К празднику 8 марта - продолжение-4 - Ялта

Долгожданная встреча

На самом деле это четвертое свидание нашего дамского угодника с Анной Сергеевной Трындец (по версии писателя Дидериц) на протяжении его путешествий.
 В третьей и четвертой книгах у нас уже есть очерки об этих встречах в городах Хабаровске и Астрахани. Готов и рассказ и о случайном обнаружении экспозиции в Серпухове, он войдет в одну из заключительных книг (планировалось в 7-ю или 8-ю) нашего цикла. Иннокентий Павлович как-то пытался сосчитать, сколько на самом деле по России  установлено гипсовых, бронзовых, чугунных и из иных видов материала двойников одной из самых известных героинь Антона Павловича Чехова. Если честно – запутался.

Решили так: сколько попадется на пути – все наши!
Кеша добавил: 
– Куда ступит нога Иннокентия – теперь наше … то есть в наших книгах!
Автор от себя заметил:
– Где-то я такое уже слышал выражение, но про русского солдата. То ли сказание, то ли высказывание?  Ну да ладно…  записал и эту реплику до кучи.
Впервые в наших книгах встреча с дамочкой и ее собачкой была запланирована.
 А как же? Ведь все достопримечательности городов, где побывал Листозадов, хоть и краем, но мы обозначаем!
 А тут такое! Как без этого… Да никак!
Иначе получается, что был только в бане, а это несерьезно. Заодно и размышления об увиденном, менталитет местного населения, перемешанного с приезжими гостями, создают особый колорит бытности, житья, бытья.
А тут еще и один из любимых писателей нашего банного повествователя… Короткая творческая жизнь которого (по современным меркам)  напрямую связана с Крымом, Ялтой, с местечком Гурзуф, где и остановился на несколько дней на постой Иннокентий Павлович.
Заметим, однако, для читателя, он приехал сюда не впервые. Листозадов и ранее бывал  в гостях у Антона Павловича на миниатюрной даче , купленной им в начале века в этом привлекательном местечке у моря и скал,  где он и написал пьесу  «Три сестры».

А наш-то, наш, гляди…

Прожив от нее буквально в нескольких метрах (сто, не более) неделю с лишком, Иннокентий Павлович, в свою очередь, написал здесь рассказ про баню «Чайка» в г. Ялта. Она, как вы уже, наверное, догадались, и будет представлена сегодня на страницах нашей книги.
 Мы позволим себе чуточку уйти в прошлое, что с нами бывает редко, в историю жизни великого писателя. Ведь далеко не всем знаком, особенно сегодня, его жизненный и литературный путь.
Антон Павлович скрывался на этой даче от надоедливых гостей, которые, приезжая в Ялту на отдых, непременно посещали его дом с визитами и мешали ему работать, писать свои произведения.
Однако Иннокентия Листозадова он пригласил к себе в гости официально, потому что знал его по неравнодушному отношению к героине своего рассказа Анне и ее кобелю (не путать с Гуровым).
 Тогда получается сюжет! С фабулой? То есть с интригой? Мы еще пока не знаем, но знаем, что сам классик на дух не переносил в своих новеллах фабульных ситуаций. Кеша в начале своего ялтинского путешествия все-таки поехал на набережную города, для новой встречи с клоном Анны из его прежних очерков, а заодно и ее друга-любовника Гурова, а мы увидали в скульптуре самого Антона Павловича. Вот пойми потом, кто его персонаж?
Сам с себя, что ли, списал? Да где там интрижки? Если человек известен, каждый его шаг фиксируется.
Скорее всего, дело было давно и, возможно, не с ним. По  себе знаю… – сказал Иннокентий, – написать рассказ от себя, но про другого, не побывав в шкуре героя, просто невозможно.

– О, какой вы большой!  – то были первые слова Иннокентия, увидевшего на набережной свою бронзовую любовь и рядом, в двух шагах, то ли самого Антона Павловича, то ли Дмитрия Дмитриевича, персонажа повести  «Дама с собачкой».
Восторженные слова о размере памятника, конечно же, прозвучали  в адрес монумента  русского писателя!

Антон, Анна и Агдам

Они относились к тому, кто ревниво наблюдает за процессом преклонения его героине, бронзовому, прокупоросившемуся от времени и погоды мужчине с пенсне на носу.
Это произошло уже после дружеского приветствия, поцелуев и объятий Кеши со своей подругой Анной,  а также подачи косточки давнему другу, псу по имени Агдам. Кличку забронзовевшей собаке придумал сам Кеша, заодно исправляя оплошность старого своего знакомого по прочитанным книжкам.

Прозвище белому мопсу в свое время Чехов почему-то не дал, видимо, не посчитав того важным составляющим звеном своего рассказа.(ранее мы обозвали "овчарку" Каштанкой, что в корне неверно)
А наш-то вовремя сообразил, и, мы полагаем,  неспроста выбрал это азербайджанское наименование то ли города, то ли портвейна. Скорее всего, второго.
 Потому как часто по-дружески наливали вина  выпивохи-одинохи, желающие найти себе собутыльника. И неважно, как оно называлось, спиртное. Кеша помнил «Агдам» еще со времен соцреализма, выпито лично им было немало этого крепленого напитка, а продавался он в огромных бутылках, как и шампанское. В народе их называли огнетушителями «Как дам» или «Ах, дам».
Частые встречи с другом человека, «тыканье», будь то словом, или белой без мяса костью, рано или поздно псине наскучат, и тот однажды возьмет и как тяпнет Кешу за палец!
Потому, предугадывая неприятное для себя событие, Палыч-второй и дал псу кличку, то есть имя.

