Никогда не угадаешь, как отреагирует человек на длительные стрессовые перегрузки. Кто-то начинает есть, как не в себя, кто-то наоборот, теряет аппетит. Есть такие, кто вдруг становится агрессивным. Я знал одного парня, который перед экзаменами кидался на всех, кого подозревал в нелояльности к своей персоне. В столовых он ругался со всеми, кто в очереди стоял впереди него, истерил, когда никто не улыбался на его дубовые шутки и готов был убить всякого, кто не болеет за «Спартак». В обычные дни этот парень был ходячей флегмой, наступи ему на ногу, он вскрикивал «ой» только через пять минут, но в канун экзаменов хоть на цепь его сажай. Обратных примеров тоже достаточно. Вот хотя бы взять Саню Стрельникова, жившего в комнате напротив нашей 23-й и откликавшегося кроме имени на кличку Кацо. Сложением Кацо был двухметрового роста громилой, встретишь такого ночью в подворотне, сам, не дожидаясь запроса, кошелек отдашь. Внешность тоже соответствовала… Когда он два дня не брился, то превращался в гориллу, похожую на обезьяну больше, чем настоящие гориллы. Он учился курсом младше нас, и я не очень понимал, как Кацо добрался до 4-го курса, учитывая его любовь к пьянкам и приключениям, связанным с мордобоем. Но как-то добрался.
Так вот, накануне экзаменов Кацо впадал в апатию, и даже не просто в апатию, а как опоссум - в оцепенение. Он забивался в свою комнату и выходил оттуда только для отправления неотложных физиологических нужд. И те старался свести к минимуму. Пару раз он в эти периоды даже пытался уйти в мужской монастырь, но каждый раз Федор его отговаривал. У Федора было два аргумента, которые существенным образом влияли на стремление Кацо к послушничеству в монастыре: первый – грехи Кацо настолько тяжки, что отпустить их сможет только святой, рангом не ниже апостола Петра, второй – в монастыре нет пива. Не знаю какой-то из доводов Федора для Кацо был весомей, но вместе они крепко держали Саню Стрельникова в миру.
Вообще, я слышал, что реакция людей на стресс определяется целым рядом факторов, а именно: характером, опытом, воспитанием, средой обитания и наличием социально – психологической поддержки. Я не знаю, что такое социально – психологическая поддержка, но вот насчет среды обитания – это в точку! Наша среда обитания – общага очень сильно влияет на модель поведения людей в сложных жизненных ситуациях, и главным образом тем, что делает их максимально разнообразными.
Я выше приводил примеры реакций обитателей нашей общаги на стрессовые ситуации, из которых ясно, что каждый индивидуум боролся с этой бедой по-своему. Вот еще один пример – мой сосед в среде обитания Федор. Он ответил на стресс тем, что принялся наводить в нашей 23-й комнате стерильную чистоту. Казалось бы, дело неплохое: чистые окна, чистые полы, полки без пыли – не комната, а номер люкс в «Интуристе», но когда стерилизация комнаты происходит ежедневно, то очень скоро борьба за чистоту свою привлекательность потеряет. Мне во-всяком случае это занятие быстро надоело.
Когда он в первый раз, это было в понедельник 31 марта, затеял генеральную уборку, я даже обрадовался, давно мы так скрупулезно не драили свою комнатенку. Часа два мы с Федором усердно трудились, лишая комнатных паучков привычной геолокации, пока комната не заискрила даже при свете мутноватого мартовского солнца. Это грело мне душу целый день, и даже утро следующего. Федор тоже ходил и дружелюбно улыбался.
Мы улыбались до утра вторника, пока Федор не предложил вчерашнюю генеральную уборку продублировать. На этот раз его призыв восторга у меня не вызвал, я даже счел это предложение первоапрельской шуткой, но Федор меня убедил, что комната все еще далека от тех стандартов чистоты, которые являются жизненно необходимыми для уважающих себя людей. И мы еще два часа мыли, чистили, натирали все шестнадцать квадратных метров нашей комнаты. К концу второго часа кипучей работы, я, наблюдая за Федором, который в этот аврал погрузился по темечко, впервые подумал, что дело может и не в клоаке нашей комнаты, а в чем-то другом.
Но даже тогда я ничего такого не заподозрил, ведь Федор и раньше был невысокого мнения об условиях проживания в общаге, и не раз высказывался в критическом смысле об убогости студенческого бытия. Оттого я и не распознал истинные причины его трудового энтузиазма, направленного на борьбу с бациллами. В конце концов, хуже было бы начни Федор свинячить, так ведь?
И только когда на следующее утро, с горестным видом оглядывая нашу 23-ю, Федор простонал:
- Боже ж мой, до чего паршивая комната! Как же нужно деградировать человеку, чтобы жить в такой антисанитарии!
До меня дошло, что комната как раз в порядке, а не в порядке Федор, который таким образом борется с нервным напряжением.
С чего я так озаботился стрессом и его влиянием на людей? А с того, что у нас наступило время сотворения дипломного проекта и подготовки его к защите. Другими словами – самая сложная, если считать количество погибших нервных клеток в единицу времени, пора за все пять студенческих лет. Если это не стресс, то его нет вообще.
Поначалу эра диплома выглядела вполне безобидно, никаких тебе занятий, вызовов в деканат, ничего такого, что студентам щекочет нервы. Копайся лопаткой в своей дипломной песочнице с нечастыми консультациями у своего научного руководителя и всего делов. Даже если вы не слишком расторопны и любите валять дурака, дипломный проект со всеми расчетами, и чертежами за четыре месяца вы сделаете. Да, примерно четыре месяца нам отводилось на итоговую работу: преддипломная практика закончилась в середине февраля, а защита дипломных проектов должна была стартовать с середины июня.
Ясное дело, первое время никто не бесился, казалось времени впереди – бесконечность и пара парсеков, поэтому февраль и март мы пропустили, как спортсмены - прыгуны пропускают смешную для их класса высоту. Не все, конечно; факультетские ботаны уже в марте носились по институту с готовыми проектами, раздражая нормальных студентов одним своим умным видом. Остальные, в том числе и я, все еще обдумывали концепции своих трактатов. Или делали вид, что обдумывают. Соответственно и настроение у народа было теплых оттенков.
С апреля все изменилось. Впрочем, это у меня с апреля, у всех понижение градуса настроения происходило индивидуальным порядком, но чем ближе была дата защиты диплома в соответствие с графиком, который с мая месяца висел на информационном стенде кафедры промышленной энергетики, тем сложнее становилось жить.
Психовали мы, как я уже сказал, каждый по своему методу, но все. Федор, как было установлено опытным путем, нашел себя в ежедневной уборке комнаты, Серега Калакин записался в бассейн и плавал там до изнеможения, Юра Кулешов занялся каратэ, и только я никак не мог выбрать для себя какой-нибудь один антистресс. Набрал всего отовсюду, немного апатии, чуть-чуть агрессии. Только аппетит не пострадал, почему-то это бедствие меня обошло. И уж точно я не собирался преодолевать стресс мытьем комнаты, о чем я Федора и известил.
