Последний танец Эсмеральды. Глава 9

Глава 9

Наконец-то этот сумасшедший день подошёл к концу. Меня до изнеможения утомили все эти бесконечные интриги, недосказанности и постоянный страх быть разоблачённым. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что уже, наверное, сотню раз пожалел о том, что когда-то связался с Сабриной. Если бы я только знал, что она со временем станет своего рода знаменитостью, за жизнью которой будут наблюдать с таким пристальным вниманием, — клянусь, я никогда бы не переступил порог её спальни. И всё же, как ни странно, я не мог отрицать, что её понимание тронуло меня гораздо сильнее, чем я ожидал. Я был искренне признателен этой женщине хотя бы за то, что она не стала плести интриги и так легко согласилась сохранить нашу давно ушедшую связь в тайне. В этом было что-то по-настоящему благородное — редкая для нашего круга способность просто оставить прошлое там, где ему и положено быть. Поистине достойный поступок. И поэтому я испытывал почти детское облегчение от мысли, что хотя бы некоторое время мне не придётся ни о чём беспокоиться. Я надеялся, что сегодняшняя прогулка с Сарой пройдёт спокойно, в привычных и обыденных разговорах, без скрытого напряжения и без необходимости осторожно подбирать каждое слово. Сегодня мне не придётся нервничать и выстраивать хитроумные аргументы, чтобы уговорить её перевестись вместе со мной в другую больницу. Сегодня, по крайней мере, можно было позволить себе просто быть рядом.
Я стоял у фонтана в нашем любимом парке, и ждал когда придет моя конопушка. Воздух уходящего лета был тёплым и чуть влажным, словно он медленно растворялся в золотистом свете вечернего солнца и мягко туманил взгляд. В этом воздухе уже чувствовалась лёгкая усталость сезона, тихое предчувствие осени, которое едва уловимо витало между деревьями. Лениво закрыв глаза, я позволил мыслям унести меня далеко отсюда. Я представил, какое сейчас яркое и высокое небо раскинулось над Грецией. Перед внутренним взором вспыхнули насыщенные краски: тяжёлые ветви бугенвиллии, усыпанные пурпурными цветами, ослепительно белые стены домов и лёгкие, почти невесомые шторы из натурального льна, колышущиеся в морском ветре. Солнце там всегда казалось другим — более чистым, более ясным. Вот она — моя родная Греция, из которой я когда-то так стремительно сбежал в поисках приключений. Сказать, что я жалел о своём пребывании в Германии, было бы неправдой. Несмотря на все неудобства, на чужой язык, на бесконечные сложности и странные повороты судьбы, я всё же чувствовал, что этот путь был мне необходим. Ведь во мне по-прежнему оставалась какая-то пустота, странное ощущение недосказанности, словно половина моей собственной жизни всё ещё не была прожита. Я до сих пор не смог ощутить в себе ту полноту жизни, о которой мечтал. До сих пор я не понял, на что по-настоящему способен. Иногда мне даже казалось, что я стою на пороге чего-то важного, но никак не могу сделать последний шаг. Как бы нелепо это ни звучало, мне хотелось бы однажды испытать настоящее отчаяние — такое, которое обнажает человека до самой сути, лишает его всех масок и оставляет наедине с самим собой. Мне хотелось увидеть, каким я стану тогда? Каким окажется моё истинное лицо. Поэтому, как бы сильно я ни тосковал по моей белоснежной родине, по морскому ветру и яркому солнцу, я всё ещё не был готов вернуться.
Внезапно я почувствовал чьё-то присутствие рядом. Это ощущение было таким лёгким и нежным, что его можно было сравнить лишь с ароматом жёлтых цветов на острове Санторини, когда тёплый ветер приносит их запах с далёких склонов. Я невольно улыбнулся и открыл глаза. Сара стояла рядом, наблюдая за мной с мягкой шаловливой улыбкой.
— Как ты узнал, что я рядом? — спросила она, беря меня под руку.
Я наклонился и поцеловал ее в рыжую макушку.
— Ты пахнешь луговыми цветами, — тихо сказал я.
Сара пристроилась рядом, и мы какое-то время просто стояли, не произнося ни слова. Она прислонилась к моей груди, и я, закрыв глаза, наслаждался тишиной. Эти несколько минут покоя оказались для меня бесценными. Впервые за долгое время меня ничто не тревожило. Меня не терзал страх, не мучила совесть. Я просто стоял рядом с девушкой, которая за эти пять месяцев стала мне такой родной.
Продолжая кутаться в её кудряшки, я заметил, как Сара открыла глаза и устремила взгляд куда-то в сторону, будто погрузившись в свои мысли. Конечно, у моей веснушки даже в такие моменты миллион идей в голове. И я оказался прав: через несколько секунд она нарушила тишину:
— А знаешь, Мири всё-таки пошла и пожаловалась Кристофу на Сабрину. Только что он может сделать? — произнесла она, будто сама удивляясь этому событию.
— И что? Ему удалось поговорить с Сабриной? — спросил я, скорее чтобы поддержать разговор.
— Нет. Его жена Марина тут же спустилась за ним. Слушай, она такая ревнивая. Вот она настоящая проблема. Следит за ним, как сокол за добычей, словно все женщины отделения только и мечтают увести у неё Кристофа.
