Чёртово колесо

      Утро дня, который Лёшка ждал больше, чем собственный День Рождения, начиналось так же, как обычно: в кухне мама, накрывая стол к завтраку, тихонько подпевала радио, отец, зайдя к Лёшке с Катькой в комнату, подмигнул уже проснувшемуся сыну, пощекотал дочурке розовую пятку, высунувшуюся из-под одеяла, и запел, намеренно фальшивя, командирским голосом: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля, просыпается с рассветом вся Советская земля!»
      Ладно, не больше.
      В смысле, день этот десятилетний Лёшка ждал не больше, чем собственный День Рождения, это он, конечно, лишку махнул. Ждал сильно-сильно, как ждал ещё месяц назад, когда же их третий «Б», наконец-то, будут принимать в пионеры.
      На кухне батя продолжил выводить, доставая уже мать своим вокалом: «Холодок бежит за ворот, шум на улицах сильней. С добрым утром, милый город, сердце Родины моей!»*
      День седьмого ноября – красный день календаря. А ещё, помимо того, что мама, обязательно, испечёт свой фирменный торт, а Лёшка сможет пощеголять перед Серёгой из двадцать шестой квартиры в красном пионерском галстуке, они, всей семьёй, отправятся, наконец, в новый парк аттракционов, торжественное открытие которого назначено как раз на обеденный час завершения демонстрации, чинно идущей вниз по улице Ленина.
      «Парк имени Горького».
      Как сладко эти три слова перекатывались на языках детей всего района долгие два года постройки парка! Сколько они, мальчишки, всего передумали-переговорили, пока участок тайги ещё только огородили высоким забором с колючей проволокой поверху, сколько намечтали, пока из города Ейска**, что в далёком Краснодарском крае, везли поездами запакованные в деревянные ящики и вагоны сложные части чего-то огромного, что обязательно подарит всем детям и смех, и радость, и восторг! Лёшка за это время ожидания-мечтания успел себе даже среди дворовых пацанов «имя сделать»: батя служил на железной дороге и дома, за ужином, по большому страшному-престрашному секрету, смешно шевеля кустистыми бровями, выдавал сокровенное.
      «Сегодня “Юнгу” грузили. Катюше обязательно понравится».
      «“Автодромные” машинки у них – всех цветов радуги! Эх, нам бы стены в туалете таким синим покрасить, “ляпота” получилась бы!»
      «Опоры “Чёртова колеса” пришли, завтра четыре Камаза пришлют – грузить замучаются!»
      «Чёртово колесо», да…
      Оно было самой заветной мечтой никогда никуда дальше деревни с бабушкой, заполошными курами и бестолковым телёнком не выезжавшего Лёшки, мечтою совершенно несбыточной – на одном уровне с полётом в космос, наверное!
      Ладно, не на одном.
      В космос, всё же, слетать хотелось больше, чем на аттракционе прокатиться. Именно поэтому и зубрил он по ночам ненавистную математику – потому что Марь Ванна сказала, с садистским удовольствием выводя в журнале очередного «лебедя», что с «тройкой» по математике ни в какие космонавты его никогда не возьмут.
      А «Чёртово колесо»…
      Это ж какая высота! Почти что космос!
      Лёшка, сидя с ребятами на крышах гаражей и кидая камешки вниз, в заходящегося лаем бездомного пса Палкана, больше всего мечтал об этом ощущении неспешного подъёма, когда, оторви руки от центрального металлического круга, высунь их из кабинки – и можно почти поверить, что паришь в невесомости, а мама с папой где-то внизу, на Земле… В мечтах Лёшка всегда сидел в четырёхместной кабинке один, без родителей.
      И уж, конечно, без надоедливой, вечно, по поводу и без, канючащей Катьки.
      Эх, вот не повезло ему с сестрой! Вон, у Серёги из двадцать шестой квартиры, два старших брата. Ну, случается, конечно, он и от них люлей огребает, но как махач серьёзный с «вэшками» или «гэшками» намечается – старшие братья Серёгины за младшего встревают.
      А у него, Лёшки, – это плачущее недоразумение, сейчас розовые пятки под одеялом хитро спрятавшее и старательно делающее вид, что спит.
      Э, так они, чего хорошего, на демонстрацию опоздают!
      Лёшка в один быстрый рывок соскочил со своей кровати и ловко сорвал одеяло с Катькиного тщедушного тельца. Сестра обиженно пискнула, протянула руки-веточки за одеялом. Лёшка с презрением скривился, увидев, как в больших, в пол лица, голубых глазах девчонки набираются слёзы.
      Сейчас разорётся, разканючится… Мамка, конечно же, прибежит, защищать начнёт. Ещё и в угол его, чего доброго, поставят. Или… ну не лишат же его, Лёшку, за такую ерунду похода в Парк!
      Лёшка вздохнул, быстро прикинув вероятность наказания. Оставалось одно средство: подкуп.
      — Мама, мамочка! Смотли, что мне Лёша на плаздник подалил! – Катька влетела на кухню, топая босыми пятками прямо по полу и сжимая в руке зелёное стёклышко – через такие они с пацанами смотрели на и так неяркое карельское солнышко летом, а сейчас, осенью, видно сквозь него почти ничего и не было: тайга – она зелёная всегда, а солнце сегодня, даже в честь годовщины Октября, на демонстрацию, похоже, не собиралось. Шестилетняя Катька давно уже к стёклышку присматривалась и приставала со своим картавым «подали-подали». Вот, получила, зараза мелкая!
      Лёшка вообще искренне недоумевал, как его мама и папа, неглупые, в общем-то, на его, мальчишеский, взгляд люди, не видели всю Катькину бесполезность. Вот, спрашивается, нафига вообще было её в магазине покупать? Когда у них, мамы с папой, уже был такой замечательный он?
      Лёшка покраснел, когда вспомнил, как Серёга из двадцать шестой квартиры громко ржал над ним, когда он вслух этот свой вопрос озвучил. «В магазине сестру купили? Ой, не могу! Да ты, Лёха, дурак, вообще знаешь, из какого места у твоей мамки сам вылез?»
      После такого гадкого разговора в школу Серёга пришёл с подбитым глазом. А он, Лёшка, ещё пару дней щеголял с разбитой губой. Больше к вопросу деторождения оба пока не возвращались.
      — За что откупился? – тихо спросил Лёшку, мрачно пришлёпавшего вслед за сестрой на кухню, сидящий во главе стола отец.
      — Не, ну а чё она? – воинственно, но так же тихо, чтобы не слышала мать, взвился Лёшка, но тут же затух, натолкнувшись на понимающий взгляд бати. – Вставать не хотела. А я опаздывать не хочу!
      Ответ отца, рукой, с глубоким вздохом, растрепавшего Лёшкины русые вихры, шёл врозь с этим вот понимающим взглядом:
      — Эх ты, пионер – сестре не пример! Смотри, потом ещё жалеть будешь!
      Как же, будет он жалеть! Да он, пропади одним прекрасным утром Катька, до школы на радостях на одной ножке доскачет!
      А взрослым врать вообще нельзя. Потому что на них их дети смотрят и учатся нехорошему.