- Иди ты к лешему, отец Федор, - посоветовал я ему. – С понедельника в этой комнате микробов меньше, чем в шприце медсестры процедурного кабинета…
- Больше, - не согласился Федор.
- Ну если все еще больше, - я постарался, чтобы мои слова звучали как можно более убедительно, - то принимайся за работу, дружище. Желаю тебе всяческих трудовых успехов.
- А ты?
- А я поеду в кинотеатр «Лодзь», Кулешов говорит, там какой-то крутой венгерский боевичок идет.
- Значит, какой-то вшивый боевичок тебе важнее чистоты в комнате? – сухо спросил меня Федор.
- Да.
- Значит, тебе нравится жить в этой конюшне?
Дав и на этот вопрос утвердительный ответ, я ушел.
Расплевались мы с Федором в тот день не на шутку, и это была наша первая за полтора года крупная ссора. Бывало, мы и раньше дулись друг на друга, но обычно по таким пустякам, что мирились уже на другой день. Помню, Федор как-то обиделся на меня за кнопки на его кровати, куда он приземлился всей своей массой. Я случайно их рассыпал и ошибочно полагал, что все собрал обратно в коробок. Но и у меня бывали причины для недовольства своим соседом по комнате.
Вот, в качестве примера случай из совсем недавнего… У Федора была дурная привычка прятать еду, когда, понятное дело, эта еда у нас появлялась. Причем он прятал все, и что сам принес, и что я добуду. А тут, это было в конце марта, я принес с обеда две котлеты и положил их на полку в шкафу между двух кусочков хлеба. Я их не прятал, просто положил, потому как знал, что в силу некоторых обстоятельств пропущу ужин в столовой и рассчитывал с помощью этих котлет не остаться голодным. Прихожу вечером в комнату – котлет нет.
- Где котлеты? – спрашиваю я Федора, не сомневаясь, что он их по своему обыкновению перепрятал.
Федор для начала перестал понимать русский язык, потом ему обучился, но что такое котлеты так и не понял.
- Поджаренные изделия из мясного фарша? – переспрашивал он. – Это люля-кебаб.
- Ну и где эти люля-кебабы?
На этом вопросе выяснилось, что на Федора внезапно напала амнезия, мучившая его целый день, и принявшая к вечеру особенно тяжелую форму, поэтому он совершенно не помнит ничего из того, что с ним в это период происходило.
Я с ним не разговаривал до утра следующего дня, когда амнезия Федора временно отступила, и он объяснил мне тайну исчезновения котлет. Оказалось, что вчера пока меня не было, в комнату зашел ректор нашего института и спросил, нет ли у Федора чего-нибудь пожевать. Хорошо еще, что нашлись у нас две котлеты, а то прямо неудобно перед ректором…
Я к этому времени уже позавтракал, поэтому Федоров анекдот воспринял с улыбкой.
- Хорошо еще, что ректор один к тебе зашел, - заметил я. – Заявился бы с нашим деканом, передрались бы за котлеты…
Как ни странно эта история имела своего рода продолжение. Пару дней спустя сижу я вечером один в комнате, разложив от скуки на столе ватман с начатками одного из дипломных чертежей, вдруг слышу стук в дверь. Я, будучи уверен, что это прикалывается Федор, потому что в общаге никто никогда стуком в дверь себя не утруждает, кричу:
- Ты лучше башкой постучи как дятел.
Дверь открывается и в комнату входит делегация в лице ректора института и декана нашего факультета. Кто-то там еще третий топтался, но я его не знал.
«Так» - подумал я, поднимаясь со стула. – «А котлет-то нет».
- Добрый вечер, - сказал мне ректор.
- Здравствуйте, - отозвался я.
- Здесь у нас пятый курс живет, - сообщил ректору наш декан Пыжов. – Дипломники. Я правильно говорю? – этот вопрос он, вероятно, адресовал мне, но пока я размышлял над ним, ректор кивнул вместо меня и принялся озираться по сторонам.
В то время Федор еще не приступил к тотальной уборке, но особого беспорядка у нас не было, поэтому я спокойно отнесся к ректорской инспекции.
- Не холодно у вас? – спросил ректор, закончив обзор комнаты.
- Нет, - ответил я. – Даже немного жарко.
Это, кстати, было правдой. Батарея в нашей комнате была одна, но раскалена так, что рукой не дотронуться.
- Ошпаренных меньше, чем обмороженных, - с тихой улыбкой произнес ректор, и делегация направилась дальше.
Через полчаса откуда-то пришел Федор. Пока он снимал куртку и стряхивал воду с шапки, я рассказал ему о визите ректора с деканом, на что Федор хмуро заметил, что его байка про ректора и котлеты была не в пример остроумней. Минут пять он журил меня за плагиат, пока в комнату не вбежал перепуганный председатель студсовета по имени Толик.
- Что вам ректор сказал? – с порога крикнул он.
- Предложил мне место проректора, - припоминая детали разговора с ректором, ответил я. – Давно, говорит, я таких умных людей не встречал.
- А про меня он ничего не говорил? – тревожно спросил Толик.
Он был неплохим парнем, жить никому особенно не мешал, поэтому я дружески ему улыбнулся:
- Как же он мог про тебя ничего не сказать? Сказал, конечно. Председатель вашего студсовета Толик, говорит, очень толковый малый.
- Да ладно…
- А еще он сказал, - продолжал я, - что если ты в эту комнату найдешь хорошую настольную лампу, то он поставит твою фотографию на свою прикроватную тумбочку. Зайди, говорит, ко мне на неделе, расскажешь, появилась у вас в комнате лампа или нет.
- Юморист, - пробормотал Толик и исчез.
Федор все это время стоял с открытым ртом.
На следующий день Толик принес нам настольную лампу на гнущейся ножке, сказал, что свою отдает…
… Возвращаясь к историям наших с Федором ссор, совершенно точно, что до апреля месяца мы сравнительно редко обижались друг на друга. Бывало, но редко. Но сегодня разругались вдрызг. Настолько, что Федор объявил, что уходит на пмж в комнату Кацо Стрельникова. Я ему не поверил и, одевшись, повторил, что иду в кинотеатр «Лодзь», а Федор может жить где угодно, хоть на вокзале.
Ни в какую Лодзь я не собирался, потому что на десять часов утра у меня была назначена консультация по диплому у моего научного руководителя профессора Черкасского. К нему в институт, захватив с собой кейс с текущими расчетами, я и направился. Тема моего дипломного проекта называлась «Водоснабжение группы котельных». Я разработал графики часового и годового потребления воды и намеревался обсудить их с Владимиром Михайловичем.
На скамье возле дверей в кабинет Черкасского сидел Юра Кулешов и постукивал по ней ребром ладони.
- Здоров, черный пояс десятого дана, - поздоровался я, пожимая ему руку.
- Мое почтение, - откликнулся Юра, возобновив после рукопожатия свою тренировку.
- Кирпичи уже одним ударом ломаешь?
- Пока только соломинку с третьего раза.
