Трамвайная история

Трамвай лязгнул дверьми, будто голодный металлический зверь, открывающий пасть. И в эту пасть, в переднюю и заднюю двери одновременно, ступили две легенды микрорайона.
В переднюю дверь, тяжело дыша, но с грацией танка на параде, зашла бабуля Нина Аркадьевна. Вооружена она была авоськой с трёхлитровой банкой компота, сумкой-тележкой, которая сама по себе была боевым орудием, и решимостью, выкованной в очередях за дефицитной колбасой.
В заднюю дверь, с видом профессора, опоздавшего на лекцию, но не теряющего достоинства, зашёл дедуля Семён Петрович. Экипировка: «Аргументы и факты» под мышкой, трость с резиновым наконечником и шляпа, которая, по всем законам физики, должна была бы слететь при его скорости, но держалась благодаря магии и старым советским традициям.
И тут их взгляды, словно два лазерных прицела, пересеклись в центре вагона. Там, между тучной тёткой с ребёнком и студентом, спящим с открытым ртом, сияло пустотой ЕДИНСТВЕННОЕ СВОБОДНОЕ МЕСТО.
Пауза длилась мгновение. В этом мгновении уместилась вся история человечества: от первобытных охотников до космической гонки.
Глаза бабули сузились. В них читалось: «Это место моё по праву сильного, ибо я сегодня уже три килограмма картошки перетаскала».
Глаза дедули блеснули. В них читалось: «Я, может, радиолу в сороковом году собирал, я государству пенсии не даром ем, уступить обязаны».
И они рванули.
Это был не просто бег. Это был балет на выживание.
Семён Петрович сделал первый ход. Он ловко, почти по-партизански, проскользнул мимо контролёра, который даже не понял, что его обошли. Трость его работала как шест у прыгуна с шестом, отталкиваясь от чужих ног. «Пардон, мадам», — бросал он на ходу, но «мадам» даже не успевали возмутиться — Семён Петрович уже был на полкорпуса впереди.
Но Нина Аркадьевна была не лыком шита. Её тележка-убийца взяла на абордаж две пары щиколоток, заставив их владельцев взвыть и освободить проход. Компот в авоське раскачивался с амплитудой маятника Фуко, распугивая пассажиров. Она не шла, она пёрла, как ледокол «Арктика» сквозь льды Арктики. Её лозунгом было: «Кто не спрятался, я не виновата!»
Дистанция сокращалась. До места — три метра. Два с половиной.
И тут случилось непредвиденное. Трамвай качнуло на стрелке.
Семён Петрович, будучи человеком интеллигентным и пытаясь сохранить лицо, слегка пошатнулся и схватился за поручень. Это стоило ему доли секунды.
Нина Аркадьевна же использовала крен трамвая как преимущество. Она, не снижая скорости, просто накренилась следом, как мотоциклист на треке, и её тележка, описав идеальную дугу, вырвалась вперёд, сметая на пути чью-то забытую сумку.
До места — метр. Они уже почти рядом.
— Сёма! Поберегись, компотом ошпарю! — крикнула бабуля, используя психологическую атаку.
— Нина, имей совесть! У меня радикулит! — возразил дедуля, делая последний рывок.
И вот они встретились у заветной скамейки. Оба одновременно протянули руки к сиденью. Бабуля шлёпнула на него авоську. Дедуля водрузил «Аргументы и факты».
— Я первый! — выдохнула Нина Аркадьевна, тяжело оседая на сиденье прямо на свою газету.
— Ни фига подобного! Моя газета уже там лежала! — Семён Петрович попытался присесть на уголок.
В это мгновение студент, спавший до этого мёртвым сном, сладко потянулся, открыл глаза, зевнул и… встал.
— О, моя остановка, — пробормотал он, протискиваясь к выходу.
На освободившееся место, которое находилось ровно напротив заветного, которое только что с таким трудом захватили пенсионеры, с грацией пушинки приземлилась молоденькая девушка в наушниках, уткнувшись в телефон.
Она даже не заметила двух прожигающих её взглядов.
Бабуля и дедуля переглянулись. Тяжело дыша, с трофеями в виде одного завоёванного места на двоих, они молча смотрели, как девушка беззаботно листает ленту.
— Ну, Сёма, — философски заметила Нина Аркадьевна, поправляя компот, — молодежь пошла... никакого уважения.
— И не говори, Нина Аркадьевна, — вздохнул дедуля, усаживаясь рядом с ней на законно отвоёванную территорию. — Совесть надо иметь. Наверное, в институте не учат, что старшим уступать надо.
И они сидели вдвоём на одном сиденье, плечом к плечу, как два заговорщика, объединённые общей победой и общей обидой на мировую несправедливость. А их взгляды всё ещё косились на поручень у окна, за который, в случае чего, можно было бы устроить следующий чемпионат.