      ***

      Осеннее небо над городком затянуло свинцовыми тучами, но даже они, противные, не могли испортить праздничного настроения. Площадь Ленина, дававшей начало самой широкой и центральной улице того же Ильича, была украшена алыми знамёнами, поникшими от избыточной влаги в таёжном воздухе, и громадными портретами вождей, покровительственно взирающими сверху вниз на собравшихся. Всеми оттенками серого и коричневого, типовых цветов советской лёгкой промышленности, пестрела трёхтысячная толпа. Местные ПТУшники, рабочие, военные, горстка недодавленной «вшивой» интеллигенции – всё население небольшого карельского городка, надевшее лучшую одежду, держа в руках самодельные плакаты и круглые воздушные шарики, набилось на площадь, как селёдка в бочку.
      У центральной трибуны, на которой чинно и с комфортом разместились местные партийные и комсомольские «шишки», мокрыми воробьями сиротливо жался в своих осенних пальтишках детский хор, готовясь исполнить гимн Советского Союза. Лёшка протолкался вперёд, выглянул из-за широких спин стоявших впереди работяг, чтобы показать язык замершему в хоре и не имеющему возможности ответить ему тем же Серёге из двадцать шестой квартиры. Серёга прищурился, давая Ваньке понять, что после выступления обязательно найдёт товарища и наваляет тому, и тут же, по команде хормейстерши, старенькой Зинаиды Германовны, запел ещё не начавшим ломаться голосом:
      «Союз нерушимый республик свободных
      Сплотила навеки Великая Русь.
      Да здравствует созданный волей народов
      Единый, могучий Советский Союз!»***
      С трибуны что-то говорили, поздравляли и приветствовали советских тружеников. И вот уже, под звуки последовавшего за гимном марша, началось движение. Первыми прошли пионеры с горнами и барабанами, алыми галстуками прорезая море серого и коричневого. Звонкие звуки разносились по всей площади. За ними, чеканя шаг, пошли стоящие отдельной частью в тайге военные – Лёшка всегда любил смотреть на военных, слушая вот это их дружное стук-стук кирзачей по мостовой. За военными прошла колонна служащих железной дороги – Лёшка высунул нос из толпы, желая разглядеть батю, который бодро шагал где-то в середине, никогда намеренно не пролезая вперёд, но и не отставая от товарищей. За железнодорожниками двинулись нестройные колонны трудового коллектива текстильной фабрики, на которой трудилась мама – она оказалась в первом ряду, одной рукой крепко ухватив опять разнюнившуюся от обилия народа и впечатлений Катьку, а второй держа транспарант с надписью «Да здравствует Великий Октябрь!». Замыкали колонны ПТУшники из «шараги», больше галдящие и выёживающиеся перед девчонками, чем демонстрирующие свои «достижения в науке, спорте и искусстве».
      Вся эта людская река, зажатая и сконцентрированная на центральной площади, вылилась-таки на улицу Ленина, и потекла, бурля и перекатывая свои весёлые волны, вниз, туда, где яркими буквами и алыми флагами горел вход в распахнувший, наконец-то, свои двери «Парк имени Горького».
      Конечно, войти сразу никто не дал.
      Конечно, у входа разместили ещё одну трибуну.
      Конечно, те же типовые толстяки в серых-коричневых пальто и неизменных фетровых шляпах, толкали свои речи про светлое будущее, славу КПСС, мощь и величие СССР, марксизм-ленинизм, вечно молодой Ленинский комсомол, ударный рабочий класс и так далее, и тому подобное, слышанное и виденное добрую сотню раз, но всё равно не вызывающее ничего, кроме искренней и необъяснимой веры.