Несколько минут мы с Юрой, посмеиваясь обсуждали действовавший тогда в нашей стране запрет на занятия каратэ. Как оно всегда и бывает, после запрета каратистов стало в три раза больше.
- Ты туда или оттуда? - я кивнул на дверь кабинета.
- У Владимира Михайловича я уже был. Я Мырса жду, он должен к десяти приползти…
- Я бы на это не очень рассчитывал, - ухмыльнулся я.
- Ты просто не дослушал. Ему назначено на девять…
- Это другое дело. Для Витьки час это не задержка, а допустимая погрешность. Жди, Юра, а я пошел…
- Погоди, у меня есть еще одна новость. Маленькая, но кусачая.
- Ну?
- Мырсиков, наконец, сдал сопромат!
- Что навело тебя на это открытие?
- Напоминаю вам, Владимир Алексеевич, старинную русскую народную поговорку - сдал сопромат, можно жениться.
- Ну ты издалека зашел. - Я покачал головой. – Витька женится, что-ли?
- Ничего не издалека. Просто я хотел тебя подготовить, чтобы не сразу в лоб. Кто знает, как ты эту новость перенесешь?
- А зачем мне ее переносить? – удивился я. – Витька мальчик большой, на щелбаны уже не играет. Пусть женится…
- Я ему передам, что ты разрешил.
- Передай, Юра, передай.
- Тебе его не жаль?
- Кого, Витьку, что-ли? Перестань. Ну женится… С людьми, сам знаешь, это случается.
- А помнишь, как мы его спасали от Комодского варана? – ностальгически спросил Юра.
- Помню, конечно. Хотя ту историю уже моль сожрала.
В это время в коридоре появился Витька с широкой улыбкой на устах и тубусом в руках. Улыбка, правда, показалась мне немного искусственной, да и шел он как-то трудно, волоча ноги.
- Вот они, голубчики, сидят, - поприветствовал он нас, подойдя поближе. – Переживают… что съели Кука.
- Здравствуй, жених, - ответил Юра.
Я торопливо пожал Витьке руку и, трижды стукнув в дверь, вошел в кабинет профессора Черкасского. Если пропустить Витьку вперед, то гарантированно будешь сидеть на этой скамейке перед дверью еще два часа.
Профессор сидел за своим столом и с напряженным видом осматривался по сторонам.
- Здравствуйте, Владимир Михайлович, – поздоровался я.
- Тихо, - ответил профессор. – Слышишь?
Я прислушался. За дверью бубнили Юра с Витькой, но больше никаких звуков я не запеленговал.
- Слышишь? – повторил вопрос профессор. – Комар летает.
Я снова прислушался, но характерного комариного зуммера не услышал.
- Да нет, Владимир Михайлович, - успокоил я профессора. – Комаров еще нет. Они в мае появятся, да и то, ближе к концу.
- Говорю тебе, летает, - заупрямился профессор.
Думаю, не только я, любой заподозрил бы, что у профессора слуховые галлюцинации, если только не что-нибудь похуже, но не будешь же спорить с профессором из-за таких пустяков как комар. Поэтому я осторожно, стараясь не поворачиваться к профессору спиной, присел на свободный стул и сделал вид, будто сканирую пространство.
- Ладно, - Владимир Михайлович откинулся на спинку стула. – С чем пожаловал?
- Да вот, Владимир Михайлович, графики потребления воды составил. Посмотрите?
- Давай свои графики. Учел, что у тебя не одна котельная, а три?
- Учел.
- Откуда у тебя водозабор будет? Из городского водопровода?
- Из собственных скважин.
- Это что еще за новости? – насупился профессор. – У тебя котельные за пределами городской черты расположены, что-ли? Верни их в цивилизацию. Собственные скважины это хорошо, да только в их воде обычно содержатся высокие концентрации металлов, аммиака, солей жесткости. Придется ставить фильтры с ионообменными смолами, умягчать воду…
Вероятно, из-за этого мифического комара, Владимир Михайлович говорил со мной безнадежным тоном человека, пытающегося объяснить идиоту таблицу умножения. Через полчаса он почеркал мои графики и выставил меня за дверь, сказав на прощание, что ждет меня в пятницу со схемой водопроводной сети, выполненной на ватмане. Меня успокоило только одно, выходя из кабинета, я заметил на стеклянной дверце шкафа с научной литературой комара. Не знаю, откуда он там взялся в апреле месяце, но комар сидел, а значит, у Владимира Михайловича с головой все в порядке.
Юры Кулешова в коридоре уже не было, а Витька сидел на лавке у дверей и развлекался тем, что ставил тубус трубой вверх и ловил его, когда он падал. Все тубусы, которые я видел, включая мой собственный, стояли в таких случаях спокойно, а Витькин падал. Кто-то из ребят нашей многомудрой 12-й группы как-то даже заметил: во всем, что попадает в Витькины лапы, нарушается некий баланс. Другой умник утверждал, что Витька это ходячий деструктивизм, и внешне, чего уж там, это действительно иногда так и выглядело, но я Витьку лучше знал и не раз видел, как он проявляет и смекалку и изворотливость там, где любой из наших мудрецов колпак бы потерял.
Увидев меня, Витька плашмя пристроил тубус рядом с собой и сказал:
- Снится мне этой ночью сон, будто я опаздываю на экзамен, но никак не могу вспомнить в какой аудитории. И ладно, аудитория, даже не могу вспомнить, какой экзамен, прикинь. Первый раз за все эти годы проснулся в холодном поту.
- Это сопромат был, - присев рядом, растолковал я сон. - Я думаю, Виторган, ты скоро женишься.
Витька обдумал мое толкование, потом запустил руку во внутренний карман пиджака и вынул оттуда пачку пригласительных билетов.
- Хорошо, что напомнил, - сказал он, перебирая билеты.
Я смотрел, как он тасует отпечатанные типографским способом карточки и думал о нашей юности, беззаботная часть которой оказалась чудовищно короткой. На какой-то миг от этой мысли мне стало горько, но к счастью только на миг.
- Держи, - Витька протянул мне карточку.
- Виктор и Галина приглашают Вас на свою свадьбу. Ждем Вас 17 мая 1986 года в 17.00 в кафе «Лада». Вместе навсегда, - прочитал я вслух и посмотрел на Витьку. – Что тебе подарить? Торшер или швейную машинку?
- Хотел бы я знать, - усмехаясь, ответил Витька, - где ты найдешь сто пятьдесят рублей на швейную машинку? А так я не возражаю, давай швейную машинку. Лучше Зингер.
- Да, что-то я погорячился, - признал я.
- А эти пригласительные раздай нашим ребятам. - Он протянул мне еще несколько карточек.
- Кого ты называешь нашими ребятами?
- Федору вручи, Калакину и Крылову. Ефремову. Кажется, все.
- Федору вручу, Ефремову, наверное, тоже, а Калакина с Крыловым я месяц не видел.