— А на самом деле нет? — хихикнул я.
Мне было совершенно всё равно, о чём говорить. Мне было хорошо от того, что моя болтушка снова завелась.
— О чём ты говоришь? — Сара слегка отпрянула, чтобы заглянуть мне в глаза. — Кому он интересен? Разве что Мири.
— Мири просто выросла рядом с ним, поэтому доверяет ему больше, чем кому-либо.
— Как это? — удивлённо приподняла брови Сара.
Мне стало приятно от мысли, что я сейчас открою Саре что-то новое.
— Мири и Кристоф — соседи. Их родители дружат, поэтому между ними такая близкая дружба.
— Ах вот оно что, — задумчиво протянула Сара. — Я-то думала, почему они постоянно вместе. Даже Марина заподозрила, что между ними что-то есть. — Она понизила голос и воровато добавила: — Представляешь, Марина даже наняла себе шестерку в отделении. Она подмазалась к Барби подарками, чтобы та докладывала, как часто Мири и Кристоф пересекаются и о чём говорят.
— Но, думаю, это лишнее. Кристоф относится к Мири как старший брат и не больше.
— Думаю, дело не в Кристофе. Марина не доверяет женщинам, которые крутятся вокруг её мужа. Она даже свою лучшую подругу однажды отчитала. «Я тебя предупреждаю, не смей вставать на моём пути». Сказала Марина так грозно и громко, что почти все слышали.
— А разве в приёмном покое работает лучшая подруга Марины? — на этот раз спросил я, потому что мне стало интересно.
— Нет, что ты. Ты же видел, Марина почти всегда приходит в больницу с одной девушкой. Её зовут Таль. Кристоф сказал, что они дружат с университета.
В памяти всплыл утренний разговор с Кристофом.
— Так это младшая сестрёнка Сабрины? — вырвалось у меня.
— Откуда ты знаешь? — снова удивилась Сара. — А ты знаешь, что Сабрина и Таль уже давно не общаются?
— Попробуй в нашем отделении что-то не знать, — усмехнулся я. — Хочешь — не хочешь, тебя заставят ковыряться в чужом белье.
— Ой, прости, — осеклась Сара, потупив взгляд. — Действительно, мы постоянно говорим о работе…
Её виноватое лицо заставило моё сердце дрогнуть от умиления. Бедная девочка хочет пошушукаться, а я не даю.
— Всё нормально, — промолвил я, беря её за руку. — Рассказывай, что ты там знаешь?
— А тебе точно интересно? —, заглядывая мне в глаза, спросила конопушка.
— Очень, — улыбнулся я. — Рассказывай всё.
Мы медленно шли вдоль аллеи, а Сара приступила к своему рассказу, красочно и живописно, как она любила.
— Об этой истории нам рассказал Кристоф. Он, конечно, сплетник, как и мы все, и тоже как все привирает порой. Но вот эта история, мне кажется, правдивая. Зная Сабрину и наблюдая за Таль, мы можем предположить, что всё именно так. К тому же, знаешь, Кристоф не всегда врёт. Или, по крайней мере, не чаще нас. Так вот…
Ох уж эта Сара. Малышка она у меня ещё. Всех идеализирует и жалеет. Пока я умилялся над ней, она продолжала свой рассказ. И я вновь стал невольным свидетелем жизни Сабрины. Меня внезапно осенила мысль: я больше не сопротивляюсь разговорам о Сабрине. Для меня это стало чем-то естественным, как будто передо мной каждый раз открывается новый фрагмент жизни этой загадочной женщины. Она будто стала главным героем романа, который я изначально задумал написать о себе. Похоже, моя собственная жизнь слишком скучна, и судьба подкинула мне более контрастного персонажа. Мы шли вдоль тенистой тропинки, над нами пушились густые ветви каштанов. Голос Сары журчал тихо и умиротворяюще. Передо мной вновь раздвинулся занавес — и на сцену вышли две девочки: Сабрина и Таль.
Сабрине было всего четыре года, когда её мама Ида умерла от рака яичников. Ида принадлежала к бухарским евреям, и у неё было множество родственников, разбросанных по всей Европе. Чувствуя, что болезнь не оставляет ей шансов, она незадолго до смерти попросила мужа отправить дочь к своей родной сестре Шире, которая жила где-то под Нюрнбергом. Отец Сабрины, Бахтияр, тогда встал на дыбы. Как можно отправить родную дочь невесть куда, к людям, которых девочка почти не знает? Конечно же, ребёнку будет намного лучше рядом с родным отцом, чем с какой-то тётей, да ещё и в Германии.