      Лёшка нетерпеливо переминался с ноги на ногу, ожидая завершения официальной части. Он, конечно же, стоял не один, а с классом; весь третий  «Б» в полном составе, под предводительством шикающей на особо болтливых Марь Ванны, в нетерпении подпрыгивал рядышком.
      — Ну, чего? Куда сначала? – возникла рядом конопатая физиономия Серёги, отпущенного из хора на свободу.
      Лёшка вздрогнул от неожиданности, что не укрылось от довольного взгляда напугавшего его приятеля.
      — Ну, может, на «Ветерок», или в «Комнату страха», – с деланной скукой зашептал он, стараясь лишний раз Марь Ванну не раздражать и Серёге своего интереса к «Чёртову колесу», куда больше всего стремилась его душа, не показывать.
      — Да ладно врать! – гоготнул Серёга, и тут же ойкнул, получив подзатыльник от вездесущей Марь Ванны.
      — Ладно врать, говорю, – зашептал он уже в самое ухо Лёшке. – Что я, не знаю, что ты на «Чёртовом колесе» Дашку из «А» позажимать хочешь? Будете с ней на высоте целоваться – миловаться – за ручки держаться!
      Серёга был свято и безосновательно уверен, что он, Лёшка, без памяти влюблён в долговязую и чернявую Дашку из параллельного класса, но это всё по глупости и от «малохольства», как бабушка в деревне говаривала. Лёшка, вообще, всегда думал, что противная Дашка нравится самому Серёге, вот он его, Лёшку, и подкалывает!
      Фу, девчонки! Он тут о космосе мечтает, а не о том, чем все советские юноши и девушки на колесе обозрения традиционно занимаются!
      «Фукнул» он, на свою беду, очень даже вслух, и Марь Ванна уже вновь к ним с Серёгой повернулась, чтобы «выразить благодарность», но тут, на их общее счастье, трибуна, наконец, замолчала. Раздался торжественный туш, Лёшка с Серёгой синхронно вытянули шеи – толстый дядька как раз перерезал ножницами красную ленточку.
      Слова «Добро пожаловать, товарищи!» потонули в рёве ликующей толпы, хлынувшей вперёд, и громкой музыке.
      Лёшка тоже и ликовал, и ревел, и ринулся, было, вперёд, туда, где над мохнатыми соснами и елями возвышался остов блестящего от влаги «Чёртова колеса» – и был крепко ухвачен за шкирку родной рукой.
      — И куда без разрешения намылился? – раздался над ухом батин голос.
      — Па, ну пусти! Там все билеты сейчас раскупят! – заканючил, тщетно пытаясь вырваться, Лёшка.
      Но отец держал крепко. А ещё – улыбался Лёшкиной нетерпеливости.
      — Не боись, не раскупят! Сегодня – только по партийной квоте.
      Лёшкино сердце сделало кульбит и упало куда-то в самые приросшие к асфальту пятки. Это что же… Это как же… Ждали-ждали, и…
      Из глаз уже готовы были потоком хлынуть недостойные его нового пионерского статуса слёзы. Вот тебе и покатался! Вот и слетал «в космос»! Но отец, поймав укоризненный взгляд подошедшей за ручку с Катькой мамы, мучить сына больше не стал и жестом фокусника вынул из кармана новенькие, только отпечатанные на красивой красной бумаге билетики.
      Лёшка открыл рот и, так ничего и не сказав, робко потянулся к этим заветным бумажечкам, как с самому взаправдашнему чуду.
      — Только если ты мне сейчас пообещаешь взять с собой сестру и следить за ней всё время! – твёрдо сказал батя, под одобрительный кивок мамы.