- Ну, я тем более их не увижу. В общем так, увидишь, отдай, не увидишь, значит, не увидишь. Только за неделю до дня икс не забудь мне сказать, рассчитывать на них или нет…
Витька пошел к профессору, а я перебрался в Б-корпус на кафедру вычислительной техники, где мне нужно было уточнить некоторые параметры контрольно – измерительных приборов. Получив от препода, который на этой кафедре был моим консультантом, заверение, что мои расчеты никуда не годятся, я направился на трамвайную остановку.
Ленку Ванину я увидел еще до того, как подошел к кольцу разворота трамвая №2, она стояла на остановке возле киоска союзпечати в своей красной куртке.
- Привет, - сказал я Ленке.
- Привет, - сказала она мне.
Я давно ее не видел, впрочем, как и остальных сокурсников, если не считать тех, кого встречал в общаге. Мы теперь редко пересекались, разве только на консультациях в институте или, вот как сейчас, на остановках городского транспорта.
- Как дела? – спросил я, наблюдая, как трамвай делает вираж по кольцу.
- Так себе, - неожиданно ответила Ленка, которую я всегда считал неисправимой оптимисткой.
- Незачет, Лен. Что случилось?
- Да так, день какой-то мутный.
- Лучше уже не будет, - подбодрил я однокурсницу.
Ленка ничего на это не ответила, влезла в трамвай и уселась на сиденье. Я присел рядом.
- Ты в курсе, что Витька женится?
- Какой Витька? – равнодушно спросила Ленка.
- Наш Витька Мырсиков. У тебя что, десять тысяч Витьков знакомых?
- Нескольких знаю. Про женитьбу Мырсикова не слышала.
Я изумленно посмотрел на нее. Впервые я что-то узнал раньше Ленки, которая обычно была в деталях информирована обо всем, что происходило в городе Иванове. Но видимо обычно – не значит всегда.
- Мырсикова, кстати, я сегодня видела, - дополнила ответ Ленка. – Он как-то загадочно себя вел.
- Загадочно, это как?
- На входе в А-корпус смотрю, навстречу Витька плетется. Я ему – привет, а он, представляешь, глянул на меня, как на привидение и сделал вид, будто не узнал. Проплыл мимо и чуть шею не вывихнул, выворачивая ее в противоположную от меня сторону.
Трамвай тряхнуло, и мы покатили в центр города.
- Все это объяснимо, - сказал я.
- Неужели? И как же?
- Стресс. Ему сегодня приснилось, что он опаздывает на экзамен…
- Тоже мне сенсация, – усмехнулась Ленка.
- …И не может вспомнить, какой сопромат он сдает. У него был шок. Опять же человек женится, а женитьба это тоже нагрузка на нервы.
- Может и так. Но все равно неприятно.
- Кстати, Витька просил передать тебе пригласительный билет на его свадьбу, - сказал я, решив немного расширить рамки предоставленных мне Витькой полномочий.
Я не сомневался, что Витька обязательно пригласит на свою свадьбу Ленку, одного из самых надежных наших товарищей за все студенческие годы, поэтому достал из кармана карточку и протянул Ленке.
- А что ж он сам мне этот пригласительный не отдал? – подозрительно спросила она.
- Лена, не выдумывай проблему там, где ее нет, - попросил я. – Я не исключаю, что он действительно тебя не видел. Или видел, но не узнал. Или узнал, но ему было не до тебя.
- А потом, значит, стало до меня?
- А потом он поговорил со мной, с Кулешовым, напряжение спало, и Витька вспомнил – Ба! Да это же Леночка была! Которая Ванина!
- Не смешно, - хмыкнула Ленка.
- Сообщаю тебе по секрету, что Витька передал мне несколько пригласительных билетов и попросил вручить их от его имени некоторым, особо уважаемым людям. В том числе он назвал тебя.
- Врешь, наверное…– смягчилась Ленка. - А еще кого?
- Калакин, Крылов, Закиев. Тебе всех перечислить?
- Ладно, давай, - вздохнула Ленка и взяла карточку. – Что дарить будем?
- Швейную машинку Зингер.
Она еще смеялась, когда я вылез из трамвая на площади Пушкина. Довольный тем, что поднял Ленке настроение, я пошел в общагу.
На следующее утро, только я зашел в комнату после завтрака в нашей столовке, которую по слухам должны были вот-вот закрыть за нерентабельностью, дверь без стука распахнулась, и на пороге возник Саня Стрельников.
- Здоров, дядя Вова! – пророкотал он и, тщательно закрыв за собой дверь, пошел в направлении Федоровой кровати.
- Привет, товарищ Кацо. - Я с любопытством посмотрел на него. Не иначе он делегатом от Федора пришел.
- Чем у вас тут воняет? – со свойственным ему тактом, спросил Кацо, принюхиваясь. – Будто плесенью.
- Не обращай внимания, - посоветовал я, - это дуст еще не выветрился.
- Дуст? Ого! Вижу, вы тут шутить не любите.
Усевшись на кровать Федора, Кацо достал из кармана пачку сигарет и, посматривая на меня, принялся подбрасывать ее с ладони вверх. Возможно, Кацо рассчитывал на мои аплодисменты, но поскольку он ловил эту пачку довольно неуклюже, я оставил его номер без оценки.
- Что у вас тут с Федором произошло? – поймав пачку сигарет в последний раз, спросил Кацо.
- С Федором? – я принял удивленный вид. – А кто это?
- Да, - покачал головой Кацо, - Исходная обстановка даже серьезнее, чем я ожидал. Федор слышать про тебя не хочет, а ты его вообще не знаешь. Но причина должна же быть? Не могут же два товарища, после того как съели пуд соли, взять и расплеваться из-за пустяков? Или могут?
- А у того, кого я не знаю, какая версия? – спросил я.
- Никакой, - задумчиво ответил Кацо. – Просто говорит, с тобой стало невозможно мирно сосуществовать. Но это же не причина. Я четыре года живу с Петрашко и Петушковым, с которыми нормальный человек жить не сможет, но ведь живу же. Хорошо еще, что они хоть иногда разъезжаются по домам, а то хоть волком вой.
Я хорошо знал Петрашко и Петушкова, ребят с 17-й группы нашего курса и не сомневался, что если кто-то в этой комнате и воет волком, то это они.
- Должна быть конкретная причина, - продолжал Кацо. – Например, у тебя с утра плохое настроение и ты ему такой - ****** (уходи отсюда, плохой человек), а он тебе в ответ - ******(сам уходи, очень плохой человек). Тогда все понятно…
- Понимаешь, Кацо, - сказал я. – Все значительно проще. Федор стал храпеть по ночам, а я со своими расстроенными нервами совершенно не переношу храпа. Вот тебе настоящая причина.
- Да? – удивился Кацо. – Что-то я прошлой ночью никакого храпа не слышал.
- Ну, это понятно. Ты сам храпишь, как отбойный молоток, разве ты чужой храп услышишь?
- Что есть, то есть, - довольно усмехнулся Кацо, но тут же вновь нахмурился. – Но все-таки я не понимаю…
- Чего ты не понимаешь?
