгой ночи.

— Ступай домой, — произнесла девчушка, и её голос стал мягче, словно метель, что утихает к утру. — И больше не ходи сюда без нужды. Тайга не любит, когда её тайны разглядывают слишком пристально. Помни: у всего живого есть своя пора, у всего холодного — свой срок.

Она встала, и в тот же миг вокруг неё закружились снежинки, образуя вихрь, сверкающий, как звёздная россыпь. Когда он рассеялся, на поляне никого не было — только узор из морозных цветов на снегу да маленький след босой ножки, который тут же растаял под первыми каплями оттепели, будто и не было ничего.

Михаил постоял ещё мгновение, переводя дыхание. Рука болела, но кровь уже остановилась, а шрам остался — тонкий, серебристый, будто нарисованный инеем. Он перевязал рану тряпицей, закинул ружьё на плечо и пошёл обратно, к дому, шепча благодарственные слова духам леса.

С тех пор он никогда не заходил в ту часть тайги зимой. А если кто;то из местных начинал рассказывать байки про Снежную девчушку, Михаил только кивал и улыбался. Он знал: в этих сказках — чистая правда. И шрам на ладони напоминал ему об этом каждый раз, как подступали морозы, будто тихий голос из глубины леса: «Помни, человек, — у тайги свои хозяева, и уважение к ним — первый закон живого».