Кто это тут рядом пристроился?

А ведь он первоначально, наивно, по глупости своей, начисто отвергал версию о том, что рядом с женщиной расположился выдающийся писатель Серебряного века!
Кеша ожидал встретить того на его даче в Гурзуфе, а здесь, по его предположению, писатель находиться никак не мог.
Потому он и решил – это не иначе как Гуров… ну, а кто из нас никогда не ошибался, друзья мои?
– Ударьте меня по спине веником в парилке, – кричал он автору этих строк, распалившись, весь красный от нахлынувших эмоций,  – если есть среди вас такие безошибочные!

Оставим напоследок разговор промеж фантомных мужчин, а сейчас начнем рассказ об очередной встрече по порядку. Остальное, возможно, сообщим позднее. Успеем еще, если будет чего рассказать, а если ничего  нет, так и суда нет…
И неважно для нашего банщика, что ранее среди встречаемых им были совсем другие скульптуры, большие и малые.
Душа ведь у каждого чеховского  персонажа одна в этом романе, пускай даже она закована в металл, гипс или камень.

Критики же (если таковые найдутся), прочитав сейчас выдвинутое нами определение,  что мы сооружаем роман, или он таковой и есть у Чехова, а выше мы же указали, что это повесть, пусть успокоятся …
Считается, что у нас лично рассказ о посещении горячей точки, и никто не может нам указывать точных формулировок, потому как мы и сами не вполне уверены, что именно пишем в наших книгах. Что писал Чехов, решать тоже не нам. Мы о своем печемся …
Будь то путеводитель, «философские» размышления, баллистические фабульные очерки и сюжетные новеллы в художественном дополнении, или «Приключения  Кеши» (был такой кинофильм в СССР, но там главным героем был подросток по имени Крош). Мы же опять отвлеклись от сюжетной линии …

Гость

Кеша стоял пред богиней мечты каждого приезжающего сюда на отдых одинокого, может быть, временно (иногда на несколько минут) свободного от обязательств мужчины, пряча за спиной оригинальный букет, состоящий из банного веника, но в цветах,  предназначенный для такого случая.
Другой рукой по давней привычке угощал давнего друга-шпица, и уже не боялся, что тот его укусит.
Пес знал Кешу по прежним подачкам и в общем благосклонно относился к очкарику в ярко-оранжевой кепке, понимая, что хозяйку очередной кавалер - ловелас все равно никуда не уведет. Ну его в баню! Не его собачье дело вмешиваться в отношения влюбленных …
 Пусть потреплются всласть… тем более, и шеф тут рядом как часовой стоит, отгоняя подвыпивших порой мужиков, липнущих  как мухи на сладкое вино к без вины виноватой Анне Сергеевне.
А может, это не шеф наш позади меня, что про нас рассказ наваял,  а тот тип Гуров, что жил с моей хозяйкой две недели …  – почесав ухо лапой в очередной раз, подумал Агдам  и, приветливо помахав хвостом, оскалившись в улыбке, тут же переключил внимание на Кешино угощение.

Белая кость

Однако, взглянув на мосел, псина, по человеческой привычке оценивать принесенные подарки, отметила – кость имела на себе мало красных клочков мяса, но была свежа, «к тому; ж» погрызть, поточить зубы хватало.
 Мопс был хоть и мал,  и не совсем удал, но все-таки понимал – «дареному коню, в зубы не смотрят».
Знал он,  ему часто приносят разные вкусности, а дворники все равно выкинут на помойку, увидев мусор у экспозиции, так как выкидывали не раз уже, несмотря на ворчание Агдамчика.
Бывало, и сухой корм насыпали у его ног, и выдавливали какую-то гадость из пакетиков,  а затем тут же бросали пустые блестящие расписные пластиковые упаковки.
 Однажды какой-то проигравшийся в шахматы не вполне трезвый хмырь, видимо, до фанатизма влюбленный в Анну Сергеевну, принес ему в подарок свежеобжаренный на углях вонючий шашлык.
С опаской глядя на Агдама, полагая, что тот не будет теперь возражать против близости с его хозяйкой,  совратитель полез с пьяными слезами на мутных глазах к даме целоваться, жалуясь на одиночество в личной, да и вообще текущей стаканами вина жизни… лобызать его бронзовую, позеленевшую от такой наглости владелицу.
Как-то раз сердобольная женщина, по его, собачьему мнению, перебравшая крымской мадеры или, того крепче, «портвешка», принесла ему миску с супом, а на Анну выплеснула все, что наболело у нее по поводу неверных своим женам мужчин, обвинив ту в разврате.
Конечно, можно было бы полнее описать тот случай, но и это опять же не его собачье дело, решил он, обнюхивая и облизывая мослы бывшей ноги какой-то нерадивой козы или барашка, принесенной ему в дар банным сердцеедом.