- Храпит он, а из комнаты уходишь не ты, а опять он. Где логика? Должно быть так: он храпит, ты уходишь, ты храпишь, он уходит. А у вас как-то все наоборот.
- Его совесть загрызла, что он мне спать не дает, - пояснил я.
- Ну да, ну да, – почесал голову Кацо. – то-то он говорит, что не хочет тебя видеть. Чтобы, значит, ненароком не расстроить тебя еще больше.
- Точно.
- Ладно, разбирайтесь сами, - проворчал Кацо. – Где тут его шмотки? Он просил забрать синий свитер и его персональный стакан.
- Стакан вон, на тумбочке, - ответил я, - а свитер не знаю, посмотри на его полке…
Это было в четверг, а через два дня, таким же утром, только в субботу, Саня Стрельников вновь сидел на кровати Федора, но на этот раз уже не ухмылялся. Мало того, посидев с минуту, он вдруг запел:
- Море, ты слышишь море, твоим матросом хочу я стать.
Спев один куплет, он посмотрел на меня. На этот раз я ему похлопал, голос конечно, у Кацо жутковатый, но нерв чувствовался.
- Вова, забери, пожалуйста, от меня это чудовище! – Внезапно взмолился Кацо.
- Какое чудовище? – Я сделал вид, будто понятия не имею, о ком это он.
- Федора обратно отзови, - застонал Кацо, раскачиваясь из стороны в сторону. – Я не сплю двое суток. Или ты его забираешь, или я ухожу в монастырь!
- Не понял, почему ты не спишь двое суток?
- Да вот, не сплю. Ты знаешь, я тоже умею храпеть…
- Это вся общага знает, не только я, - поправил я его.
- Но Федор это нечто. Когда я служил, были у нас танковые стрельбы, так вот по сравнению с Федором это бумажные хлопушки…
Я задумался. Вообще-то на день побега Федор, если и похрапывал, то нечасто и негромко, и насчет его храпа я просто брякнул первое, что пришло в голову. А вышло так, будто я накаркал. Признаваться в этом я счел необязательным, и решил придерживаться прежней линии.
- Я тебе об этом говорил, - напомнил я Кацо.
- Говорил, - признал Кацо. – Но разве я мог тогда знать…
- Спи днем, если ночью не можешь, - посоветовал я.
- Кто ж в общаге даст тебе поспать днем?
- Ну не знаю, - пожал плечами я. – Мне тоже жить хочется. Да и как его вернешь, если он слышать обо мне не хочет.
- Уже хочет, - воспрянул духом Кацо. – Уже иногда вспоминает, как вы с ним пиво пили и ему всегда больше доставалось. Со мной, ты же понимаешь, такого не будет.
- Понимаю.
- И он понимает. Позови его, он вернется в тот же миг.
- Ладно, попробую, хотя и не знаю, почему я должен тебя жалеть, - проворчал я. – Есть у меня одна идейка. Слабенькая, но может сработать.
- Что за идейка? - немедленно заинтересовался Кацо.
- Скажи Федору, что у меня есть для него презент.
- Какой?
- Неважно. Ты просто сделай умное лицо и передай ему мои слова.
- У меня всегда умное лицо, мне не нужно его делать, - накуксился Кацо.
Я отвел взгляд от его небритой рожи и согласно кивнул:
- Хорошо, умное лицо не делай, сделай таинственное.
- Таинственное? Можно…
Федор выдерживал характер до самого конца дня и объявился в 23-й комнате в одиннадцатом часу вечера, когда я уже поглядывал на подушку. Он вальяжно зашел, словно и пяти минут не отсутствовал, принюхиваясь, покружил с минуту по комнате и свалился на свою кровать. Только после этого заметил меня.
- Чего звал? – безразличным тоном спросил он, незаметно осматривая комнату – не произвел ли я перестановок мебели.
- Как жизнь в эмиграции?, - ответил я своим вопросом. – Горек хлеб?
- Человек везде выживет, - уклончиво ответил Федор. – Конечно, жить с таким упырем как Кацо непросто, требуется закалка…
- Да? – притворно удивился я. – А Кацо на тебя жалуется. Говорит, это ты привнес в его жизнь горечь и страдания.
- Он так сказал? – нахмурился Федор.
- Примерно. Сидел на твоей кровати и рыдал, как белуга. Будто бы твое любимое занятие – не давать ему спать, ни днем, ни ночью.
- А, это, - успокоился Федор. – Доля правды в этом есть. Что-то я стал в последнее время похрапывать. У него кровати неудобные, должно быть из-за этого.
- Да нет, кровати везде одинаковые, - возразил я.
- Давай, расскажи мне, что причина в избыточном весе и искривлении носовой перегородки, - буркнул Федор.
- Насчет перегородки не знаю, - сказал я, - за три дня она не скривится, а раньше по ночам ты не храпел…
- Ну и из-за чего? – хмуро уставился на меня Федор.
- Невры, отец Федор, невры. До переселения к Кацо ты пытался их убаюкать с помощью стерилизации нашей конуры, но теперь это развлечение тебе недоступно, и ты ударился в храп.
- Слушай, беги скорей в ЗАГС, - предложил Федор.
- Зачем?
- Выправишь себе паспорт на имя Зигмунда Фрейда.
- Я тебе свое мнение высказал, - пожал плечами я. – А ты думай сам…
- Я так и сделаю, - пообещал Федор. – Но пока вернемся к нашим баранам… Там Кацо что-то про какой-то презент мурлыкал, который ты якобы припас для меня. Я не очень ему верю, поскольку раньше ты в таких деяниях замечен не был…
Я достал из кармана куртки Витькины свадебные билеты и один из них протянул Федору. Он взял карточку, прочитал текст на лицевой стороне и вновь глянул на меня.
- По-твоему, это презент?
- А по-твоему что?
- Это разорение, а не презент.
- Слушай, эмигрант, - упрекнул я его. – Наш товарищ приглашает тебя на свою свадьбу, а ты вместо радостного воодушевления, начинаешь сводить дебет с кредитом. К Керенкеру ты на все его свадьбы бегал, медяки не считал. Нет, прав Кацо, от тебя сейчас одни страдания и горечь.
- Слушай, дядя Вова, не строй из себя морально - этический кодекс, - поморщился Федор. – А то я могу припомнить и твои сомнительные выражения. Надо же, слово разорение ему не нравится. Ну, пусть будет не разорение, а дополнительные накладные расходы. Так вас устроит, господин лорд – хранитель печати?
- Иди-ка ты обратно к Кацо, - разозлился я.
Федор через минуту так и поступил. Но с одним маленьким нюансом, еще через минуту он вернулся обратно.
- Закрылся, гад, и не пускает, - пожаловался Федор, устремляясь к своей кровати.
- Я его понимаю…
Нет, ребята, Кацо я тогда еще не понимал. Я его понял ночью, когда проснулся от грохота могучего урагана, который почему-то бушевал не за окном, а в нашей 23-й комнате. Мне не потребовалось много времени, чтобы выяснить, что эпицентр урагана находится на кровати Федора. Некоторое время я ворочался, надеясь, что мой сосед угомонится, но потом не выдержал и принялся ураган будить. Конечно, Федор был недоволен, он и в лучшие времена страшно не любил, когда просыпался от вмешательства извне, так что прямо взбеленился, когда я слегка потряс его за плечи.
