Хирург

                Хирург
 
    В маршрутной Газели мы ехали домой, в горы. Мы, - это человек двенадцать взрослых людей и один грудной ребенок на руках молодой женщины. Около половины пассажиров составляли девушки и столько же молодых людей. По чертам лица и особенностям произношения в них угадывались жители моего села. Ни одного знакомого лица. За сорок лет отсутствия выросло целое поколение и вырастает второе…  Девушки и юноши общались между собой и остальными по-русски. Заметно было что они – студенты и общение на русском доставляет им явное удовольствие. Непривычно резало ухо, когда при разговоре допускались грубые речевые ошибки. Подумалось,  и я когда - то был таким…
         Ехали быстро, намного быстрей, чем ездили лет двадцать назад. В те времена было большой удачей «достать» билет на единственный автобус, который курсировал между моим родным селом и столицей республики. Безбилетных пассажиров по договоренности с водителем, в салон набивалось больше тех, кому посчастливилось приобрести желанные билеты.  Главное для нас, пассажира, что он едет.  Неважно, с билетом или, - без. Такую же денежную сумму мы отдавали водиле, он же делился им с ГАИ-чниками в определенных точках маршрута. Забавно было видеть,  как  водитель останавливал автобус без всякого знака со стороны сотрудника ГАИ, выходил  из кабины, почему-то оглядывался в обе стороны дороги и своеобразной походкой характерной лишь шоферам, длительно сидящим в одной и той же позе, чуть - ли  на полусогнутых ногах подходил к инспектору и через миг в той же позе, и той же походкой, лишь побыстрей, довольный  возвращался к автобусу, зачем то пинал переднее колесо, заходил в кабину  включал передачу и так до следующего «условного» пункта. Все были довольны, кроме старенького автобуса, которому приходилось отдуваться за всех.  Это был обычный «ГАЗон» с деревянной, обшитой жестью будкой для пассажиров. С утра до самого вечера с завыванием еле тащился по извилистым горным дорогам, надрывно воя на подъемах и облегченно и радостно подпрыгивая на спусках. Однажды мне пришлось на одной ноге проехать весь маршрут, настолько он был забит пассажирами и их багажом, что в буквальном смысле негде было ступить второй ноге. Живой памятник водителям тех недалеких лет и нынче проживает в нашем селе. Вы, любезный мой читатель, конечно догадались. Конечно он, наш давний приятель Асхаб (Имя изменено).
Обыденная  сценка разыгрывалась в горном селе  ранним утром, когда автобус направлялся обратно в столицу. Холодное, зимнее раннее утро. Настолько раннее, что никаких утренних признаков еще нет. Ни хриплых голосов первых петухов, ни мычания скотины, лая собак, звуков каких-либо. Село спало. Лишь тихий, еле уловимый женский шепот угадывался у дома, где ночует шофер нашего рейсового автобуса. Это шепчутся мать с дочерью студенткой. Дочь собралась уехать после недолгих каникул обратно в свое Каспийское медучилище. Мать же пришла ее проводить. Вот и в доме скрипнула дверь. Вышедший из дома шофер зашел в автобус, повозившись в своем ящике, достал паяльную лампу, разжег ее и начал разогревать мотор. Затем залил горячую воду в радиатор и начал заводить двигатель. Немного покапризничав, машина завелась. Тут же наши женщины с деланной вежливостью подошли поближе и поздоровались с водителем, пожелав ему доброго утра. Асхаб вежливо ответил на приветствие и поинтересовался у  матери насчет раннего визита, хотя прекрасно понимал цель ее прибытия. После нескольких взаимных вежливых экивоков, Асхаб предложил зайти их в салон автобуса, что с радостью  и сделали женщины.