После смерти Иды Бахтияр почти сразу привёл в дом другую женщину. Она была уйгурских кровей, как и сам Бахтияр. Его новая жена с самого начала невзлюбила Сабрину. Девочка казалась ей неприятной, раздражающей, почти отвратительной, и постепенно в её отношении к ребёнку стала проступать откровенная неприязнь. Более того, она всё чаще нашёптывала Бахтияру, что на Сабрине лежит какое-то проклятие, и именно поэтому в их доме не водятся деньги, именно поэтому всё идёт не так, как должно. Бахтияр поначалу лишь отмахивался от этих разговоров, считая их суеверной глупостью. Однако он был слишком занят, чтобы постоянно находиться рядом с дочерью и защищать её. Целыми днями он пропадал на работе, возвращался поздно, уставший и раздражённый. Ему было просто не до разборок. Поэтому злая мачеха, словно сошедшая со страниц детских сказок, издевалась над Сабриной как только могла. Целых два года Бахтияр беспомощно наблюдал, как его новая жена мучила малышку. Иногда по вечерам он брал девочку на колени, и они вместе уставшие от дневных работ засыпали на тахте.
К шести годам Сабрина превратилась в маленькую тщедушную девочку с запавшими щеками и такой тёмной кожей, словно её натёрли сажей. Ребёнок постоянно ходил тихо, осторожно, стараясь не попадаться на глаза. И всё же, несмотря на трудности, Сабрина никогда не жаловалась. Эта покорность и какая-то тяжёлая тоска в глазах дочери постепенно начали сводить Бахтияра с ума. Однажды он не выдержал. В порыве гнева он собрал вещи и ушёл вместе с Сабриной к соседям, решив, что больше не вернётся в свой дом, пока эта ведьма не уберется к родителям. Но через три дня его новая жена сообщила, что беременна. И в этот момент Бахтияр понял, что выхода у него больше нет. Не полагается в их народности бросать беременную жену, но и смотреть на страдания дочери больше не мог. Было понятно, что его ведьма жена не изменится, и не уймется до тех пор, пока не сживет бедняжку со свету. Поэтому, переступив через боль в сердце, он всё-таки отправил Сабрину в Германию.
Тётя Шира довольно быстро оформила опекунство и забрала девочку к себе. К тому времени у Ширы подрастала её собственная дочь от первого брака — маленькая Таль, которой было всего четыре года. Шира говорила с Таль исключительно по-русски, так что проблем с коммуникацией между девочками не возникло. К тому же небольшая разница в возрасте сыграла свою роль: Сабрина и Таль довольно быстро нашли общий язык и вскоре стали совершенно неразлучны. Каждый день девочки проводили в небольшом саду за домом, где они постепенно создали свой собственный маленький мир. День напролёт они строили домики из веток, подушек и старых покрывал, прятались среди кустов, придумывали тайные убежища и бесконечно играли в свою любимую игру — «магазин». Пойдут, нарвут в соседнем саду листья, разложат всякое барахло на табуретках и начинают торговаться так громко и азартно, что их слышно было на весь квартал.
— Сколько стоят сухие вишни? — деловито спрашивала Сабрина, сжимая в руках пачку листьев.
— Пятьсот евро, — отвечала Таль, важно разглядывая ногти, совсем как взрослая.
— Ага, понятно, — кисло морщилась Сабрина. — А эти кроссовки сколько стоят?
— Две тысячи евро.
— Что так дорого? — вздрагивала Сабрина.
— Не хотите — не берите.
— Кто сказал, что я не хочу?
— Ну, может, у вас денег нет, — насмешливо отвечала Таль.
— Сколько угодно есть. Вот смотри! — и Сабрина пихала под нос Таль сорванные листья белого клёна.
— Ну тогда для вас эти кроссовки стоят сто двадцать тысяч миллионов миллиардов.
— Что?! Как дам по башке!
И тут же между ними начиналась настоящая базарная склока. Конечно, всё это было понарошку. Просто часть игры. Таль и Сабрина редко ссорились по-настоящему. А если между ними и возникали какие-то разногласия, то ненадолго. До захода солнца девочки почти всегда успевали помириться.
В новых условиях Сабрина довольно быстро восстановилась. Постепенно она снова стала крепкой, упругой, словно молодое деревце, которое после долгой засухи наконец напоили водой. Тётя Шира хорошо видела, что Сабрина изо всех сил старается делать всё, чтобы её любили. Из благодарности девочка безоговорочно выполняла любые просьбы, никогда не спорила и охотно помогала по хозяйству. Шира никогда не нагружала Сабрину работой и старалась окружить её любовью и заботой. Она хорошо понимала, через что прошёл этот ребёнок, и потому относилась к девочке особенно бережно, словно боялась нечаянно задеть какую-то незажившую рану. Однако от внимательного взгляда Ширы не ускользало, что время от времени Сабрина уходит в сад и прячется за старым сараем. Там она садилась на корточки, уткнувшись лицом в колени, и тихо плакала, стараясь, чтобы никто её не услышал. Несколько раз Шира пыталась вывести её на разговор. Она осторожно садилась рядом, гладила девочку по голове и мягко спрашивала, что её тревожит. Но Сабрина только пугливо моргала глазами, словно застигнутый врасплох зверёк, и торопливо повторяла одно и то же: что она очень благодарна тёте за всё, что ей здесь хорошо и что ей всё нравится. Сабрина до смерти боялась показаться неблагодарной, плохой, недостойной той заботы, которую ей дарили. Поэтому она никогда и никому не рассказывала о том, что носит в душе. Её тоска и боль по отцу остались спрятанными где-то глубоко внутри, словно в тесной детской клетке, куда никто не имел доступа и откуда не было выхода.
