Кабинет английского языка

Едва полукруглый мысок коричневых оксфордов переступил дверной проём учебного кабинета № 428, как в то же мгновение его поникший взгляд резко преобразился. Он приобрёл привычную маску воодушевления, наброшенную на смурное лицо, подобно лоскутной вуали, которая была искусно расписана в кричаще-жёлтых красках.

И, кажется, не могло возникнуть ни доли сомнений, вглядываясь со стороны в его столь кардинальное преображение. Такое выразительное и талантливое, а вместе с тем усиленно пронзительное - внушающее всякому лик довольного и весьма удовлетворенного своей жизнью человека. Но как бы не так...

А, впрочем, это «преображение» существовало лишь в пределах его собственного воображения, ибо за многие годы своей небывало хрупкой жизни его мечтательная, ранимая душа, - вся пропитанная любовью к выстраиванию неземных образов, - совсем перестала отличать реальное от вымышленного и оттого часто вводила в обман саму себя. Поглощённый одним лишь желанием ободрить черты своего лица, дабы не казаться мрачным в глазах одногруппников, он слепо верил, что всё идёт согласно его желаемому образу. Однако со стороны же виделось лишь одно: заурядное, усталое лицо человека, на несколько секунд застывшее в дверном проёме, прежде чем сделать очередной шаг вглубь класса. Никакой жёлтой вуали. Никакого воодушевления. Только пепельная маска отрешённости, которую он по ошибке принимал за искусную игру.

Именно с таким выражением он входил в аудиторию, покуда его дряблые оксфорды не оказывались своей пятой в том положении, в котором со всей очевидностью можно было заявить о том, что он находится в нужном для него месте.

Не спеша поправив свой чёрный галстук, который казался ему слегка выбивающимся из общеуниверситетского стиля, он окинул знакомый ему кабинет. Секунда - и в этот же миг пол, на котором он стоял, будто бы пошатнулся под сводом его ступней. "Это всё от накотившего недоумения..." - громко послышалось в коридоре. "А ведь именно так оно и есть..." - судорожно подумал про себя в ответ молодой человек, повернув свою голову за левое плечо. Сбитый с толку, он снова оглянул всю аудиторию. Пусто. Во второй раз голос о "накотившем недоумении" не послышался, однако его рассудок всё дальше продолжал оставаться в смятении.

"Списать ли всё на плохое зрение? Решительно нет" - пронеслось у него в голове. Сквозь ребристый туман, окутавший кабинет, он случайно заметил висевшие на жёлтой стене часы. "До начала занятия 4 минуты" - твёрдо сказали ему глаза. "Но где же группа?..." - кричал его ум.

Зрение действительно весьма часто подводило его. Может быть, по этой причине он и не заметил, что стрелки часов стояли на без пятнадцати двенадцать. Не понимая, в чём дело, он обратился к своим наручным часам, слегка откинув чёрный рукав своего пиджака. Наконец, всё встало на свои места. Реальность обрела своё логическое соответствие. А беспокойный до того рассудок даже нашёл дедуктивное объяснение. Он знал, что в деловой культуре его учебной группы эти пятнадцать минут были сопоставимы с вечностью, дающей возможность побыть свободной птицей где-нибудь за пределами университетского кабинета. Оттого-то никого и не было - рано.

Обременив себя чувством естественного в тот момент, но уже настолько привычного для него одиночества, он двинулся к парте, расположенной возле большого окна. Упивание своей безграничной властью последовало за ним. Здесь же - в этом кабинете, в эту минуту он ощущал себя Человеком, Царём и Богом. Свобода и вседозволенность давлели в его груди...

Проходя мимо передних парт, его пальцы медленно провели по сложенным друг на друга тетрадям, которые, судя по всему, были оставлены преподавателем к предстоящему занятию. Он мог бы без труда переложить их, смять несколько страниц или написать что-то на полях - в чужой, совсем не принадлежавшей ему тетради. Но такие мысли быстро исчезли. Куда больше его тяготила возможность отомстить своему врагу, раскрыв на него гневный отзыв, или подарить любовное письмо, тайно вложенное между листов рабочей тетради той, кому всецело было предано его сердце - теперь всё было ему по силам. Он был первым и на некоторое время единственным хозяином, обладающим властью над этим пространством. Упивание сладким ядом разливалось по его венам. Но, как ни погляди, то был яд, который даже несмотря на свою сладость, доставлял ему дискомфорт при появлении малейшего образа, противоречащего его нравственным принципам.

Зажатый между двух стихий: Добра и Зла, он, тем не менее, позволил той сахарной и в то же время отравляющей примесе течь внутри себя, слабо пытаясь этому противостоять. Мысли о любви и мести бесконтрольно кружились в нём вихрем, сталкиваясь и отменяя друг друга. От этого он начал чувствовать себя не всемогущим, а совсем наоборот - предельно малым, песчинкой, затерявшейся в водовороте своего постыдного воображения. Не ведая как остановить бушующий внутри себя ураган, власть над тетрадями уже не казалась ему столь явной, а больше походила на иллюзию. В конце концов, не обладая контролем над собой, к нему пришло осознание, что он так же не властен и над внешним миром.

С тем осознанием ему явился циничный покой. А бушующий в нём хаос сменился на временное затишье. Идея о невозможности иметь контроль над своей иррациональной частью сознания, а вместе с тем и над окружающим её миром стала примитивным рупором, который лишил его всякой мотивации к каким-либо действиям.

