Чёрно-белая галерея

Предисловие вместо аннотации

Когда говорят о картине в частности или об изобразительном искусстве вообще, то явно проявляется толерантность публики и критиков к новым изобразительным формам, методам и сюжетам. Но как только дело касается литературы, то грозные надзиратели тут же начинают погромыхивать заранее заготовленными кандалами. Мол, здесь вот совсем не то, а это не совсем так. Вот тут автору не хватает «удара», а вот «повторы» и нарушение «баланса»...

Собственно, вопрос. Что лежит в основе такого агрессивного всезнайства посторонних человеков касательно чужих [авторских] литературных форм, для построения которых используются лишь буквы? И откуда берётся буквальная вседозволенность в отношении изобразительного искусства? Где то несуществующее мелководье, со дна которого критики черпают псевдоглубину своих «правильных» ощущений [«Чёрный квадрат» Малевича, к примеру], когда речь заходит об авторских взглядах на художественное письмо мягкой кистью и твёрдым карандашом? Что за сегрегация?

Об этом и будет новая история.

Ограничение по возрасту:

Кстати, может стоит перестать маркировать людей цифрами? В конце концов, даже Вселенная не отмечает дни рождения. Она просто расширяется, впуская в себя новые истории, не спрашивая паспорта.



ЧЁРНО-БЕЛАЯ ГАЛЕРЕЯ

[или немой вопрос от имени букв, идентифицирующих себя русскими: «Почему плоскому квадрату можно всё, а они – буквы – якобы должны всем?»]


Автор не ломал голову над этим парадоксом, но долго держал его в уме. Время предложило выпустить арестанта наружу. Автор дружит со Временем и не мог отказать старому другу.

С одной стороны – бананы, приклеенные скотчем к стене, продаются за миллионы, и никто не требует от них непревзойдённого «сюжета» или мифического «баланса». С другой – текст, который осмелился сделать вдох-выдох не в ритме ямба, или – чего ещё хуже – выстроить из русских букв внутренний объём своим личным инструментарием и не «по правилам», тут же получает по шапке: «Повторы! Нарушение! Где начало, где развитие мысли?! И где конец?! А выводы? Что, здесь ещё самим и думать надо? Бардак!».

В чём тут дело? Почему живопись давно получила индульгенцию на всё, а литература до сих пор ходит в кандалах «хорошего слога»? [хорошего на чьё усмотрение?]

Большинство художников по сути всю жизнь пишут на одном и том же листе одну и ту же «фразу», незначительно изменяя её расположение и едва заметно играя с высотой и/или наклоном «букв». Зато в литературе от автора, развращённый стилистическим постоянством художника, тот же самый зритель, примеряя на время маску читателя, капризно топает ножкой, требуя каждый раз новой  писательской Вселенной. Иронично? Нет – уже привычно. Рядом с этим любая социальная сегрегация – просто детишечки в песочнице против NATO с их любимыми ковровыми бомбардировками.

Имеет смысл зайти с той самой стороны, где пахнет кипарисами и типографской краской [и немного – кошачьей мятой, если вы понимаете, о ком это].

Картину можно увидеть за секунду. Да, есть зрители, которые часами могут стоять перед картиной. Но система оценки живописи всё равно прощает ей много больше, чем литературному высказыванию. Зритель входит в зал, скользит взглядом по «Чёрному квадрату» – и либо принимает вызов, либо проходит мимо. Разумеется, если убрать багет и табличку с названием – проходит мимо. У него нет времени на анализ, он реагирует телом, глазом, интуицией. Квадрат не требует, чтобы его прочли до конца – он просто есть. Если есть багет и бирка. Он тут же становится крутым арт-объектом, а не каким-то рассказом.

Текст – временное искусство. Время всегда исподволь патронирует каждый текст и оценивает их все по-настоящему. Ты не можешь проглотить роман за считанные секунды. Если ты человек, то идёшь по страницам, как по минному полю, и каждая запятая может оказаться коварной ловушкой. Читатель вкладывает часы, дни, иногда недели – и требует [он так устроен] вознаграждения. Он хочет, чтобы текст был сходу понятен, логичен, и красив в его канонах красоты. Иначе зачем он тратит бесценное время своей жизни на чтение? [Вопрос, конечно, риторический, но автор здесь вынужденно отойдёт от своих привычек заставлять читателя думать и впишет готовый ответ: «Чтобы чувствовать, что живёшь.»]

Чем глубже текст, тем медленнее он раскрывается. Иногда на это уходят годы. Некоторые многослойные тексты начинают по-настоящему читать [понимать] только через поколение. Читатель, который сегодня не увидел слой, может увидеть его через десять лет. Потому что сложные тексты читаются разными версиями самого человека. Автор, которого вы сейчас читаете, как раз создал такую «машину интерпретаций». Вы случайно обнаружили здесь тексты старой европейской школы – той самой, где предполагается, что читатель знает историю, ловит намёки, читает медленно и вдумчиво, возвращается и перечитывает. Сегодня такая литература стала крайне редкой, поэтому реакция запаздывает. Автор к этому стоически готов. Но, знаете что? У такой литературы имеется то, к чему так стремятся живые люди – она практически не стареет. Потому что затрагивает без преувеличения вечные «вещи».

Живописи прощают непонятность, потому что она быстра. Литературу судят строже, потому что она «медленна». Это первая несправедливость, но она объективна. Объективна ровно так же, как и понимание, что справедливость – это лишь ошибочный термин, которым вы называете для себя ту конфигурацию мира, в которой вы ещё живы. Всё остальное – вопрос масштаба.

Литература обычно любит примерять на себя тогу главной носительницы морали, воспитания, идеологии. Пушкин – «наше всё», Толстой – «зеркало революции». Книги учили жить. Но из живых книг постепенно делают лозунги. От них ждут готовых ответов. А когда-то книги учили думать.