Таль же, напротив, росла беззаботным ребёнком. Ей были свойственны капризы и некоторый эгоизм. Впрочем, винить её за это было бы глупо. Таль с самого рождения знала только полную, изобильную жизнь, где всё доставалось легко. К тому же, в отличие от Сабрины, Таль росла очень болезненной девочкой. У неё довольно рано обнаружились аллергии — на медикаменты, на лактозу, на весеннее цветение и даже на персики. Стоило только наступить осени, как Таль подхватывала то один вирус, то другой. Казалось, всю осень и зиму она бесконечно простужалась. Однажды, во время кори, у Таль случился сильный приступ судорог, и её срочно госпитализировали в больницу. Там какой-то не слишком умный доктор умудрился сказать Шире, что после подобных судорог у детей иногда «выпрямляются некоторые извилины в мозгу», и поэтому они могут быть не такими умными и внимательными, как остальные дети. Перепуганная Шира спрятала эти слова глубоко в сердце, и впоследствии они стали её самым частым оправданием для Таль.
— Сабрина, помоги Таль с домашним заданием. Ты ведь видишь, ей сложно.
Сабрина, которая с самого начала блестяще училась по всем предметам, садилась рядом с Таль и старалась на пальцах объяснить ей заданную тему.
Таль тёрла глаза, зевала, крутила волосы за ухом. А потом не выдерживала и начинала фыркать.
— Я ничего не понимаю, — ныла она.
— Что тут непонятного? Давай ещё раз объясню, — стараясь сохранять терпение, говорила Сабрина.
— А я всё равно не понимаю, — пыхтела от досады Таль и отшвыривала тетрадь.
— Я не знаю, как ей помочь, — пожимала плечами Сабрина, когда на пороге появлялась Шира. — Я уже как только ни старалась объяснить, но не получается. Она не хочет вникать. Просто психует и нервничает.
— Мама, я не понимаю, почему она просто не сделает за меня это задание, а я потом всё перепишу в чистовик.
У Сабрины отвисала челюсть.
— Как так можно? — праведно возмущалась она. — Ты ведь просто тупо перепишешь и ничего не поймёшь. А что будешь делать, когда тебя в классе вызовут к доске? Я что ли должна бежать в твой класс и решать задачу?
— А это не твоё дело. Я сама разберусь, что делать, — отвечала Таль.
— Так не пойдёт, — отодвигая учебники, говорила Сабрина. — Ты останешься неграмотной дурочкой.
— Сабрина, просто сделай за неё домашнее задание, и всё, — спокойно настаивала Шира. — Она всё равно не сможет это понять. У неё в детстве были судороги, и нас уже сам врач предупредил, что Таль будет отставать в учёбе.
— Да, это правда, — тут же подхватывала Таль. — Вот смотрю на все эти закорючки и хотя очень хочу понять, но не понимаю. Сама не знаю почему.
— Таль, не прикидывайся. Ты просто ленишься, — строго говорила Сабрина.
— Сабрина, ну не может она как ты. Что тебе так трудно? Сделай ты уже за неё эти задания. Тебе ведь ничего не стоит. А ей трудно. Ты что, не видишь?
— Какие глупости вы говорите. Это всё отговорки. Она просто ленится.
И эти споры продолжались почти каждый день. В конце концов Шира выходила из себя и кричала на весь дом:
— Ну как ты можешь быть такой злой и бессердечной, Сабрина? Дал тебе Бог способность к учёбе, ты могла бы помочь, а ты упрямишься! Неужели тебе совсем не жаль сестру?
— Так я и хочу помочь! — в отчаянии отвечала Сабрина. — Но не так ведь. Я хочу, чтобы Таль сама научилась думать. Разве это не лучше?
— Нет, не лучше. На неё это не подействует. Хоть всю ночь сиди с ней — она не поймёт. У неё так устроен мозг. У неё ведь в детстве была судорога. Ты что, не помнишь?
И эти дискуссии продолжались довольно долгое время. Сабрина упрямо стояла на своём. У нее было достаточно сил, чтобы выдерживать накал и давление со стороны Ширы. Но однажды во время очередного спора Таль вдруг заплакала. Её как будто прорвало изнутри. Слёзы выступили мгновенно, тяжёлые, горячие, и сразу покатились по щекам, одна за другой. Они не дрожали на ресницах — они срывались как тяжелые яблоки во время тряски дерева. Её огромные глаза потемнели от влаги, стали ещё глубже, ещё беззащитнее. Взгляд растерялся, будто она сама не ожидала от себя этой боли. Лицо быстро налилось красными пятнами. Губы опустились и на мгновение Таль стала некрасивой. Она не всхлипывала нарочно — дыхание просто сбилось, стало прерывистым, как у человека, который пытается держаться, но уже не может. И в этих слезах не было показушности, только боль от безысходности. Сабрина не выдержала и расплакалась вместе с ней. В тот вечер она сделала за сестру домашнее задание по всем предметам. Таль радостно расцеловала её, а Сабрина тихо пообещала, что это был первый и последний раз. Конечно, это было далеко не в последний раз. Очень скоро это вошло в привычный обряд. Как бы прискорбно это ни звучало, но Сабрина сдала позиции. Она перестала спорить и, ради сестринской благодарности, каждый день делала за Таль уроки.