Оторвав голову от подушки, Федор обругал меня словами, некоторые из которых не все портовые грузчики знают. Вот что значит – пожил в обществе Кацо. Я ответил скромнее, но тоже достаточно энергично, после чего Федор, бормоча себе под нос что-то неразборчивое, вновь заснул, а я с тревогой стал ждать, что будет дальше. Ожидание было недолгим, уже через несколько минут Федор возобновил свой концерт.
Циклон клокотал всю эту бесконечную ночь; едва я начинал клевать носом, как раскат грома возвращал меня в бодрствующее состояние. Только ближе к утру я немного научился дремать под звуки весенней грозы, но бриться пошел с больной головой.
В туалетной комнате я нашел Кацо, который склонившись над раковиной, плескал воду на свое лицо, которое украшал огромный синяк под правым глазом. Несмотря на фингал, выглядел он счастливым. Увидев меня, Кацо радостно заржал.
- Что у тебя на морде? – спросил я, чтобы он не сильно радовался.
- Да так... С котенком играл.
- Понятно.
- Не знаешь, отчего ночью в общаге стены тряслись?
Я мог бы Кацо ответить, отчего тряслись стены, но молча принялся раскладывать на раковине бритвенные принадлежности.
- Кстати, есть отличное средство от храпа, - Кацо вдруг сменил тон с глумливого на серьезный.
Он произнес это настолько внушительно, что я клюнул.
- Какое?
- Топор, - Кацо снова залился смехом и хохотал от своей остроты до тех пор, пока с его шерстяных плеч на мокрый пол не свалилось полотенце.
Сказав по этому поводу несколько грубоватых выражений, Кацо ушел.
Разговора по поводу ночных событий с Федором не получилось, да и что ему скажешь? Человек же не специально храпит. Но для себя я решил, что если следующая ночь повторит предыдущую, буду искать альтернативные варианты ночлега.
- Вчера я на нервах принял снотворное, - поведал мне Федор, когда в районе полуночи я, чувствуя себя совсем разбитым, собирался выключить свет в комнате.
- Думал, поможет, - добавил он, - а стало еще хуже. Может ты и прав, это все стресс. Как ты думаешь, если я снова устрою в комнате парково-хозяйственный день, вернется все на круги своя? Или нет?
- Откуда я знаю, - огрызнулся я. – Но хотелось бы, чтобы ты в свою борьбу с нервами не вовлекал ни в чем неповинный народ.
Ночь прошла почти по тому же сценарию, что и прошлая, за одним исключением: не я Федора будил, а он сам время от времени просыпался и участливо спрашивал:
- Что, опять?
- Да, - обхватив голову руками, отвечал я и Федор, сочувственно вздохнув, снова засыпал.
Утром, это был понедельник 21 апреля, я поехал в институт с наработками по диплому, не столько, чтобы на них полюбовались профессор Черкасский с преподами, визирующими соответствующие разделы моего проекта, сколько рассчитывая поспать где-нибудь в тихой заводи, вроде читального зала. Мой замысел вполне удался, я проспал там два часа, и спал бы и дольше, если бы мой ангел-хранитель не привел в читальный зал Серегу Калакина. Он уселся на свободный стул рядом со мной и бесцеремонно толкнул меня в бок. Я просыпаться от чужих толчков люблю не больше Федора, поэтому открыл глаза и с досадой посмотрел на Серегу. И ладно бы от кошмара освободил, так нет, во сне я видел что-то приятное, что, к сожалению, мгновенно исчезло из моей памяти.
- Помнится, ты угарал, что я везде и всюду сплю, даже советовал мне носить с собой не кейс, а раскладушку, - ухмыляясь, сказал Серега. – А теперь сам спишь сидя, как Гоголь.
- А Гоголь спал сидя? – выпрямляя затекшую спину, спросил я.
- Или он, или Бунин, не помню уже точно.
- Это они с Федором не жили, а то и стоя научились бы спать.
В нескольких выражениях я рассказал Сереге о ночной обстановке в 23-й комнате. Серега, который в наших кругах по праву считался крупным сомнологом, мне посочувствовал.
- Слушай, есть выход, - сказал он.
- Знаю, - кивнул я. – Топор.
- Нет, - засмеялся Серега. – Есть метод попроще. Поживи пока в нашей сто десятой, все равно она пустая.
- А Кудряшов с Крыловым?
- А разве ты их видишь в общаге?
- Нет.
- Кудряшов, насколько я знаю, в Нерехте, Крылов тоже по общаге не скучает, дома живет, я приезжаю сюда раз в неделю, тут же уезжаю. Так что живи у нас.
- Это действительно выход, - подумав, признал я. – Иногда у тебя котелок варит.
- Не трожь мой котелок, - смеясь, сказал Серега. – А то передумаю.
Так я перебрался в 110-ю комнату и жил там до самой Витькиной свадьбы, а потом и после. Про Витьку я вспомнил, когда в знак благодарности похлопал Серегу по плечу и собирался проследовать по маршруту: институт – трамвайная остановка. А вспомнив, вынул из кармана оба оставшихся у меня пригласительных билета на свадьбу нашего друга и один из них протянул Сереге.
- Мырс тебе кланяется и просит принять от него этот беспроигрышный лотерейный билет, - дружелюбно сказал я.
Серега взял билет, прочитал, что там было написано, и вернул мне его обратно.
- Событие, что и говорить, эпохальное. - Он покачал головой. – Жаль, что я не смогу почтить его личным присутствием.
- Расшифруй то, что ты сейчас сказал, - попросил я.
- Понимаешь, Володя, я некоторым образом буду занят в эти дни.
- Серега, во-первых, не дни, а один день, 17-го, кажется мая, а во-вторых, ради Витьки можно свои дела на время и отложить.
- Только не это дело. Понимаешь, я некоторым образом тоже женюсь, вот какая штука. Так что держи мой пригласительный билет.
Серега протянул мне карточку, по цвету и форме похожую на Витькино свадебное приглашение.
- Видимо, женитьба - это заразная штука, - сказал я, с опаской принимая карточку.
- Очень может быть, - не стал спорить Серега.
Мы пожали друг другу руки и вместе пошли к выходу. Дошли до лестницы, снова пожали руки и на этот раз разошлись, я направился на трамвайную остановку, Серега по своим делам.
Известие, что я переезжаю в сто десятую комнату Федор встретил нейтрально. В пляс не пустился, но и обошелся без упреков. Правда, едва я вышел из 23-й комнаты, взяв с собой в 110-ю только самое необходимое, как Федор уже елозил по полу скребком.