Тетради с облегчением продолжили жить своей жизнью - совсем не тронутые. А он спокойно прошёл дальше, где дойдя до последней парты третьего ряда, опустился на твёрдый стул. Его тело откинулось на не мягкую спинку и, сцепив руки на поверхности гладкого стола, он позволил себе несколько мгновений просто смотреть.

Между тем лучи заходящего солнца проникали сквозь пыльные окна, то ли дело подсвечивая разные участки кабинетного оркестра.

Самый яркий из них падал на зелёную доску, обнажая своей нестандартной формой полустёртые слова на английском языке.

А в это же время в другом углу лучик - чуть поменьше - танцевал в золотистом свете, перебегая с одной полки книг на другую, словно придворный перед скверным монархом. И своим по-детски неугомонным кончиком жизни он прыгал, не останавливаясь ни на мгновение. Какое диво! - казалось ему в душе.

Было ли то игрой ветвистых деревьев или проказом проплывающей за окном техники? - вопрос к реалистам. Но вглядываясь в лёгкое трепетание героя, охватившее при виде этого зрелища, можно было предположить совсем иное: на его глазах происходило самое что ни на есть оживление природы. Однако пускай истоки того красочного явления останутся для нас маленькой тайной, которая, тем не менее, совсем не тяготила в тот момент мысли молодого человека.

Он представлял себе, как всего через пару минут этот небольшой кабинет заполнится самыми разными звуками: шумной толпой, смехом, скрипом стульев и гулким стуком брошенных на парты рюкзаков вместе с маленькими женскими сумочками. И весь этот шумный, живой мир будет вынужден подчиниться. Подчиниться расписанию, правилам, авторитету. А он пока что сидел здесь, в эпицентре этой грядущей бури, в идеальной, божественной тишине, предваряющей своё творение.

Он всегда верил и видел себя тем, кто знает правила игры, пока другие лишь готовятся в неё играть. Временами подобное мнение о себе рождало в нём ощущение сверхчеловеческого порядка, которое отнюдь не принимало форму высокомерия по отношению к другим. И всё благодаря тому, что в нём поразительным образом умещались три врождённых свойства жизни: глубокая, интровертная интуиция, экстравертные чувства и, наконец, внутренняя логика. Одним словом: гуманист-провидец, во всём следующий своей проницательности, подкреплённой силами рассудка и благодетельными намерениями к окружающим его людям.

Именно сейчас все три компонента его живой психики были собраны воедино как никогда раньше. Интуиция влекла его за руки прямо к небесам, подобно скандинавской Валькирии, ухватившей своего возлюбленного, чтобы овладеть им как можно дальше от земли. Чувства, словно триада из мудрых старцев, взывали своими речами прямиком к его совести, указывая, как важно сохранять в себе добродетельные качества и не терять своего лица перед братьями и сёстрами. Логика казалась сродни бывалому ремесленнику, дарующему силу ума, чтобы преобразовывать и производить новые идеи, знания и формы.

Обладая такими способностями, он мог не просто видеть правила игры, но даже верить, что способен их переписывать.

В это время чувство контроля над собственным будущим и своей жизнью вновь начало овладевать им с новой силой... Как вдруг, дверь распахнулась, и первой вошла Она. Та самая, в чьей рабочей тетради он мысленно собирался оставить любовное послание.

Для него эта девушка - и по совместительству одногруппница - была намного больше, чем просто "Она" и, конечно, значительно шире одинокой буквы "М", которая являлась первой в её прекрасном имени.

При ней внутри него один за другим стали прокручиваться слова, заученные из дневниковой записи, которая была сделана им пару ночей назад при тусклом освещении настольной лампы - единственном свидетеле его сонливого отчаяния:

«Д-е-в-у-ш-к-а… Как необъятно и многогранно собой одно лишь это слово, как оно ласкательно и в то же время сладко на слух, что способно вызвать сердечную боль с душевной тоской для одиноких мужчин и самые безудержные чувства для остальных - молодых людей, чьи губы уже имели возможность прочувствовать всё тепло и всю нежность женских касаний.

Девушки – это искусство, привносящее собой красоту и эстетическое наслаждение в наш мир, подобно тому, как это делают самые душезахватывающие произведения человеческой культуры всех эпох и народов. Что может быть более приятным, чем обозревать мягкий женский силуэт со всеми его изящными тонкими линиями, не выходящими одна за другую? Разве что только ясное, чистое осознание.

Девушка – не холодная статуя и не плоское изображение с картины, которые ограничиваются исключительно принесением удовлетворения для глаз, но девушка – это несоразмеримо большее, чем неподвижные работы художников. Она жива, чувственна и состоит из невероятной палитры эмоций, благодаря которым этот мир приобретает свою красочность и разноцветность».

Пока в его уме звучал этот выстраданный гимн, он наблюдал, как она вешает пальто на спинку стула, как поправляет растрепавшиеся волосы. И с мучительной ясностью осознавал, что между поэтическим образом из дневника и живой, погруженной в свои заботы девушкой лежит непроходимая пропасть. Все его прекрасные слова разбивались о простую и непреодолимую реальность: он не в силах был сделать и шага к ней. Однако не из-за своей робости, которая лишь по-началу брала верх в попытках с ней заговорить, но в силу своей отверженности с её стороны, которая, к большому сожалению, навсегда лишила его любой возможности на построение общего с ней будущего.