Когда Сабрине исполнилось четырнадцать, а Таль — двенадцать, Шира настояла на том, чтобы девочки на время летних каникул помогали ей на работе. У Ширы была своя небольшая пекарня, где рабочий день всегда начинался в четыре утра — в тот самый час, когда ночь ещё крепко держится за землю, а холодное утро только-только подступает. Пекарня переживала непростые времена: клиентов стало меньше, расходы — больше, и Шире пришлось уволить сразу нескольких работников, чтобы хоть как-то удержаться на плаву.
— Мне сейчас очень понадобится любая помощь, — сказала Шира девочкам, устало опираясь руками о стол. — Я прошу вас помочь мне хотя бы на время летних каникул.
Сёстры молча переглянулись. Они прекрасно понимали, что, хотя Шира и говорит «прошу», на самом деле это был приказ, тихий, но твёрдый. Спорить с Широй не имело смысла — это знали обе.
И вот с самого начала летних каникул Шира стала поднимать своих девочек в половине четвёртого утра. Дом ещё спал, улицы были пусты, и только редкие фонари освещали дорогу, по которой они ехали в пекарню. Сабрина и Таль всё утро работали молча, словно ещё не до конца проснулись. Шира ловко месила тесто, уверенными движениями закручивала рулеты с фруктовыми и молочными начинками. Девочки в первый рабочий день занимались тем, что мыли витрины и аккуратно раскладывали выпечку на прилавок. Стекло холодило пальцы, запах свежего теста постепенно наполнял помещение, становясь всё гуще и теплее.
— Кто так раскладывает? — без упрёка в голосе говорила Шира, подходя ближе. — Нужно поворачивать булочки румяной стороной. Сладкие улитки нельзя класть друг на друга — они ведь слипнутся. Руками не трогать. Работать только щипцами…
Сёстры не спорили. Они молча повторяли за Широй каждое движение, стараясь запомнить и не ошибиться. Всё это делалось с покорным смирением — не столько из послушания, сколько из-за того, что обе ещё находились в полудрёме, словно всё происходящее было продолжением сна. Но вот взошло солнце. Сквозь окна пекарни в помещение стал проникать мягкий утренний свет. Девочки позавтракали тёплым, масляным круассаном и выпили по большой кружке густого, сладкого какао. Постепенно они пришли в себя. Время было всего половина восьмого, а им думалось, будто уже полдень, будто они провели на ногах целый день. И вся утренняя работа начинала казаться чем-то нереальным, словно сном, который ещё не до конца рассеялся.
— Как-то неправильно это всё, — задумчиво сказала Таль, глядя в окно. — У всех летние каникулы, а мы должны работать. Каникулы ведь даются для того, чтобы не нужно было рано вставать… а у нас всё наоборот получается.
Сабрина кивнула, но вслух ничего не сказала. Конечно, она понимала, что работать всё лето будет непросто. Но уже с первого дня она настроила себя на то, что это временно. Она привыкнет. Да и работа, если подумать, не такая уж сложная.
Первые две недели Таль и Сабрина каждое утро, как сонные зомби, ехали на заднем сидении машины в пекарню. Работа для девочек длилась примерно три с половиной часа: они начинали в четыре утра и заканчивали в половине восьмого. После этого Шира отпускала их домой, а сама оставалась работать дальше. Через две недели Таль не выдержала. Когда в очередной раз Шира рано утром зашла в их спальню, чтобы поднять с постели, Таль вдруг резко накрылась с головой одеялом.
— Я не пойду, — сказала она глухо из-под ткани.
— Что значит «не пойдёшь»? Быстро вставай, — строго приказала Шира.
— Да надоело! — разнылась Таль, и голос её задрожал. — Я хочу спать!
— Как ты меня достала своими капризами! — вскричала Шира. — Сил моих на тебя нет! Думаешь, я хочу вставать в такую рань?
— Так не вставай. Иди и спи тоже!
— И что? Тогда нам с голоду помирать?
— Ну и пусть. Всё равно не встану!
— Какая же ты эгоистка… Вся в своего отца. Когда-нибудь я и тебя выставлю за дверь — так ты меня доводишь! Ничего не хочешь в этой жизни. Посмотрю я, кем ты будешь в будущем.
А Таль только сильнее куталась в одеяло, ныряя все глубже под подушку. Слова матери её не ранили — не потому что они были лёгкими, а потому что она будто не пускала их внутрь. Ей хотелось только одного: чтобы Шира уже высказала всё, что накопилось, и наконец оставила её в покое. В этом была вся Таль — она редко огрызалась, почти никогда не спорила всерьёз, но всегда делала по-своему. Парадокс заключался ещё и в том, что окружающие даже не замечали: в конечном итоге все поступали так, как было угодно Таль. Так что спор какое-то время еще накалялся, но победила понятно кто. Шира, как и Сабрина, не могла смотреть равнодушно на слёзы Таль. А плакать эта капризуля умела по-настоящему искусно: её глаза мгновенно наполнялись слезами, губы дрожали, лицо становилось таким беспомощным, что у любого, кто видел это, невольно смягчалось сердце. Сложно было винить тех, кто шёл у на поводу — стоило ей только немного прослезиться.
