Последний американец

     Он не помнил, когда в последний раз видел флаг.
     Тот, настоящий, с пятьюдесятью звёздами, которые больше ничего не означали. Теперь по разбитому шоссе, где из трещин асфальта пробивался жёсткий кустарник, ехали машины с разными флагами. Кто-то цеплял на капот старый Техас — одинокую звезду, кто-то рисовал баллончиком на дверях синюю снежинку на белом поле — Республика Великих Озер. А кто-то не вешал ничего, потому что ему было плевать.

     Его звали Питер. Когда-то он был архитектором. Проектировал мосты, которые соединяли берега. Теперь он просто пытался соединить сегодняшний день с завтрашним и не умереть по дороге.

     Питер сидел на обочине, прислонившись спиной к ржавому остову школьного автобуса, на боку которого всё ещё можно было разобрать криво закрашенную надпись: «District 273». В руке он сжимал флягу с водой — последней чистой водой на много миль вокруг. Перед ним лежала карта, которую он бережно разглаживал ладонью. Карта была старой, ещё тех времен, когда США были одним целым — огромным пятном от Атлантики до Тихого океана, подкрашенным ровным бежевым цветом.

     — Глупо, да? — сказал он сам себе. — Храню карту страны, которой больше нет.

     На западе, за грядой Скалистых гор, теперь была «Дезерет». Мормонская теократия, где без разрешения старейшин нельзя было даже набрать воды из ручья. Говорили, что там за бранное слово могли отрезать язык. Питер помнил другие времена — времена, когда ругаться в пробках было национальным видом спорта.

     На юге, там, где должна быть Калифорния, образовалась каша из мелких республик, фермерских коммун и банд байкеров, которые называли себя «новыми конкистадорами». Говорили, они носят доспехи из сплавленных в кустарных мастерских автомобильных дверей.

     Восток был хуже всего. Там, в Нью-Йоркской бухте, стояли на вечном приколе английские авианосцы. Лондон, говорят, тихо и мирно вернул себе «неспокойные колонии», когда Вашингтон перестал отвечать на звонки . Теперь Манхэттен снова называли Новым Амстердамом, и управлял им королевский губернатор.

     — Триста лет, — усмехнулся Питер, сворачивая карту. — Триста лет, чтобы вернуться к тому, с чего начали.

     Он шёл на север. Туда, где, по слухам, ещё оставались люди, помнившие, что такое «Соединённые Штаты». Не правительство, нет. Правительство исчезло в первую же неделю. Исчезло вместе с долларом, который в одно утро перестал что-либо значить . Сначала в супермаркетах перестали давать сдачу, потом перестали открываться сами супермаркеты, а потом по шоссе поехали люди, которые просто хотели есть. Питер видел, как ВВС США грабили гражданских на блок-постах, потому что их собственное командование забыло прислать им провизию . Солдаты срывали с людей часы и цепочки за банку тушёнки.

     Самое страшное началось потом, когда исчезла нефть. Машины встали. Города, эти гигантские муравейники, оказались ловушками. Без света, без тепла, без воды, которая не течёт по трубам, если не работают насосы. Миллионы людей хлынули прочь, за город. Они шли по шоссе, как сейчас шел Питер, и умирали прямо на обочинах. От голода, от болезней, от пули.

     Питер выжил, потому что у него был старый отцовский «Реджинальд» — дом на колёсах, который он предусмотрительно загрузил консервами и водой. «Реджинальд» сдох две недели назад, где-то на территории бывшего Канзаса. Питер шёл дальше пешком.

     Он встал, отряхнул штаны и побрёл дальше, к горизонту, где за пологими холмами начиналась зона, которую на его старой карте обозначали как «Национальный парк Йеллоустоун». Там, говорили, была вода, и можно было поймать рыбу.

     За ближайшим поворотом он увидел кордон. Не армейский — самодельный. Шлагбаум из брёвен, двое парней в камуфляже, поверх которого были надеты меховые жилеты. Из-за шлагбаума виднелись крыши домов — маленький городок, притулившийся в низине у реки.

     — Стоять, — сказал один из парней, не целясь, но положив палец на скобу старенькой винтовки. — Ты кто?
     — Путник, — ответил Питер привычной формулой, которую выработал за месяцы скитаний.
     — Откуда?
     — С востока.
     — Это мы видим, — усмехнулся второй. — Куда?
     — На север. В Йеллоустоун.
     — В Йеллоустоун? — переглянулись парни. Первый, тот, что с винтовкой, покачал головой. — Чудак. Там же «Фринг» . Эти... как их... чистые. Они чужих не любят.

     Питер устало посмотрел на них. «Фринг». Ещё одно слово, которого не было в старом мире. Так называли зону вдоль границы старого парка, где селились выжившие, создавшие свои общины. Говорили, они живут по законам дикого Запада: кто не работает, тот не ест. А чужих выпроваживают пулей в спину, если те сунутся без спросу.

     — А у вас тут как? — спросил Питер, кивая на шлагбаум.
     — У нас? — парни снова переглянулись. — У нас Республика Свободная Джексон-Хоул. Слышал про такую?
     — Нет.
     — И никто не слышал, — засмеялся второй. — Но нам и не надо. Проходи, дед. Только оружие сдай. Получишь на выходе. У нас закон: в городе без оружия.

     Питер молча отстегнул потёртую кобуру с пистолетом и протянул парню. Тот кивнул на ящик у шлагбаума. Простая система. Входишь — сдаешь железо, выходишь — забираешь. Если, конечно, выйдешь.

