Пианино и прочий инвентарь...

     Когда билеты были уже приобретены,  наши краснокожие советские «серпастые и молоткастые»  паспорта и синие трудовые книжки нам обменяли    в ОВИРе* на бумажки – то есть – на визы, позволявшие  выезд в Израиль  из  зашатавшегося  СССР на ПМЖ.
     Теперь  осталось немногое – как-то реализовать, накопившийся в нашей салтовской*  квартире скарб.
    Не то чтобы он представлял собой  бог весть, какое  богатство. Никакой особой роскоши у нас отродясь  не было. Кроме того, было не очень понятно, что мы будем делать с полученными  советскими   рублями,  внезапно ставшими «деревянными» и практически    не реализуемыми.   
    И всё же какой-то порядок, видимо,  хотелось  для чего-то соблюсти.

   Проще всего реализовывались книги.
   Тогда это был капитал.
   Пришли две деловые  сотрудницы   Инны Исааковны  - учительницы  Лариса и Татьяна с мужьями.
    Ларисин муж был высоким и лысым, а Танин Сергей  –  астенично  худым  и желтовато- бледным. Они  дружно сгрузили в принесенные  с улицы  магазинные  картонные  коробки   тома  наших  Чуковского,  Чехова,  Уэллса,  двух Толстых  и ещё кого-то. Пока полки не  опустели.
  Что заплатили они за это  – не знаю.    Эта тема была в нашей семье не то чтобы запретной, но  почти неприличной.

    Я была спокойна.
    Потому  что моего дорогого  Цвейга я ещё зимой отправила В Израиль  багажом. Горький в 20 томах  тоже зачем-то туда отправился   …  Он до сих пор пылится на наших полках.
 
   Болезненно бледный после ликвидаторства на чернобыльской АЭС Танин Сергей   вечером  явился  ещё раз.
   На этот раз – за  обещанным Тане   цветным  телевизором.  Мы его купили  6 лет назад после нашей свадьбы - на подарочные деньги.
Пятилетняя Анечка  как раз в это время  смотрела мультики . 
   
    Сергей  по- деловому вытащил штепсель из розетки, обмотал грузный ящик коротким проводом   и  фамильярно схватил  телевизор   в охапку, прижав зеленым  стеклянным  экраном к впалому  животу.
   
   Но вы не знаете нашей дочки. В первый момент она застыла, ещё не понимая происходящего, но во второй  -  из гостиной  раздался  такой вой, что сбежались все, кто  был в квартире. 
    Толстая и цыганистая  соседка Люда  с первого  этажа  начала грузно подниматься  вверх  по лестнице, а бабуля Мария Прокофьевна с третьего – наоборот - спускаться.

  Устраивать из нашего отъезда подобный аттракцион  в наши планы не входило.
     Поэтому нахальному, хоть и болезненному,   Таниному Сергею тихо объяснили, что экспроприацию  придется   повторить через пару дней, когда ребёночка в доме не будет… Созвонимся…
   
    На всякий случай, не веря в нашу порядочность, деньги за телевизор Сергей  оставил – на холодильнике. (А то ещё уведут!)
      
    С  мебелью и прочим инвентарём  было сложнее. Пришлось дать объявление в газету. Не слишком длинным списком.
 
    Звонки по поводу  пустеющих   шкафов и книжных полок   начались ещё до публикации объявления. 
   Видимо, ими заинтересовались сами  сотрудники редакции и типографии.
   
   Так что на момент выхода газеты из всего списка  в доме оставались   только мой раскладной  пружинный  диван, увезённый из папиной квартиры в качестве приданого и рахлинское  черное и важное  немецкое пианино с двумя витыми  бронзовыми подсвечниками. 
   

     С момента  моего поселения в  квартире этот  инструмент открывали  примерно  раз в месяц, чтобы протереть пыль с клавиш. Фактически  никто на нём  не играл…

   Когда-то вернувшаяся в 1956м  из мордовских лагерей  Гулага  Мишина бабушка Бума была больна и физически и душевно.  Чувствуя, что жить  ей осталось  недолго, она купила это пианино  по случаю  со вторых рук и   подарила  3-хлетему Мишеньке. Мишенька  потом старательно учился на нём играть целых 3 года, правда,  уже после смерти бабушки. Но однажды  гаммы ему надоели.
   К тому же в студии сменилась преподавательница. И новая строго-настрого запрещала ему тренькать любимые  песенки по слуху.
     И тогда  фортепиано умолкло - надолго.

     Теперь надо было его продать, и  побыстрее. Поэтому цену я решила назначить подешевле. 120 рубликов – одна моя зарплата. Голенькая – без надбавок.

    Первый разговор по поводу купли-продажи  пианино прервался  весьма неожиданно. Я только успела сообщить вкрадчивому мужскому голосу его  предположительную стоимость…
  Когда так же неожиданно и на том же месте  закончился  второй разговор с мужским голосом, имеющим лёгкий кавказский налет, я поняла, что что-то я делаю не так.
     Поразмыслив, я  пришла к выводу, что за такую  мизерную цену, видимо,  могут продавать на рынке  только абсолютную  рухлядь - для антуража или декораций.
    Поэтому следующему  мужскому голосу , слегка шепелявившему по телефону,  я сообщила, что пианино стоит… (эх, была- не была)… 500…
  (Примерно столько же стоил при покупке наш  цветной телевизор). На этот раз реакция была менее категоричной, и шепелявый претендент поинтересовался, когда можно будет  прийти чтобы  «пошлушать» инструмент.
   Я заикаясь, робко, как о чем-то  постыдном,  призналась, что у нас никто на нём не играет.
- Не волнуйтеш, - успокоил меня претендент – Я умею его пошлушать шам.
   И действительно, явившись назавтра,  он извлёк  и из своего чемоданчика настоящий стетоскоп и деревянный молоточек. Снял с нашего черного немца  две или три деревянные панели, обнажив его нежные струны и другие молоточки, покрытые войлоком, и стал исследовать звуки, хрипы и стоны больного.
    С зеркалом на лбу  и в черном помятом облачении наш гость  был похож одновременно на доктора Айболита  и на сказочного кудесника из-подземного мира…
   Он долго и подробно изучал  наш инструмент: слушал, щипал, стукал, давил на педали,  даже нюхал… только что языком не облизывал…

   Наконец, он, поставил  на место   черные дощечки  и, повернувшись ко мне, приговорил:
- Тут ишо много работы. 500 не дам. 350 – уштроит? 
   Разумеется, 350 меня устроили. Это ведь было гораздо больше 120-ти, которые я  скромно хотела получить  за него изначально.
Итак,  проблема с инструментом   была решена.
   Оставался только диван. Но о нём  будет  отдельная история.