С того дня только Сабрина ездила в пекарню с Широй. А Таль спокойно оставалась дома, проводя утро в тёплой кровати. Когда в восемь утра Сабрина возвращалась домой, Таль ещё продолжала тихо сопеть в подушку, завернувшись в одеяло. Поначалу, глядя на такую несправедливость, Сабрина досадовала. Но, как всегда, делала это тихо, где-то глубоко внутри себя. Она не жаловалась, не спорила, не искала сочувствия. Как будто сказала себе, что так надо и все.
Со временем Сабрина вошла в ритм. Более того — ей даже стал нравиться такой распорядок. Она радовалась тому, что её день начинается так рано, что после работы у неё впереди остаётся целая жизнь — уйма времени, которое можно потратить на самые приятные вещи. Сабрина много читала, возилась в саду, подолгу перебирала книги с рецептами и училась готовить новые пироги. Когда в одиннадцать Таль только поднималась с постели, Сабрина уже успевала переделать все домашние дела. Работа постепенно стала приносить ей удовольствие — с тех пор как она научилась просыпаться задолго до рассвета и встречать утро не с сопротивлением, а с тихим принятием. Так что вскоре Сабрина перестала негодовать и даже стала иногда с лёгкой жалостью думать о Таль — о том, что у неё такие скучные и, по сути, пустые каникулы, в которых нет ни раннего света, ни запаха свежей выпечки, ни ощущения прожитого дня ещё до того, как он начался.

Как известно, в жизни давно уже нет ничего по-настоящему нового. И те, кто хотя бы немного умеют анализировать, могут без особого труда предугадать ближайшее будущее человека, просто глядя на его нынешнее поведение. Поэтому судьба Таль и Сабрины была очевидна. Сабрина блестяще окончила школу, с лёгкостью поступила в медицинский университет и покинула дом Ширы. Теперь она училась в Мюнхене и редко бывала дома. Таль же ушла из школы после девятого класса и пошла учиться на парикмахера. Несмотря на расстояние, сёстры старались не терять связь. Они часто созванивались, делились новостями, болтали о фильмах, читали вслух понравившиеся стихи. Иногда могли по пять часов подряд висеть на видеозвонке. При этом говорить было не обязательно — каждая занималась своим делом, лишь изредка перебрасываясь короткими репликами. Так они будто снова оказывались вместе — в одной комнате, за одним столом. Таль искренне восхищалась Сабриной. Казалось, между ними не было ни капли зависти или разногласий.
— А давай я буду читать тебе вслух рассказы, а ты будешь меня поправлять, — как-то сказала Таль. В её голосе промелькнул стыд.
— А что нужно поправлять? — спросила Сабрина, стоя у плиты и помешивая что-то на сковороде.
— Интонацию, ударение… Иногда я буду спрашивать, что значит то или другое слово.
— Хорошо. А с чего это ты вдруг решила взяться за книги? — не отвлекаясь от готовки, поинтересовалась Сабрина.
Таль замялась. Она покрутила локон за ухом, раздумывая, как сказать. Сабрина уловила паузу и внимательно посмотрела на неё через экран.
— Что с тобой?
— Мне так стыдно… — тихо начала Таль. — Мне уже двадцать два года, а я совсем ничего не умею и не знаю. Представляешь, вчера вечером к нам пришёл сосед — этот господин Хюттер. Мама, оказывается, пообещала ему морковку с грядок. Я сидела на террасе, и мама крикнула, чтобы я сходила в огород и нарвала моркови. Я нехотя встала и пошла.
Таль на секунду замолчала, словно переживая всё заново, и после тяжелого вздоха продолжила;
— Там у мамы несколько грядок. На одной табличка с томатами, на другой — с огурцами. Я нашла флажок с морковью… Потом зашла в дом и сказала, что там никакой моркови нет.
— Как это нет? — удивилась мама.
— Там только трава. Наверное, она ещё не выросла.
Мама покраснела и как-то странно переглянулась с Хюттером.
- Ты, наверное, шутишь, — сказала она.
— Нет. Пойдём посмотрим, если не веришь.
Мама поднялась, и Хюттер тоже встал следом. Хотя она уговаривала его остаться, он всё равно поплёлся за нами. Мы дошли до грядок, и я с уверенностью показала на ящик, где должна была расти морковь, и, указав рукой на зелёную ботву, заявила:
— Вот. Видишь? Ни одной морковки не висит.
Позади послышался сдавленный смешок. Хюттер даже не пытался скрыть улыбку. Мама тяжело вздохнула, схватила ботву, потянула вверх… и из земли появилась морковь.
— Вот ты, например, знала, что морковь так растёт? — закончила Таль.
Сабрина расхохоталась.
— Тебе смешно, — обиженно сказала Таль. — А мне было так стыдно. А мама ещё взяла и сказала Хюттеру, что нынче молодёжь тупая пошла… Я всю ночь не спала. Думала — как я вообще так выросла? Я ведь ни одной книги в жизни не прочитала. Всегда думала: учиться не обязательно. Главное — быть красивой и весёлой. Выйти замуж за богатого и не работать…
Сабрина перестала смеяться.