   Автобус,  нарушая ночной покой села, как бы стесняясь, тихо урча,  тронулся и проехал через все село дальше в горы, до следующего горного села, начального пункта рейса. Было еще темно, когда наш автобус заполненный пассажирами вернулся обратно в село, чтобы забрав здесь пассажиров, поехать дальше.  Асхабу надо было решить задачу со многими неизвестными; - как в полный автобус вместить еще в два раза больше желающих уехать в город и как при этом сохранить целостность дверей, окон и всего остального. Благоразумно поступили  мать и дочь, заняв заблаговременно места. Остальная толпа с сумками и баулами   рванулась к двери. Каждый старался отпихнуть другого и пройти в двери, при этом возмущаясь, что его толкают. Кто-то лез в окно, кто-то запихал туда свой багаж и возмущенно требовал у Асхаба пропустить его, мол, багаж уже внутри салона. Асхаб достал откуда-то маленькие самодельные деревянные стульчики и предложил их стоячим пассажирам. Хуже всего пришлось матери студентки медучилища. Рвущая вовнутрь толпа не позволяла ей выйти наружу. Ни ее крики, увещевания, ругань не помогало. Наконец, под хохот одних и недовольное ворчание других, на руках вытащили ее через окошко… Одним словом, Кулинцы в очередной раз показывали свой характер, права сильного. Наконец, когда Асхаб затолкал всех как селедок в бочку, как и положено, собрал деньги с пассажиров, пересчитал, сверил поголовно всех с полученной  суммой и довольный погнал свой транспорт  в  столицу.  Как только двери автобуса, насилу закрылись, пассажиры, которые давеча так ругались из-за мест, нынче тихо и вежливо общались, как будто ничего и не было. Лишь один раз все пассажиры хором возмутились, когда в следующем селе Асхаб остановил автобус, чтобы забрать еще троих пассажирок с поклажей. Интересно, куда и как разместил бы их наш давний приятель Асхаб?
          Нынче на юрких газелях и маршрут короче, и дорога ровней,  да и езда комфортней. И никаких проблем с билетами. Четыре часа любования горными ландшафтами и мы, - дома. Хаджал- махи, Цудахар, Кумух и еще несколько лакских сел и, наконец,  долгожданное  и родное Кули!
        Чем ближе мы подъезжаем к родному селу, тем тише становилось в салоне автобуса. Даже неугомонный ребенок уснул от усталости.  Все пассажиры впали в задумчивое оцепенение перед предстоящей встречей. Наконец, за очередным поворотом показались первые дома, построенные в последние годы моего отсутствия. Внутреннее напряжение ожидания встречи лопнуло, как только открылась панорама родного села. Сердце застучало сильнее, чувствовался прилив крови к лицу.  Заезжаем к центру, где больше знакомых улиц, домов. Незнакомы, к сожалению, лишь лица встречных земляков-односельчан. Все они улыбались и провожали наш транспорт внимательными взглядами, стараясь угадать в нас лица своих знакомых, друзей или родственников. Один за другим пассажиры покинули салон автобуса.  Просьбу остановиться, водитель, незнакомый молодой парень, по имени Магеллан выполнил с охотой: - я вышел  у ворот своего родного дома. Кому не знакомы чувства, обуреваемые нами, по приезду домой после долгого отсутствия.  Эти чувства словами не описать. Младший брат с женой и детьми оказались дома. Весть о моем приезде быстро распространилась и, вскорости в дверь постучал двоюродный брат, затем племянники, а к вечеру  явились и друзья детства. Остаток дня был полон радостными встречами, застольем и рассказами  о жизни, про детей.  Весь следующий день прошел, посещая старших родственников по материнской и отцовской линии. По пути к ним, на узких улочках встречались односельчане, к моей досаде большей частью, - незнакомые. Молодежь молчаливо проходили мимо, взрослые незнакомцы же в знак приличия роняли бестолковые фразы вроде: - «Куда собрался?». Разумеется, это приветствие, в знак вежливости к незнакомому человеку. Уж лучше что - то, да и сказать, чем молча пройти мимо. Все же, обращения с непривычки раздражали и смешили: - поневоле хотелось ответить  грубостью вроде, - « А Вам какое дело, куда я иду!». Вместо этого я тоже вполголоса отвечал такими  же нейтральными фразами;  - « ...да вот, пойду в эту сторону». Лишь старики узнавали, и приходилось с трудом признавать в их изменившихся лицах старых знакомых. Много воспоминаний  детства навевали встречные дома, улочки…                Утром третьего дня  засобирался на сельское кладбище.  Было чувство какой - то предстоящей встречи, я бы сказал, - свидания. И вправду: -  на кладбище почти все покойники, во всяком случае, больше чем  встречные в селе, были знакомы, за исключением молодых, родившихся и умерших в период моего отсутствия.  Вот могила соседа. Здесь покоится мой ровесник,- учились в одном классе.  Этот улыбающийся с надгробной фотографии мужчина приходится мне родственником. Эта могила старшего брата, а недалеко,- второго брата.  Двигаясь от одного могильного памятника к другой,  наконец,  подошел к изгороди родителей, братьев,  сестренки, жены…