Эй вы! Вон те двое! Я опять к вам…

Дама же, увидев Палыча, нисколечко не удивилась новой встрече. Давно ли то было, буквально этой весной в Астрахани, затем в Серпухове в начале лета, и вот опять очередное свидание…
Зачастил ты что-то, Листозадов, ко мне наведываться, где бы я ни была, фамильярно, как бы свысока, заявила она после того, как Палыч потрогал ее за «там», а затем поднес даме цветы.
С тех пор как он на морозе прилип к ней губами, целовать страшился, вначале просто щупал за «здесь и за там», это где более всего блестело от частых троганий поклонников, загадывающих себе желания.

– Ведь сказала же..! Не пойду с тобой в баню, К;-ша;… – капризно протянула она своими металлическими губками, косясь на стоящего чуть позади нее то ли Гурова, то ли Чехова. Особо выделяя «К;-ша;», она пафосно произнесла его имя с двойным ударением на гласные буквы.

– Ты что, Ань? Я что, на идиота похож, на князя Мышкина? (Герой Ф. Достоевского - Авт.)  В «Чайку» тебя поведу, чо ли? Иль еще куда? Ишь что себе напридумывала! Поприветствовать заскочил по пути, как старую знакомую… не более того.
Буду в Липецке или в Мурманске, разве ж не подойду покланяться вам? Ты же, Аня, теперь по всем книгам у нас прогуляешься, вместе с псинкой со своей ненасытной…
И он опять взглянул под ноги дамы.
 Ишь! Не нравится ему, мяса мало на косточке будто художник нарисовал! Ишь ты какой..! Гав-гав! Он передразнил всю собачью породу и укоризненно, но с опаской  поглядел на Агдама, который, не прислушиваясь к фантомному разговору выдуманных персон, сосредоточенно обгладывал Кешин подарок.
 На самом деле Кеша это выдумал, что тот грыз кость, не мог он это делать, недвижимый в бронзе, но у нас в рассказе выдумать можно что угодно, в лице банного, в данном случае дамского угодника.

Кто ты?

Затем Иннокентий Палыч подошел и к статуе мужчины и нагловато-развязно спросил:
– Ты кто, ваще, мужик, будешь? Не понимаю, Гуров иль Чехов?
– Я не мужик!  – возмутился тот… – Чехов я! Антон Палыч! Не узнал, что ли, встречались недавно, на моей улице, когда ты в Ворошиловскую баню шел в Серпухове.
– Помню, помню, – невозмутимо отвечал Палыч банный, – но тогда ответь, почему ты большой? Там маленький, тут почему-то большой. Когда вырасти  успел? У вас что там, скульпторы-то с ума сходят? И еще… если ты не мужик, то ты баба, чо ли?
– Это где у нас? –  ехидно прищурился другой Палыч, тот, что большой писатель.
–  Я же сказал, Чехов я… а не барышня. Это у вас сплошь в бане мужики, а мы люди из высшей аристократии, творческая интеллигенция, к тому же дореволюционная.
Серебряным наш век зовется. Хоть я и не дожил до его окончания, все мы оттуда, из того незабываемого времени! А скульптуры, я полагаю, уже ваши соорудили, современники «неизвестные», иже подражатели слепили… Эх! Была бы моя воля!!!  Мало их Никита Сергеевич хаял! Хрущев, генсек… а не Михалков, как, я вижу, ты подумал, критик мракобесия Никита Сергеевич…

Кеша и взаправду начал вспоминать, в какой телепередаче знаменитого режиссера про них, бесноватых скульпторов, речь шла? Но не припоминал…
 Вроде все смотрел выпуски, и этих тот, на голубом глазу еще не трогал пока.
– Но! Обрати внимание, Палыч! Здесь я хорош! Паршины постарались… Геннадий и  Федор!
–  Спорить не будем, навсегда возле барышни своей рядышком, так сказать, пристроились. … В охране будете? Это вам не в палате под номером шесть ошиваться! Тут народ всякий ходит, того и гляди… дамочку-то…
Ну ничего… ничего, Антон Палыч, крепись, понимаем, не маленькие…
Мимо вот шел, в баню, тут она рядышком,  дай, думаю, заскочу к вам, поздоровкаюсь!
Куда там, одна за распутника принимает,  другой дураком выставляет, третья, вот эта мелкая, в ногах что пристроилась у Анны, так вообще неблагодарная, мяса, видите ли, тявкает, мало на косточке… так это не ко мне, это к Морозову Александру, он рисовал.
– Да иди ты в баню, Иннокентий! – прокричала позеленевшая статуя… – Тоже мне, пришел тут… учить еще будет!  Как стоять, где стоять, каким стоять...
Не твоего ума дело! В который раз говорю, когда тебя поставят возле бани, кто-либо наподобие тебя, как попало, мы еще похохочем…
А вот после легкого пара прошу в гости ко мне на дачу… В Гурзуф… чай пить.
– В другой раз, – ответил наш подопечный…