— Выйти замуж за богатого — с твоей внешностью не проблема, — спокойно сказала она. — А вот удержать его и остаться единственной — это уже сложно. Для этого нужно что-то большее, чем просто красота.
— А как мне стать умной? — спросила Таль. — Может, начать читать? Или пойти на какие-то курсы… А може есть программа «Как прокачать ум за три недели»?
Сабрина улыбнулась. Ей было приятно, что Таль начала задумываться о таких вещах. Конечно же, Сабрина вызвалась помочь и с этого момента начался новый этап их общения. Каждый вечер они читали вместе эссе. Сабрина готовила для Таль короткие «пятиминутки»: рассказывала о природных явлениях, исторических событиях, анализировала картины великих художников. Но, к сожалению, это длилось недолго.
Таль быстро загоралась новыми идеями, начинала с энтузиазмом, но, столкнувшись с первыми трудностями, опускала руки.
— Наверное, это не моё, — говорила она, и всё прекращалось.
Потом появлялась новая идея — и всё начиналось сначала. Сабрина, несмотря на занятость, каждый раз находила для неё время.
— Ты не могла бы написать для меня четверостишие? — просила Таль. — У нас будет встреча с коллегами в ресторане, хочу сказать речь… Напиши пару строк про моё начальство и моего наставника… Только, пожалуйста, сегодня. Мне ведь это ещё нужно будет выучить. Сделай что-нибудь оригинальное.
Сабрина откладывала свои дела и писала.
— Это просто супер! Спасибо, моя любимая сестра! — сияла Таль.
Через несколько дней — новый звонок:
- Напиши мне красивый пост про спящие вулканы. У меня есть фото в горах. Сделай текст, чтобы было очень красиво.
Сначала — стихи, потом посты, потом сочинения для подруг, потом снова стихи. Постепенно это превратилось в бесконечную череду просьб.
А затем взросление Таль перешло на новый этап: она стала упрекать Ширу.
— Ты всё сделала для Сабрины! — кричала она. — Поэтому у неё есть всё. Она учится в хорошем заведении, общается с умными людьми. Занимается музыкой, учит языки. Делает всё, что хочет. Живёт в большом городе, путешествует. А я застряла в этом захолустье из-за тебя. Ты всё только для Сабрины сделала, поэтому я такая несчастная.
Шира в слезах жаловалась Сабрине на эти упрёки. Сабрина молча выслушивала и старалась спокойно поговорить с Таль, угомонить её. Чаще всего у неё это получалось, и Таль действительно на некоторое время приходила в себя, но потом снова начинались очередные вспышки. Это повторялось каждый месяц.
И вот однажды Таль решила окончательно показать свой характер.
— Я не могу больше жить с мамой, — сказала Таль Сабрине. — Она вечно ко мне придирается. Не даёт мне спокойно жить. Я прихожу с работы уставшая, а она ещё постоянно просит что-то делать по дому. То полотенце я не туда повесила, то вещи по дому разбросала. Приводит в дом бесконечно своих друзей. Я ей уже много раз говорила, что не хочу видеть её друзей у нас в доме. А она всё равно их приводит. Только о себе думает. Мне даже своих подруг некуда приглашать. Однажды к нам пришла Марина, а мама сидела в зале со своими огородниками и булочниками. Мне так было стыдно за них. Стыдно за неё. Почему она так просто одевается? У Марины мама всегда выглядит изысканно. А наша мама — как дачница. Я больше не могу оставаться. Я уже сказала маме, что нашла квартиру и буду переезжать. Уже завтра.
И Таль действительно переехала жить на квартиру. Шира попросила соседей помочь с перевозкой вещей. И пока Таль была на работе, Шира со своими друзьями-дачниками перетащила весь гардероб и мебель из спальни Таль в новую квартиру. А вечером Шира в слезах рассказывала Сабрине, как ей было больно всё это делать.
— Никогда бы не подумала, что она вот так будет меня ненавидеть и стыдиться. Даже не пришла помогать с переездом. Чтобы новые соседи не видели её рядом со мной и моими друзьями. Сказала, чтобы я просто всё перевезла и оставила как есть в гостиной, а она потом сама всё расставит как надо.
Шира пострадала недели две, а потом начала отходить. И вот, когда обида немного отступила, Шира вдруг почувствовала, как это на самом деле приятно — жить одной. Без Таль в доме был порядок и чистота. Не было бесконечных споров о том, как часто и как надолго Шира имеет право приглашать своих друзей. Радость однако длилась всего полтора месяца, потому что потом Таль заявила, что хочет вернуться. Оказалось, самостоятельная жизнь ей не по карману. Конечно, Шира и Сабрина постарались не идти на уступки, но Таль расплакалась, попросила прощения — и на этом всё закончилось. Итак, Таль снова жила с Широй. И всё бы так продолжалось и дальше, если бы не крупная ссора между девочками.
Однажды Таль привычно позвонила Сабрине и попросила написать для неё поздравительное стихотворение.
— Моя подруга Марина выходит замуж. Я хотела бы поздравить её.
— Хорошо, — сказала Сабрина. — Я сейчас на ночном дежурстве. Давай я напишу тебе в выходные. Потому что, думаю, из-за усталости у меня не получится собраться с мыслями как надо.