       На краю кладбища,  на глаза попалось надгробье  с надписью со знакомым именем. Остановился, прочитал. «Тут покоится  Абдулаев Алил»,  было написано на надгробии.  Дядя Алил. Двоюродный брат матери.  Внутри металлической изгороди  рассохшаяся мальва безобразно закрывала надпись  памятника. Не без труда перелез через ограду заостренных металлических прутьев, расчистил  от старья и сорняков. Я обязан дяде жизнью, как своему ангелу хранителю.   
        В том году, когда случилась  эта история,  я учился во втором или третьем классе, - точно не помню. Как и все ровесники любил играть в подвижные игры: - прятки, салки. Не раз падал, до крови разбивая лицо, не раз пробивал и голову. Мое счастье, что не сломал руку или ногу.
          Как - то раз, на моей нижней губе выскочила болячка.  Болячка как болячка, самая банальная. Мало – ли что и где выскакивает и кто на это обращает внимания, но, на этот раз, во время очередной борьбы с мальчишками, эта самая болячка оторвалась, и  ранка начала кровоточить так, что невозможно было ее остановить. Каким – то образом кровь остановили, а  болячка рассохлась и стала крупнее.  Со временем история вновь повторилась почти в точности, и  теперь размер болячки стал больше. Теперь она настолько увеличилась, что «щеголял» чуть ли с отвислой нижней губой. Как ни старался быть осторожным, история снова повторилась: - во время перемены не удержался и сцепился с одноклассником. Результат оказался печальным ,- болячка сорвалась, началось обильное кровотечение, и  как ни старались учителя, остановить ее не смогли.  Так, истекающего кровью меня одного отправили домой. Помню как шел, нагнувшись дабы не испачкать фуфайку, прижимая марлевую повязку к губе, оставляя кровавый след на всем пути от школы до дому. Родители, тщетно испробовав все известные им способы остановки крови и убедившись в их бесполезности и всерьез опасаясь за мое здоровье, повели в сельскую участковую больницу.                В то время, кроме вечного заведующего сельской больницей, врача Шамсутдина, здесь с недавнего времени работал еще и другой врач. Все звали его Ахъу. Может его настоящее имя другое, но я его знаю как Ахъу.  Высокий, худощавый, немного сутуловатый мужчина, с  морщинистым лицом и громким хрипловатым голосом, Ахъу был родом из нашего села. Позже я узнал, что его мать была депутатом Верховного совета СССР, репрессированной в свое время. Асли, так звали ее, отсидела  «положенный» срок, как догадываетесь,- не за что. Оба ее сына стали замечательными врачами. Старший сын преподавал в ВУЗе и практиковал в столице. Младший же был тот самый Ахъу, который работал в нашем селе. В свое родное село он попал из республиканской больницы как репрессированный, но не по политическим мотивам, а  по банальным, -  питейным. Уж больно, как рассказывали, он любил закладывать под воротник.  Меня сразу, завели в процедурный кабинет, и медсестра долго и пыталась остановить кровотечение, но и ей тоже это не удалось.  Ей на помощь пришли другие медсестры, но, увы, опять все безрезультатно; - я продолжал истекать кровью.  Вызвали главврача Шамсутдина,- та же история. Тогда, отчаявшись вконец, они стали звать Ахъу. Просто начали бегать по зданию больницы и громко звать его.  Через некоторое время явился высокий сонный дядя без халата, помятый и недовольный. Мельком посмотрев на меня и кучу окровавленных бинтов, он что-то бормоча себе под нос, стал мыть руки, полусогнувшись над умывальником. Все работники расступились, с испуганным интересом уставившись на нас, явно ожидая какого - то чуда. В помещении нависла гнетущая тишина, прерываемая лишь стуком штока об корпус умывальника.  Ахъу вновь посмотрел на меня, недовольно обвел взглядом работников больницы, и выглядывающих из-за них зевак-пациентов.
