Стоматолог от Бога

Есть два способа попасть к стоматологу «от Бога». Первый — по блату, через троюродную сестру жены его охранника. Второй — когда уже всё настолько плохо, что скорая отказывается везти в обычную дежурку, шёпотом называя адрес и крестясь на прощание.
Я попал вторым способом.
Зуб мудрости, который последние три года мудрил где-то в глубине десны, решил, что он — Александр Македонский, и ему нужно срочно завоевывать новые территории, а именно — всю левую половину моей челюсти. Щека раздулась так, что в зеркале заднего вида я не видел правую полосу, но это было уже неважно, потому что правым глазом я тоже не видел — заплыл.
Приемная клиники напоминала холл дорогого отеля, только вместо запаха ванили пахло стерильностью и деньгами. Секретарша с лицом фотомодели и голосом, от которого хотелось немедленно завещать ей почку, пропела:
— Доктор вас примет. Раздевайтесь. То есть проходите.
Меня завели в кабинет. Там было светло, чисто и пахло небом. Серьезно. Как после дождя в горах. За столом, в кресле, которое стоило как мой автомобиль, сидел Он.
Представьте себе Санта-Клауса, который внезапно похудел, пошел в спортзал, сменил имидж и стал похож на Ричарда Гира в лучшие годы, но с бородкой академика и глазами человека, который только что видел бога. А может, и разговаривал с ним. За завтраком.
— Ну-с, голубчик, — сказал он бархатным баритоном, от которого у меня расслабились даже те мышцы, о существовании которых я не подозревал. — Показывайте, что вы там сломали.
Он надел перчатки. Это был не просто медицинский маневр. Это было таинство. Он надевал их медленно, смакуя каждый пальчик, словно фокусник перед самым главным трюком. Резина села на его руки с тихим, интимным чпоком.
— Ааа, — послушно разинул я пасть, чувствуя себя нашкодившим псом, который принес тапку, но почему-то не ту.
Он заглянул мне в рот. Посмотрел. Помолчал. Потом его брови поползли вверх. Он хмыкнул. Потом присвистнул.
— Мда... — протянул он, и я похолодел. — Запустили вы, батенька, свой организм. Это ж надо так... Это не зуб, это археологический артефакт. Там, на корнях, я боюсь, мы найдем следы жизнедеятельности динозавров.
Он постучал по зубу каким-то инструментом. Раздался звук, похожий на удар колокола в заброшенном храме. Гулкий, траурный и очень громкий.
— Слышите? — спросил он с уважением в голосе. — Это пустота. Ваш зуб — это иллюзия, миф, подкрепленный болью. Там внутри уже не эмаль, а одна вера в лучшее.
Я понял, что мне конец. Сейчас он скажет, что жить мне осталось полчаса, и то только если я успею дописать завещание.
— Но, — он поднял палец вверх, и в кабинете, кажется, заиграла негромкая скрипичная музыка, — мы это исправим.
— Анестезию? — прохрипел я, готовясь к самому страшному.
Он посмотрел на меня с легкой укоризной, как профессор на студента-двоечника, задавшего глупый вопрос.
— Голубчик, — мягко сказал он, — анестезия — это для людей. Для тех, кто лечит зубы. Мы здесь занимаемся искусством. Закройте глаза и думайте о чем-нибудь приятном. О море, например.
Я закрыл глаза. И правда, представил море. Волны, чайки, теплый песок... Как вдруг волны стали красными, а чайки заорали голосом циркулярной пилы. Я дернулся, но мощная, но нежная рука припечатала меня к креслу.
— Тихо, тихо, — пропел голос прямо надо мной. — Это просто ветер усилился. Мы уже почти у цели. Ой, смотрите-ка, какой интересный нерв! Вы не против, если я его оставлю себе на память? В спиртик положу, будете приходить, любоваться.
Что я мог ответить? Я мычал и пытался продышаться. В голове билась одна мысль: «За что? Я же вроде никого не убил...»
— Ага, — удовлетворенно сказал доктор через вечность, которая длилась минут десять. — Вот и все. Второй такой зуб еще поискать. Мощный! Я его даже не удалил, я его уговорил. Провел с ним беседу о бренности всего сущего, и он согласился покинуть это грешное тело. Идите, прополощите.
Я открыл глаза, чувствуя невероятную легкость в челюсти, словно из нее убрали валун, к которому я был прикован цепью. На лотке рядом с креслом лежал не просто зуб. Это была натуральная горная порода с причудливыми отростками.
— А это... это что? — спросил я, указывая на ошметки.
— О, это оргазм, — отмахнулся он. — Тьфу ты, организм. Проявил излишнюю фантазию. Ничего страшного, я там все вычистил, витаминчиков положил, заштопал. Трогать языком три дня не советую, а лучше вообще о языке на это время забыть. Живите как немой.
Стоило это, конечно, как крыло от «Боинга». Но когда я вышел на улицу и смог вдохнуть полной грудью без боли, мне показалось, что солнце светит ярче, птицы поют слаженнее, а мир стал добрее.
Дома, рассматривая в зеркале себя, своего, но без щеки-парашюта, я решил, что если когда-нибудь решусь на второй подвиг, то пойду только к Нему. Правда, сначала придется либо ограбить банк, либо продать почку.
Ту самую, которую хотел завещать секретарше. Наверное, это судьба.