      ***

      Лёшка б сегодня, за желанные билетики, и чёрта с собой взял. И противную Дашку, так нравившуюся Серёге и так не нравящуюся ему. И дракучую Марь Ванну, завалившую его «двойками» по математике. И бездомного Палкана, который гонял мальчишек от гаражей, взял бы и с собой в кабинку посадил.
      Но чтобы покататься на заветном «Чёртовом колесе» пришлось крепко ухватить за руку и потащить вперёд упирающуюся и из вредности не желающую идти туда, куда хотел он, младшую сестру.
      — Не хочу на колесо! – ныла и капризничала Катька. – Хочу на «Юнгу»! Хочу на «Калусель»! Хочу! Хочу! Хочу!
      — Эх ты, хочуха-нехочуха, «лёва-колёва»! – зло передразнил её Лёшка, когда родители скрылись в толпе. – Так и знал, что ты просто трусишка! Высоты боишься! В песочнице тебе сидеть, а не на аттракционах кататься!
      Катька шмыгала носом, хмурила брови и кривила задранный носик.
      — Ничего я не маленькая! Не хочу на колесо!
      — Вот отдам твой билет Серёге, а маме с папой так и скажу: Катя сама не захотела, она ещё маленькая, давайте её назад в магазин, где дети продаются, отнесём!
      — Я всё маме скажу!!! – вышла на новый уровень рёва Катька.
      На них уже начали оборачиваться. Лёшка с тоской подумал, что если Катька так и продолжит орать, то и его, чего доброго, из парка на выход попросят!
      Вздохнув и закатив глаза, он наклонился к сестре, взял её за плечи, стараясь заглянуть в полные слёз глаза.
      — Ладно-ладно, давай так: ты со мной сейчас идёшь на «Чёртово колесо», а я с тобой катаюсь два раза на «Юнге». Идёт?
      — Тли, – шмыгнула распухшим от слёз носом вымогательница. – Тли лаза на «Юнге», а ещё на калуселях.
      Лёшка скрипнул зубами.
      — Хорошо, – ровно сказал он, с тоской подумав, что, если его увидит на детских аттракционах Серёга, ржать над ним станет весь класс. – Три раза на «Юнге», один раз на карусели. Но ты всю дорогу молчишь и не плачешь. По рукам?
      — По лукам! – так же серьёзно кивнула Катька, хитро добавив. – И шалик! Класный!
      — И шарик. Красный. Пойдём, вон там, у «Колеса», как раз продают!