   Не спеша высоко подняв локти,  вытряхнул с рук остатки воды, вытер их услужливо кем-то поданным вафельным полотенцем, и, неожиданно  рявкнул так,  отчего все,  молчаливо толкаясь мигом выскочили вон. Недовольно бормоча, он закрыл дверь. Мы остались наедине. Я   был напуган не меньше остальных и пожалел, что не выскочил с ними.  Продолжая недовольно ворчать, он неожиданно присел передо мной на корточки, и с неожиданной же  ласковостью  расспросил меня как зовут, как мой отец поживает и в каком классе обучаюсь, и не получаю ли  двойки…  Пока я соображал что  сказать, он повозился с моей кровоточащей губой и, - чудо, кровотечение прекратилось.
   С повязкой на нижней челюсти мне пришлось походить несколько дней, пока рана не затянулась. Когда же повязка была снята тем же чудо - доктором, болячка выросла еще больше. Она вросла в губу, стала размером с фасоль среднего размера, наполовину торчала и доставляла массу неудобств. Теперь пришлось опасаться всех и всего. К тому времени Ахъу стал частым гостем в нашей семье, навещая меня, и вскоре  подружился с отцом. Они вдвоем с удовольствием пили бузу, закусывая бурки,( лакское блюдо на подобие пиццы)  нахваливая маму за ее умение готовить такой чудесный хмельной напиток. После очередного визита, он тщательно обследовал мою болячку, долго о чем-то вполголоса переговаривал с родителями и ушел, сказав мне, чтоб я не боялся и что меня обязательно вылечит.                -Я знаю, ты - настоящий мужчина, - говорил он, как взрослому пожимая мне руку на прощание, - и я тебя вылечу. Понял, друг мой?               
-Понял, -ответил я с радостью и надеждой.                - На следующей неделе придешь ко мне, я тебя вылечу, -  добавил  он, - обязательно вылечу,- повторил мой новый  друг.  Я согласно кивнул головой. По озабоченным выражениям лиц  родителей мне стало понятно, что дело вовсе нешуточное.
   Прошла неделя, вторая. Наш новый друг неожиданно прекратил визиты к нам. Когда обеспокоенный отец по настоянию мамы навел справки, оказалось, Ахъу, как говорят нынче модным словом, депортировали из нашего села еще дальше, в соседнее высокогорное село. Понятное дело, - за что. За то - же самое, что и раньше...               