Изобразительное искусство же долго оставалось красивой декорацией – портреты вельмож, библейские сюжеты и сцены, в которых менялись персонажи; натюрморты для услады глаз; и конечно же обнажённая натура. Три четверти классики – это голая натура, потому что за неё хорошо платили. Когда живопись взбунтовалась [импрессионисты, авангард], её бунт был бунтом формы, а не смысла. Малевич не учил жить, он просто показывал, что искусство может быть нулём.

Литература, даже самая экспериментальная, всегда оставалась заложницей нарратива. Джойс, Пруст, Кафка – они тоже ломали форму, но не отказывались от смысла окончательно. Потому что читатель ищет в тексте отражение себя. А в живописи можно искать и просто цвет. Иногда просто цвет – это уже достаточно. Интерьерные картины, где главное – подходящая «колористика», не дадут соврать.

Критик-всезнайка, который на досуге легко принимает квадрат Малевича, в остальное время с пеной у рта доказывает, что в тексте автора «колючая рифма» или налицо «размытие сюжетной линии». Почему?

Потому что критика живописи давно выработала язык для описания абстракции. «Энергичный мазок», «ритм пятен», «диалог с пустотой» – эти слова на самом деле для картины ничего не значат, но звучат весомо. Критик может рассуждать о «Чёрном квадрате» часами, не боясь ошибиться, потому что квадрат молчит. А текст – говорит. И если критик скажет глупость о тексте, автор [или читатель] может ткнуть его носом в конкретную фразу.

Литература как бы опасна для критика. Она, на первый взгляд, нуждается в точности. Но критики, внимательно приглядевшись, не страшатся ничего… Зато живопись позволяет сколь угодно долго прятаться за разной этажности метафоры. Удобно, не правда ли?

В живописи зритель давно стал соавтором. Он сам достраивает [чаще просто придумывает] смысл картины, сам решает, гениально это или нет. Художник не навязывает интерпретацию – он просто ставит объект. Зачастую, если не потешаясь над публикой, то имея в виду вовсе [или совсем] не то, о чём вам заученно расскажет гид по музею.

Литература до сих пор ещё держится за автора. Читатель ждёт, ЧТО ему расскажут. И если рассказчик якобы сбивается, повторяется [а ведь он так может делать намеренно, тем самым нагнетая по спирали, и/или создавая и поддерживая нужную ритмику и мелодику текста, – да, текст тоже имеет интонирование и ритм, основу которого составляют так называемые «повторы», как в музыке], нарушает некие академические «правила». Если ожидания не совпадают с тем, что удалось понять, –  вне зависимости от того, достаточно ли самим читателем было приложено усилий для осознания и понимания прочитанного, – читатель всё равно чувствует себя слегка обманутым. Ему кажется, прочтя имя на обложке, что автор плохо поработал и чего-то не додал за потраченные на книгу деньги. Будто текст обязан выдавать заложенные в него автором смыслы как водопровод – воду, путая процесс чтения и коммунальные услуги.

Но, как выясняется, настоящий текст – тоже объект. Его можно рассматривать, перечитывать, входить в него с любой стороны. Как в галерею на открытом воздухе, где каждая картина – не просто законченная история, а портал. Но читатель к такому не привык. Ему нужен линейный маршрут и ступени одинаковой высоты, желательно с противоскользящими накладками и заботливо установленными гладкими перилами, а не сложная ризома, в которой можно ненароком заблудиться.

И вот что интересно. Тот самый квадрат, который одни объявляют гениальным, а другие – пустышкой, тут вообще ни при чём.

Может быть, литература будущего – это не рассказ, а пространство. Где читатель не выслеживает перипетии сюжета, а бродит по лабиринту смыслов, как по залам галереи. Где каждая страница – стена, на которой висит написанная – на этот раз буквально – картина. И где критика перестанет требовать «развития мысли», а начнёт искать и подстраивать свою оптику.

Ну а пока – слушаем кандальный [скандальный] перезвон. Привычка, знаете ли.

Хотя, к примеру, автор, которого вы в эту минуту читаете – мизантроп и ему плевать на правила: он сознательно игнорирует несуществующие для него «правила» и ограничения по работе с языковым пространством, в котором буквально купается, как в ванной наполненной слегка подогретым шампанским, брызгая пузырящимися словами в лица любых литературных критиков и «литературоведов». Брызги в лицо – это не агрессия. Это крещение. Ритуальная инициация. Кто возмутится, отряхиваясь – тот не наш. А кто лишь улыбнётся и не отвернёт лицо – тот в Игре.

Postcriptum

Кстати, о тишине. Знаете, что общего у хорошего чёрного фона и хорошей книги? Они не кричат. Они ждут, пока вы подойдёте и разглядите. И разглядите не пылинки на чёрном фоне. А добавите своего белого. Попробуйте. Вдруг вы сможете по-настоящему погрузиться в Текст, в его глубокую чёрную бездонную вертикаль, безо всяких параллелей и опор, как это смог невероятный Обри Винсент Бёрдсли.

Post-postcriptum

Правила – это декорации для тех, кто боится импровизировать.
Критики – это зрители, которые пришли в театр, а попали на ринг. А литературоведы – это патологоанатомы, которые пытаются объяснить Бабочке — Представьте, вы – бабочка! — почему она больше не летает, будучи приколотой их булавкой к доске.

Так что – брызгайте!
Пусть эти брызги попадают в объектив. Пусть плёнка будет засвечена.
И пусть монтаж будет рваным.

За шампанское!
За правила, которых для нас нет!
И за тех, кто не боится намочить платье и костюм!