Врагами мы с Федором не стали, но прежних дружеских отношений уже не было, даже в столовке, если только не приходили туда одновременно, мы садились за разные столики. Раньше такого не могло быть в принципе. Иногда, когда приезжал кто-нибудь из хозяев 110-й комнаты, я возвращался на ночевку в нашу комнату, и общение с Федором было вполне дружелюбным. Я даже с некоторым удивлением установил, что Федор по ночам больше не храпит, но мне так понравилось жить одному, что о возвращении я даже думать не хотел. Да и Федор как-то признался, что по мне не скучает.
И продолжалось это до конца мая, пока в дело не вмешался наш общий друг Саша Романов. Но об этом чуть позже, потому что надо немного рассказать про Витькину свадьбу, которая, как и было запланировано, состоялась 17 мая 1986 года.
За несколько дней до этой даты я встретил Витьку в чертежном зале, где он что-то вычерчивал на листе ватмана. Когда я вошел туда, здороваясь со знакомыми ребятами, Витька сидел недалеко от входа в глубокой задумчивости и на присущее этому залу хаотичное движение студентов не реагировал. Просто сидел и смотрел в одну точку. Думаю, Витька меня не заметил бы, даже если бы я въехал в чертежку на белом слоне.
Поскольку я туда пришел не наблюдать поведение социума, а работать, то не подходя к Витьке, кинул якорь чуть поодаль от него, вытащил из тубуса ватман и принялся закреплять его на кульмане. Кульман, если кто не знает, это такая штуковина для черчения, которая позволяет чертить линии любой длины под любым углом с помощью передвижной каретки.
Пока я занимался приготовлениями к нудной, но необходимой работе, Витька, судя по всему, очнулся и огляделся. Об этом я догадался, когда он подкрался ко мне сзади и хлопнул по спине.
- Ты как сюда просочился? - спросил он, присаживаясь на стул. – Привет, безпятиминутинженер.
- Здоров, - буркнул я. – Ну как просачиваются… по капле.
- А помнишь, мы здесь на первом курсе начерталку сдавали? – с легкой грустинкой спросил Витька. – Копеин свирепствовал, как Фредди Крюгер.
- Начерталку мы сдавали не здесь, - поправил я его, - а на четвертом этаже, в скворечнике без окон. И Копеин не сильно-то и свирепствовал. То что он тебя с экзамена выпнул, еще ничего не значит.
- Злой ты, - вздохнул Витька и сменил тему. – Ты когда защищаешься?
- Надеюсь, что двадцать четвертого июня, - ответил я. – А там, Бог его знает.
- А я двадцать пятого. Приходи посмотреть на допрос партизана…
- Мне тогда по начерталке билет достался, - меня вдруг тоже охватила тоска по прошлому. – До сих пор помню - врезка конуса в куб.
После этой фразы мы с минуту молчали; Витька, видимо, вспоминал, где он недавно слышал это слово – билет, а я все еще раскладывал свое чертежное имущество. Может, мы молчали бы и дольше минуты, но к нам подошел Андрей Германсон.
- Здорово, орлы, - сказал Андрей, с которым на заре времен я жил в одной комнате и которого не видел примерно с прошлого года. Так уж складывалась наша жизнь на завершающем этапе студенчества.
- Признак времени, здесь в чертежке, безпятиминутинженеров больше, чем первачков, - ответил Витька, пожимая Андрею руку.
Так оно и было, многих из тех, кто извивался возле кульманов, я знал: это были ребята и с нашего потока, и ребята с других факультетов, но в основном дипломники.
- У Мирнова проблемы, - вдруг объявил Андрей.
- А у кого их нет? – отозвался я. – Вон на Витька посмотри, он весь из проблем. Так, Вить?
Сначала Витька пожал плечами, потом наморщил лоб и с моим тезисом согласился только частично.
- Я не весь из проблем, - сказал он. – Но от них никуда не денешься – это точно. А что с Мирновым?
Андрей Мирнов всегда был умницей, разбиравшийся во многих вопросах, особенно технического плана, лучше нас. Чуть хуже у него было с гуманитарным направлением, вроде научного коммунизма, но эта засада осталась далеко позади.
- Он к диплому даже не приступал, - ответил Андрей. – А возможно и не приступит.
- Нифигасе! – эмоционально оценил это сообщение Витька. – Это что-же такое могло произойти с человеком, чтобы он после пяти институтских лет отказался протянуть руку за дипломом инженера?
- Не могу сказать, - по виду Андрея было ясно, что сказать-то он может, но не хочет.
- Не говорил бы тогда, что у Мирнова проблемы, - упрекнул его Витька. – А то подошел, растравил нам душу и молчит. Я теперь спать не смогу, буду думать, что там с Мирновым?
- Он здоров? – спросил я.
- Как бык. Не парьтесь, ребята, у него проблемы с кафедрой, Мирнов зачем-то сказал своему завкафедрой, что о нем думает. Мы все иногда мечтаем, чтобы эти люди перенесли коклюш в легкой форме, но молчим, а Андрюха взял, да и высказал…
- Что на него накатило?
- Ну ты же знаешь Мирнова.
Я действительно знал, что у Мирнова есть такая черта характера - прямота, он всегда мог на пустом месте накликать себе неприятность, но чтобы Андрей настолько поверил в свою непотопляемость, не ожидал.
- И что дальше? – спросил Витька.
- А дальше то, что в ответ завкафедрой поменял ему тему диплома, вот что дальше. Сказал, что старая тема неактуальна.
- Охренеть!
- Андрей уже почти слепил диплом, а ему тему меняют…
- Ну и что? – возразил я. – Мирнов любой диплом за неделю сделает.
- Так-то оно так, да только Мирнов на принцип пошел, отказался.
- Крутой он парень, - восхитился Витька.
- Да, крутой, - согласился Андрей. – Только посмотрим, куда приведет его эта крутость…
Андрей ушел к своему рабочему месту вычерчивать горелку, а Витька, сделав пару шагов в том же направлении, вдруг вновь повернулся ко мне.
- Чет мне кажется, что с Мирновым какая-то темная история, - сказал он.
- Темней некуда, - согласился я.
- Чет мне… Не верю я, что завкафедрой может поменять тему по ходу пьесы, а?
- Честно говоря, я тоже о таких вещах не слыхал, - признал я.
- Вот и я не слыхал. Кто-то из них арапа заправляет, либо Мирнов, либо Германсон…
Я ничего не ответил, но Витька не унимался. Он вдруг вспомнил, в связи с чем слышал слово – билет. Это воспоминание направило ход его мыслей в другую сторону.
- Ты, я вижу, совсем мышей не ловишь, - с укором сказал он мне.
Я вопросительно посмотрел на него.
- У тебя было партийное поручение, вручить лучшим людям общаги пригласительные билеты на мою свадьбу. Свадьба на носу, а я до сих пор не заслушал твой отчет о проделанной работе.
- Из-за этого свадьба в опасности? - засмеялся я.
- А если серьезно?
- Это поручение оказалось на таким простым, как поначалу виделось, но кое-что мне сделать удалось.
- Приведи пример этого кое-что сделанного.
- Например, я вручил пригласительный Федору…
- Так.
- Но не знаю, придет ли он. Прямого отказа не было, но Федор считает, что в мае жениться – только маяться.