    В том селе больницы-то никогда и не было. Может быть, какой – никакой медпункт имеется. Этого мы не знали.  Я продолжал ходить в школу, соблюдая крайнюю осторожность, дабы не повторилась старая история с болячкой на губе. Теперь она приняла форму округлого шипа, корни которого глубоко уходили в плоть.  Неожиданно, в середине второй недели, на последнем уроке, к нам в класс зашел радостно улыбающийся дядя Алил, а за ним, из-за двери тоже  улыбаясь, выглядывал мой старший брат Али.   Алил вполголоса переговорил о чем-то с моим учителем. Затем повелел мне забрать  сумку и  выйти с ним, что я и сделал, не понимая,  что происходит.  Оказалось, Ахъу передал через знакомых, чтобы меня привезли к нему для лечения.  Моя мама  и попросила Алила  отвезти меня, в соседнее село.  Брат забрал мою  самодельную сумку с книжками и тетрадями, достал из-за пазухи пол каравая хлеба и отдал мне. Это мне на обед,- понял я и сунул его под мышку (больше он никуда не уместился бы). Так  втроем мы вышли на улицу, где нас ждал  мотоцикл дяди Алила «ИЖ-Планета»  кофейного цвета.  Пару раз дядя пнул ногой об кикстартер, заставив ее чихнуть,  и с третьего пинка  мотоцикл завел, огласив окрестности треском и сизым дымом.  Затем сел на сиденье и через плечо,  полуобернувшись, прокричал, перекрикивая  оглушительный треск:  - Садись! Мне до этого никогда не приходилось ездить на таком транспорте. Преодолевая страх и робость, забрался на заднее сиденье и что есть мочи вцепился в торчащую над сидением ручку.  Ноги мои висели по бокам, не доставая до подножек.  -Держись! - крикнул мне дядя и мотоцикл,  дернувшись,  поехал. Сказать, что было страшно,- ничего не сказать. Было жутко страшно. Из-за спины дяди  ничего не видно. Лишь боковым зрением замечал, как земля стремительно уходит назад. Изо всех сил вцепившись в ручку, позабыв обо всем, особенно на крутых виражах я  чуть не терял сознание от животного  страха. Неожиданно наш транспорт резко сбавил скорость и остановился.  Остановился рядом с мужчиной, в котором по голосу угадал учителя начальных классов Базанова Халида. Поздоровавшись, Халид попросил дядю подвезти его по пути в поле, на огород, на что дядя, усмехнувшись  сказал, мол, сожалею, у меня сзади сидит пассажир, и кивнул головой назад, указывая на меня. Только теперь Халид заметил меня, мальца,  позабыв все на свете, вцепившегося как клещ в ручку сидения. Увидев же,  хохотнул от души;  - Да уж, пассажир у тебя что надо!  И мы,  набирая скорость,  помчались  дальше. Езда показалась мне бесконечной,  - всю дорогу думал, когда же, наконец,  доедем?  За все время езды мой добрый дядя ни разу не оглянулся проверить, на месте – ли я? Вот и звук мотоцикла странно изменился, - стал  прерывистым. Мы заехали в село и вскоре, после недолгой тряской езды, остановились.  -Салам алейкум!, -с кем-то поздоровался дядя Алил, продолжая сидеть на своем транспорте. - Ваалейкум салам! Привез?      -Привез! -торжественно  и радостно ответил дядя. - А где же он?- спросил тот же  знакомый голос.  -А вот он, сидит!, -радостно  сообщил дядя Алил, вылез из-за руля, чтобы видно было меня, подошел к разговаривающему и пожал ему и какому-то мужчине с ним руки. Теперь я признал в хозяине знакомого голоса своего спасителя,  доктора Ахъу. Судя по его разговору, он был  немного навеселе.