      ***

      И, конечно, Катька, получившая свой красный шарик, всё равно слова не сдержала. Всё же, страх всегда оказывается много сильнее маленьких шестилетних девочек! Когда они с Лёшкой встали, наконец, в очередь таких же, как они, счастливчиков, которым по партийной квоте достались билеты, глаза сестры вновь наполнились слезами, а костяшки пальцев, крепко сжимающих зажатую в них нитку красного шарика, побелели от напряжения. Хорошо, хоть, плакала она в этот раз тихо, лишь как-то обречённо всхлипывая и не отрывая взгляда от медленно вращающейся, возвышающейся над ними громадины «Чёртова колеса».
      — Ну что ещё? – не выдержал извёдшийся томительным ожиданием Лёшка.
      — Там, – икнув, указала пальчиком вверх Катька.
      — Чего «там»? – сложив руки козырьком, задрал голову вверх Лёшка, пытаясь понять, на что указывает его сестра.
      — Там, – вместо ответа прошептала Катька.
      Лёшка плюнул и махнул рукой. Очередь как раз вновь продвинулась вперёд, он потянул Катьку за руку, чтобы не отстать и не потерять своего места.
      Синие, зелёные, жёлтые кабинки с крышей и без стен мерно позли всё выше, замирая на самом верху, в пике своего неспешного движения, а потом, беззвучно, отправлялись в обратный спуск к земле. Лёшка видел, как в кабинки по двое усаживались парочками – Серёга был прав, на «Чёртово колесо» отправлялись любители поцелуйчиков в экстремальных условиях. Но и детей, конечно, тоже было полно. Вон и Серёга, ухватив за локоток костлявую и нескладную Дашку, ему опять, обернувшись, через плечо язык показал.
      А Катька всё хныкала и хныкала.
      И тут, вдруг, резкий порыв осеннего ветра сорвал с тонкой ручки-веточки красный шарик, и тот полетел, закружился, взмывая вверх и сразу же исчезая в перекрещении древесных ветвей.
      — Мой шалик! – заполошно вскрикнула Катька, протянув руки вслед улетающей красной радости.
      — Пошли, наша очередь! – потянул её вперёд Лёшка, предвидя новую волну слёз-соплей. – Сейчас поднимемся – и сверху всё-всё видно будет, даже твой шарик! Разве ты не хочешь его найти?
      Катька лишь вновь уставилась на медленно вращающееся  «Чёртово колесо», а потом, неожиданно доверительно прижавшись к нему, тихонько сказала, тыкая пальчиком в кабинку:
      — Лёша, там едет плохая тётя.