— Но мне нужно сегодня. До вечера, может быть, успеешь? — настаивала Таль.
— Нет, я не успею. Давай тогда хотя бы завтра.
— Но это будет уже поздно. Напиши сегодня, что тебе стоит?
— Я не могу. У меня ночное дежурство.
— И что? Для тебя стих написать — всего пятнадцать минут. Что, у тебя и пятнадцати минут не будет.
— Кто тебе сказал, что у меня на это уходит пятнадцать минут? Мне тоже нужно хотя бы часа два посидеть над этим.
— Ну посиди. Что, тебе трудно?
— Нет, не трудно. Но сегодня я не успею.
— Всё понятно, — надулась Таль и бросила трубку.
А вечером между девочками разразилась настоящая ссора.
— Сабрина, что ты сказала Таль? Она закрылась в комнате и плачет, — с тревогой поведала Шира. Сабрина немедленно позвонила к Таль и услышала сквозь трубку такие всхлипы и возгласы, будто мир перевернулся.
— Вот тебе ничего не стоило написать это стихотворение, — всхлипывала Таль. — А я как дура сидела весь вечер и придумывала слова для поздравления. Мне это так тяжело даётся, ты же знаешь. Неужели тебе было так трудно сделать это для меня? Скажи честно, ты ведь это сделала из вредности? Просто не захотела. Я ведь знаю, ты так можешь. Я вообще решила, что больше никогда ни о чём тебя не буду просить.
Последняя фраза была самой любимой у Таль. Она знала, что ничто не ранит Сабрину так сильно, как именно это — что Таль больше не будет в ней нуждаться.
И на этом Сабрина была готова сдаться и написать это проклятое стихотворение, но тут Таль добавила:
— В целом ты никогда для меня ничего не делала.
Сабрина застыла.
— Таль, ты ведь это не всерьёз? — низким голосом спросила Сабрина.
— Нет. Это правда.
— Повтори ещё раз.
— Да, ты никогда мне ни в чём не помогала. Всегда делала только тогда, когда я тебя просила. Мне приходилось тебя чуть ли не умолять каждый раз, когда мне что-то было нужно.
— То есть ты утверждаешь, что я совсем ничего для тебя не сделала?
— Да. Так и есть. И я решила, что больше не буду тебя ни о чём просить. Ты не переживай. Мы останемся сёстрами и будем дальше общаться, но я просто больше ни о чём не буду тебя просить. Я так решила.
— Хорошо, — сухо ответила Сабрина. — Ты извини, мне нужно идти.
— Но я ещё не договорила, — встрепенулась Таль.
— Говори, что хочешь, — так же спокойно сказала Сабрина.
И Таль снова кинулась по кругу, вспоминая все обиды, упрёки. Снова пустила в ход красивые слёзы. А когда Сабрина собралась что-то сказать в ответ, Таль спокойно заявила:
— Ты извини, но мне сейчас так тяжело. Я не хочу больше говорить. Давай потом.
— Когда потом?
— Потом, когда я немного успокоюсь и приду в себя. А то мы можем ещё больше поссориться.
Вот так прервался тот разговор. Сабрина очень мучилась и ждала возможности поговорить. Прошёл месяц. Сабрина позвонила, и Таль сказала, что ещё не готова. Потом прошёл ещё месяц — Таль так же отмалчивалась. А потом она просто перестала отвечать на звонки Сабрины.
— Не обижайся на неё, — успокаивала Шира. — Мне самой стыдно, что я вырастила в доме такую свинью. У неё сейчас крепкие отношения с Мариной и её семьёй. Она теперь все праздники с ними справляет. Из кожи вон лезет, чтобы им понравиться. Таль — такая: пока у неё кто-то есть, ей родные люди не нужны. Знаешь, смешно даже рассказывать, но вот она работает и каждый день просит меня купить ей сладости, фрукты, сгущённое молоко. Я ей говорю: «Купи сама. У тебя ведь тоже есть зарплата». Что ты себе не можешь купить сладости? — а она сразу дуётся: — «Да ладно, не надо ничего». А я помаюсь туда сюда и потом все равно покупаю ей, что она хочет. Вот такая она — хитрая. В магазине у меня каждый раз стреляет по пять евро и говорит, что потом отдаст. Конечно, потом не отдаёт. А мне и просить неудобно. Как-то я сказала, что не дам ей пять евро — у меня деньги были под расчёт. Так она меня мелочной обозвала, сказала: «Какие-то пять евро зажала" Удивляюсь, в кого она такая. Её отец был, конечно, редким козлом, но не был таким жадным и хитрым. Вот такая она выросла. Нас она использует по полной. А перед семьей Марины стелется, выполняет все их желания по первому требованию. Даже противно мне от этого. Давай не будем говорить о ней больше. Не будем нервы трепать. Да и ты к ней больше не навязывайся. На кой черт она тебе понадобилась?
— Но ты прямо так сильно не ругайся. Всё-таки она нам родная, — говорила Сабрина — Вот подожду ещё немного и снова позвоню к ней.
— Ну, как знаешь, — вздохнула Шира.
Прошёл год, два, три. Сабрина перестала звонить. А когда через три года они случайно столкнулись на юбилее Ширы, то всё уже было по-другому.