-Пошли!, - властно скомандовал он мне, попрощался за руку с незнакомцем и вместе с дядей они пошли вверх по крутой, каменистой улице. Я послушно слез с мотоцикла и последовал за ними.   -А где твой хлеб? - неожиданно остановившись спросил меня дядя Алил.  Этот вопрос я задал и себе и не нашел ответа. Я даже и не вспомнил про свой обед, пока ехал, - настолько был напуган, что от страха позабыл  обо всем на свете. Наверное уронил по дороге, и скорее всего, сразу, как только поехали.  -Съел,- был мой ответ. Дядя удивился, но ничего не сказал, оставшись доволен ответом,  и мы зашагали  дальше. Наверху, ближе к концу улицы, мы зашли в чей - то дом. Дом как дом, не лучше и не хуже других. Два этажа. Во дворе, - скотина, навозная куча, плуги, бороны и другой сельскохозяйственный  инвентарь. Крыша как у всех, - плоская, глинобитная, выцветшие на солнце непонятного цвета оконные рамы. Это, наверное, мы в гости  пришли, подумал я, поднимаясь вслед за взрослыми по каменным ступенькам на второй этаж. Мой добрый доктор открыл двери комнаты и оттуда с визгом выбежали несколько странно одетых субъекта с бледными лицами. Они были одеты в потерявшие цвета потертые  и не по росту короткие подобия пижамы, укутавшись в линялые байковые одеяла непонятного цвета, края которых они прижимали к груди. Резким голосом Ахъу осадил их, грубо обругал и вернул в одно из помещений внутри дома и сурово пригрозил, чтобы они  больше не выходили. Мы с дядей тоже зашли вовнутрь. Помещение комнаты было убого обставлено. Точнее, никак не обставлено: - в нем не было никакой мебели, кроме  фанерной  облезлой кушетки, какие встречаются в приемной у врачей. Голые стены, ни стула, ни стола. Давно не беленые  сплошь поцарапанные стены дополняли нищету обстановки.  Лишь в углу ютился небольшой деревянный сундучок с висячим амбарным замком.  Ахъу подошел ко мне, снял с моей головы кепку, погладил челочку,  спросил: -Ну что,  друг, начнем?  Я не понял  сути вопроса и промолчал в ответ. Он подошел к сундучку, повозился с замком и открыл крышу. Я внимательно следил, не понимая, куда мы пришли  и что происходит.  Ахъу достал из сундучка марли, вату и керосиновую лампу без стекла. Затем, держа в руках это «медицинское оборудование»  обратился к Алилу:  -Дус, (друг, лакск.) у  тебя ножик не найдется? Скальпеля - то у нас нет…  -Как -же не найдется? Найдется и еще как найдется! - сказал дядя с радостью, вытащив  из своего брючного кармана  складной перочинный нож, почему-то  пару раз резко дунул на нее и протянул Ахъу.  Доктор осмотрел лезвие и остался недоволен:      
  -Туповат, однако. Надо бы наточить. - Мы сейчас  быстро наточим как бритву! -  ответил дядя, радостно подмигнул мне и забрал свой нож.  Он поискал глазами и быстро нашел  подходящий камень, торчащий из косяка двери с наружной стороны стены, сплюнул на нее и начал деловито точить об нее свой нож, стоя в проеме двери. Я начал понимать суть происходящего.  Дом, в которое мы пришли, служит каким - то медицинским учреждением, а босяки загнанные врачом и тихо сидящие в соседней комнате, - больные, а меня, тут, в этой убогой лачуге, на этой кушетке будут оперировать. Невеселая перспектива.  Ахъу вновь полез обратно в сундучок и вытащил оттуда длинную, толстую (может мне так показалось), изогнутую скорняжную иглу. -Дружбан, у тебя спички не найдутся?- вновь обратился Ахъу к Алилу. Разумеется,  спички нашлись в бездонных карманах дяди. Ахъу поджег фитилек лампы, и он загорелся красным коптящим пламенем. Затем взял кончиком пальцев загнутую иголку и прокалил ее добела, в пламени, помахал в воздухе остужая, вытер от сажи ватой. Ту - же самую процедуру он проделал и с лезвием ножа. -Ну, друг мой, как мы будем вести себя? -спросил он, близко подходя ко мне и  присев на корточки близко и в упор посмотрел в глаза. -Не знаю, -ответил я, не поняв вопроса.      
          -Послушай меня внимательно, мой друг, - продолжил он, - сейчас  мы будем  вырезать твою болячку. Будет больно. Очень больно. Тебе придется лежать и не шевелиться. Если хочешь, мы привяжем тебя к кушетке. И руки привяжем, и ноги привяжем, так, что ты не сможешь шевельнуться. Но, ты же настоящий мужчина и сможешь лежать не шевелясь. Тогда мы не будем тебя привязывать. Да?
    Мне редко приходилось так близко смотреть в глаза взрослому постороннему человеку и от того стало как-то не по себе. Но, от этого  человека исходила какая-то непонятная доброта и доверие. -Да,- еле слышно, не отводя взгляд выдавил я.   Другого выбора не было.