      ***

      Конечно никаких плохих тёть в кабинке, красной, как сбежавший от Катьки шарик, не ехало. Кабинка «Чёртова колеса», в которую улыбчивый смотритель только их, вдвоём с Катькой, посадил, была совершенно пустой. Новенькие деревянные сиденья холодили попу даже через осеннее пальто, было строго велено пристегнуться толстой металлической цепью и не отрывать руки от металлического круга в центре кабинки. Лёшка согласно мелко кивал, давал «честное пионерское» следить за сестрёнкой и, вообще, вести себя хорошо – всё, что угодно, пока, скороговоркой проговаривая правила, смотритель отправляет вверх их красную кабинку.
      Катька вся как-то сникла, сжалась в своём кресле, не отводя расширенных от ужаса глаз от сиденья напротив.
      А Лёшка… Лёшка готовился отправиться навстречу своему космосу.
      Они медленно поползли вверх, поднимаясь над вершинами сосен и елей, и Лёшка тут же оторвал руки от «руля», закрыл глаза и громок, подражаю Гагарину, выкрикнул: «Поехали»! Из кабинок позади и спереди послышались смешки. На душе всё пело почище детского хора с Серёгой во главе.
      Катька всхлипнула, возвращая Лёшку из кабины «Востока-1»**** в действительность.
      — Ну что ещё?  – взвился Лёшка, которому теперь сам чёрт был не страшен. – Опять свою «плохую тётю» видишь? Или дядю? Как же ты мне надоела! Хоть бы тебя эта тётя забрала насовсем!
      Туман сгустился вокруг как-то слишком быстро. Сначала из виду пропала мельтешащая перед глазами впереди идущая жёлтая кабина. За ней скрылись белые резные опоры. Лёшка, извернувшись, глянул назад – нет, не видать и кабинки синей, что позади них ещё минуту назад была.
      Конечно, туман здесь, на таёжных болотах, никакая не редкость. Но, всё же, он как-то ближе к земле стелется, укрывая тропки и можжевельники, укутывая лишайники и папоротники. Или же «Чёртово колесо» просто подняло их до самых облаков?
      И тут Лёшка взглянул на сестру.
      Катька сидела в своём кресле неестественно прямо, зажав в руке новенький красный шарик. Сидела, смотрела на него, и улыбалась так жутко, как умеют улыбаться только хлебнувшие чрезмерно горя, столетние старухи – одними губами, но не глазами, неожиданно сменившими свой небесно-голубой цвет на таёжную, болотную зелень.
      — Лёша-Лёша, – раздался из Катькиных разомкнутых уст скрипучий, совершенно чужой голос. – Говорил тебе папа: береги сестру. А ты не сберёг. Ещё и сам Яге отдал. Будем теперь с тобой, братец, жить-поживать, беду наживать, ха-ха-ха-ха-ха!
      Лёшка закричал, услышав этот  каркающий, чужеродный смех, заплакал, задёргался, крепко пристёгнутый к месту смотрителем аттракциона, словно посаженный на цепь Палкан, заканючил, поочерёдно, как маленький, зовя то маму, то папу. На новеньком полу кабинки под ним расползлась небольшая вонючая лужа.

      ***

      Лёшка шагал домой из парка, зажатый между мамой и папой, синхронно и слишком сильно сжимавших ему руки. Рядом шла, вцепившись во вторую мамину руку, Катька, беззаботно и безумно улыбаясь хлынувшему на землю дождю. Лёшка знал, что дома его ждёт трёпка за то, что устроил сцену на аттракционе и «ославил их семью на весь город». А завтра, в школе, его, «испугавшегося высоты», начнут дразнить сыкуном и малявкой.
      Но не от этого ожидания наказания и насмешек страхом подводило желудок!
Жутко становилось от мысли о том, что ночевать ему придётся в одной комнате с тем, что шлёпало по лужам рядом и жутко улыбалось ему губами младшей сестры Кати.

______________________

      * Василий Лебедев-Кумач, 1937 г.
      ** Завод «Аттракцион» (1959-2016 гг.) в городе Ейске являлся монополистом и производил аттракционы для всех парков огромной страны, от Калининграда до Владивостока и от Норильска до Ашхабада.
      *** Гимн СССР с 1 сентября 1977 г. по 26 декабря 1991 г., слова С.В. Михалкова.
      **** Первый в мире космический аппарат, поднявший на своём борту человека на околоземную орбиту.