     Городок удивил его. Он был... почти живой. На улицах не валялись трупы, окна домов были целы и даже занавешены. В центре, на площади перед бывшей церковью, работал рынок. Кто-то менял патроны на муку, кто-то — старую одежду на свежие овощи. Питер даже заметил парня, который продавал книги. Настоящие, бумажные книги.

     Он подошёл к прилавку.

     — Откуда это?
     — Из библиотеки, — пожал плечами парень. — Топить нечем, а книги горят плохо, коптят. Я решил, может, кому сгодятся.

     Питер провёл пальцем по корешкам. Хемингуэй, Фолкнер, Стейнбек. «Гроздья гнева». Он усмехнулся. Про людей, которые бежали от пыльных бурь на запад, в Калифорнию. Теперь бежать было некуда. Калифорнии тоже больше не было.

     — Сколько?
     — Да так. Расскажи, что там, за холмами.

     Питер взял книгу, повертел в руках. Потом посмотрел на парня — лет восемнадцати, не больше. Он родился уже после. Для него «Америка» была таким же мифом, как для Питера в детстве — Древний Рим.

     — Там ничего нет, — сказал Питер, возвращая книгу. — Там только мы. Те, кто остался.

     Он отошёл от прилавка и побрёл дальше по улице. У старого салуна, который теперь назывался «Таверна Удачи», сидел на крыльце старик и играл на губной гармошке. Мотив был смутно знакомый. Питер остановился, прислушался. «This land is your land, this land is my land...» Американская классика. Песня о стране от побережья до побережья.

     Старик доиграл, убрал гармошку и взглянул на Питера мутными, выцветшими глазами.

     — Знаешь эту?
     — Знаю, — кивнул Питер.
     — Хорошая песня, — сказал старик. — Только неправильная. Была.

     Он сплюнул табачную жвачку в пыль и уставился куда-то вдаль, на горы, синевшие на горизонте.

     — Оттуда идёшь? — спросил он, кивнув на восток, откуда пришёл Питер.
     — Оттуда.
     — И чего там?
     — Пусто, — честно ответил Питер. — Пепел и кости.
     — А здесь, думаешь, по-другому? — старик усмехнулся беззубым ртом. — Здесь тоже пусто. Просто мы пока не заметили. Мы всё ещё думаем, что мы — американцы. А американцев больше нет. Есть те, кто в Дезерет, те, кто в Техасе, те, кто под англичанами, и мы — те, кто нигде.

     Питер молчал. Старик говорил правду, которую он знал и сам, но боялся признать.

     — У меня внук есть, — вдруг сказал старик. — Десять лет. Знаешь, что он сказал мне на днях? Он сказал: «Дед, а что значит "Америка"? Это город такой?».

     Питер почувствовал, как в груди защемило. Он вспомнил свой старый дом, чертежи на столе, жену, которая погибла в первые дни, когда их район в Чикаго накрыла волна мародеров. Вспомнил флаг над школой, где училась его дочь. Дочь тоже не выжила.

     — А вы тут как держитесь? — спросил он, чтобы не молчать.
     — Держимся? — старик хмыкнул. — Да никак. Живём потихоньку. Свои законы придумали. У нас мэр бывший шериф. Судья — учительница истории. Библиотека — она же больница, она же мэрия. Демократия, блин, прямая. Каждый вторник собираемся на площади, орём друг на друга, кто что не так сделал. Потом миримся и дальше живём.

     — Прямая демократия, — повторил Питер, пробуя слово на вкус. — Как в Древней Греции.
     — Ага, — кивнул старик. — Только те тоже долго не протянули.

     Они помолчали. Солнце клонилось к закату, окрашивая горы в багровый цвет. Где-то вдалеке завыла собака, а может, и не собака.

     — Оставайся, — вдруг сказал старик, глядя на Питера. — У нас мужики нужны. Руки есть — еда будет. А в Йеллоустоуне... там тоже люди, но другие. У них там своя вера. В природу, в чистоту. Чужаков они не любят. Пристрелят и не заметят.

     Питер покачал головой.

     — Мне надо дальше. Там вода. Там можно начать заново.
     — Заново? — старик горько усмехнулся. — Чудак. Заново ничего не начинают. Можно только продолжить. Или закончить.

     Он поднялся, кряхтя, и похлопал Питера по плечу костлявой рукой.

     — Иди, если надо. Только запомни: там, куда ты идёшь, нет Америки. И здесь её нет. Америка была там, — он ткнул пальцем себе в висок, — и там, — ткнул в грудь, в сердце. — А теперь её нет нигде.

     Старик развернулся и, шаркая, побрёл в темноту салуна.

     Питер постоял ещё минуту, глядя на закат. Потом развернулся и пошёл прочь из города, к шлагбауму, где его ждал пистолет и пустая дорога на север. В Йеллоустоун. К «Фрингу».

     На выезде парень в камуфляже протянул ему оружие.

     — Дед, ты это... осторожней там. Слышь, может, останешься? У нас завтра общее собрание, мэра переизбирать. Будет весело. Выпивка будет.

     Питер взял пистолет, сунул за пояс.

     — Спасибо, сынок. Но мне пора.
     — Куда ты прёшься? — не выдержал парень. — Там же ничего нет!

     Питер обернулся. В глазах его была такая бездонная усталость, что парень невольно отступил на шаг.

     — Я знаю, — сказал Питер. — Но мне нужно в это поверить.

     И он пошёл. Вдоль шоссе, мимо ржавых остовов машин, мимо придорожных крестов, сложенных из камней, мимо бывшего величия, которое теперь называлось просто — пустота. Он шёл на север, и ветер трепал его старую куртку, на кармане которой всё ещё висела маленькая булавка с флагом Соединённых Штатов Америки.
     Сорок девять звёзд на ней давно облупились, и осталась только одна...