  -Я и не сомневался в тебе. А теперь ложись на спину, терпи и не шевелись. Он положил руку на мое плечо и слегка, еле заметным движением  надавил, давая  понять, чтобы я слег. Я  послушно лег спиной на жесткую кушетку, прижал руки к телу и обреченно уставился  в потолок. Дядя подошел ко мне в качестве ассистента и прикрыл мои глаза марлевой скаткой.  Нижнюю губу пронзила жуткая боль. Это мой друг доктор протыкал ее своей изогнутой иглой, и я держался как мог, не шевелясь. Боль распространилась на лицо и прошла по всему телу до самих кончиков пальцев ног. Таким способом он провел  местный наркоз, парализовав нерв при помощи толстой иглы.  Минут десять он вырезал ножом болячку с корнем, затем зашивал и перевязывал. Мой добрый дядя  молча чем- то вытирал пот с моего лба, пока шла «операция».  Я же лежал смирно и ни разу не дрогнул. Наконец, все было закончено, и мне разрешили встать. Вся нижняя часть  моего лица, весь подбородок был перевязан бинтом. Закрыть рот не было возможности, - мешали бинты. Говорить тоже не было возможности.  Доктор похвалил меня за выдержку и терпение и пожав руку добавил:   - Адамина!  (Мужчина - лакский яз.).  Придешь через недельку, снимем швы и повязку,- и все!    Я был весь в поту. Голова кружилась. Ноги казались ватными. Нижняя часть лица горела. Тошнило. Вскоре дядя вывел меня на свежий воздух, далее - на улицу,  и вот мы  снова около мотоцикла. Через некоторое время нас догнал Ахъу. Теперь было явно заметно, что он, как говорят,- «готов». Его походка была неустойчива, речь - многословна, а жестикуляция рук - невыразительна. Говорил он очень много, и не о чем. Дядя же мой, молча и терпеливо слушал его, не вступая в диалог, дабы еще больше не «завести» моего благодетеля.  Терпение дяди кончилось и, с трудом объяснив, что ему необходимо пойти в школу на уроки, попрощался за руку, завел своего железного коня, и мы поехали. Доктор остался на месте, склонив на грудь голову. Кажется,  он разговаривал сам с собой. Мне стало жаль его и, почему-то, всю обратную дорогу его согбенный образ маячил перед глазами.                Обратно домой ехали мы также быстро, как и раньше, благо дорога была довольно ровная и шла под гору. На каждой выбоине тряска тупой болью отдавалась в нижней части лица но, дядя об этом не догадывался и гнал свой «Иж», забыв о своем маленьком пассажире.            
            Мои мучения продолжились сразу, по приезду домой.  Мама с нетерпением, тревогой и волнением ждала нашего возвращения из «больницы» и встретила нас у ворот дома. Обняв и приласкав меня, она прослезилась, увидев мое перевязанное лицо, с багровым кровавым пятном на белой марлевой повязке, угостила конфетами из кармашка своей безрукавки. Пока я размышлял о том, как их поесть, вся повязка на подбородке стала мокрой от слюны. Целую неделю толком ест не мог; - при одном только виде пищи подбородок сразу обильно промокал, как у собаки Павлова, отчего приходилось часто менять повязку. Таким образом, промучившись неделю, мы с дядей во второй раз поехали в знакомое нам лечебное учреждение снимать швы. Теперь я не боялся езды, напротив, был даже рад прокатиться на мотоцикле.  На этот раз тоже, наш доктор был в таком же состоянии, как и в первый наш визит. Он радушно встретил нас и, сняв повязку с  моей раны, тем же перочинным ножиком обрезал наружные нитки шва. Затем одобрительно похлопав меня по плечу, сказал: - Вот теперь, со шрамом, ты - настоящий мужчина! Правда, Алил?  - Конечно настоящий. Самый настоящий, - поддержал дядя, чему я искренне поверил. Со временем шов рассосался. Остался незаметный косой шрам. Благодарность же своему чудесному спасителю Ахъу, у меня  до сих пор осталась  и останется на всю жизнь.