- Так это я женюсь, а не он.
- Мне показалось, что Федор об этом догадался, - сказал я.
- Мне маяться, а не ему!
- Вить, он в общаге, поезжай и сам разъясни ему, что к чему.
- А остальные?
- Калакину вручил, но…
- Что, он тоже маяться не хочет? – угрюмо уточнил Витька.
- Нет, он как раз хочет. Серега сам женится.
- Чудны дела твои, Господи…
- И вручил Ленке Ваниной, - напоследок похвастал я. – Она придет.
- Что? – рявкнул Витька так, что половина чертежки уставилась на нас.
Оглянувшись, Витька сбавил тон.
- Кому ты вручил? – с тихой яростью спросил он.
- Повторяю специально для людей с поврежденными слуховыми устройствами, - ответил я. – За Ленку можешь не переживать, я от твоего имени ее пригласил.
- Куда? – Витька подошел ко мне вплотную, и я увидел, что он чуть не лопается от злости.
- Загибать провода. – Я тоже нахмурился. – Ты чего ощетинился?
- Ленки на моей свадьбе не будет!
Тут уж я не выдержал.
- Да пошел ты тогда со своей свадьбой! – В сердцах посоветовал я ему. – Стараешься ради него, носишься как савраска, вручаешь людям пригласительные билеты, добрые слова им говоришь. И что получаешь в благодарность? Упреки и недовольство?
- Ладно, извини, - тяжело вздохнул Витька. – Просто ты не все знаешь.
- Того что я знаю про Ленку, - сурово сказал я, - мне достаточно. А вот тебе…
- Да не в Ленке дело, - вздохнул Витька еще безнадежней. – Я про свою будущую жену говорю. Ты не знаешь Галю. Она потребовала, чтобы с моей стороны на свадьбе не было, как она выразилась «ни одной из моих баб».
- Ленка никогда не была одной из твоих баб, - сказал я. – Или я что-то пропустил?
- Ничего ты не пропустил. Короче говоря, я решил вообще знакомых девчонок на свадьбу не звать. Во избежание, так сказать.
- Мудро. Ты прямо Соломон.
- Она и из своих подружек на свадьбу позвала только тех, кто у нее прошел кастинг на красоту, - мрачно усмехнулся Витька. – В обратном смысле этого слова.
- Тоже толково, - одобрил я. - А как еще удержать мужа – ловеласа от соблазнов?
Витька на минуту задумался, что, впрочем, вполне соответствовало его мыслительным стандартам; если он о чем-то всерьез размышлял – это редко длилось меньшее время. Обычно дольше.
- Ладно, Ленка пусть будет, - решил он. – Но больше никого из девчонок не зови. Сделай мне такое одолжение. У тебя, кстати, еще остались пригласительные билеты?
- Один остался. В общаге лежит. Крылова один раз видел, но он так спешил, что убежал раньше, чем я вспомнил про твою свадьбу.
- А Ефремова не встречал?
- Встречал. Он сказал, что не пойдет даже на собственную свадьбу, не то что на твою.
- Понятно…
…Погода 17-го мая выдалась довольно теплой для наших мест. Нет, бывает и мы в мае уши не отмораживаем, но обычно почти до конца месяца ходим в куртках. А в этот день, видимо, в качестве свадебного подарка для молодоженов, столбик термометра днем поднялся в городе до 20 градусов тепла по Цельсию. Вечером, конечно, стало прохладней, но синоптики обещали, что дождя не допустят.
На Витькину свадьбу я надел свой костюм-тройку, который не трогал со времен военной кафедры и в который планировал облачиться только для защиты диплома. Но свадьба друга это не рядовое событие, в свитере на него не пойдешь, так что я надел костюм.
В пять часов вечера я снял куртку в гардеробе кафе «Лада» и заглянул в зал. Народу неожиданно было очень много; я и не подозревал, что у Витьки, жившего с матерью в одном из домов в районе ЗТС (завод тяжелого станкостроения), столько родни, даже если половину гостей отнести к родственникам невесты. Понятное дело - никого из этих пожилых людей обоего пола я не знал и видел ни до сего дня, ни после.
Тех, кого я знал, в зале отыскалось всего трое: Ленка, Юра Кулешов и Саня Хасидович. Ну, или пятеро, если считать Витьку и его мать. Молодежь была, но это были ребята Витькиного района Воробьево, друзья его детства.
- Лучше сразу напейтесь, - посоветовал нам Витька, подойдя к нашей могучей кучке. – Будет не так тоскливо.
- Выше нос, Виктор Дмитриевич! – ответил за нас Юра Кулешов. – Свадьба это праздник!
- Да неужели? – не поверил ему Витька, но ему пришлось вернуться на свое жениховское место, и он так и не узнал, почему свадьба это праздник.
- Свадьба символизирует союз двух людей, их семей, судеб, – продолжил Юра и оглянулся по сторонам, все ли, кто рядом, слышат, какой он умный парень. - Это начало нового этапа в…
- Погоди, я запишу, - кисло сказал ему Саня Хасидович.
- Ну чего вы… - стушевался Юра, и мы пошли искать себе места за длинным столом.
Когда подошла наша очередь, мы подарили Витьке и его жене транзисторный приемник VEF-202, страшно дорогущий аппарат, который Саня Хасидович сумел достать по своим каналам. Благодаря Саниным талантам приемник обошелся нам за приемлемые деньги, кажется, мы сбросились всего по пятнадцать рублей. Насчет швейной машинки Зингер, Саня сказал, что достать ее даже ему не под силу, а если и под силу, то она обойдется нам дороже, чем вся Витькина свадьба.
Витькину рекомендацию – напиться, никто из нас не выполнил, включая Юру Кулешова, которому, честно говоря, никогда для этого не требовалось прикладывать сверхусилия. Мы не только не напились, но и ушли с Витькиного торжества довольно скоро. Я специально не следил, но кажется, если не считать Саню Хасидовича, мы вообще ушли первыми. Саня сказал, что побудет еще немного…
…В следующую субботу, которая выпала на 24-е мая, я еще спал, когда в дверь постучали. Я перебрал в памяти, кто умеет так вежливо стучать в дверь, но кроме преподавателя, которому досталось дежурство в субботу, никто на ум не пришел.
- Велком, - вежливо сказал я.
Дверь подергалась, но не открылась, и я вспомнил, что вчера сам закрыл ее на ключ, опасаясь, что в комнату могут вломиться буйные первокурсники. Шучу. Наши первокурсники были вроде мышей, где-то шуршат, но никто их не видит.
Я встал, открыл дверь и удивленно отступил в сторону. Оказалось, что меня навестил Саша Романов, встреть которого я сейчас на улице, боюсь, даже не узнал бы. Он отпустил усы, отрастил волосы почти до плеч и даже сменил очки. У него всегда были роговые очки, как у Шурика из «Кавказской пленницы», а теперь он поблескивал стеклами в тонкой металлической оправе.
- Привет, Володя, - поздоровался Саша.
- Мы знакомы? – пошутил я в ответ.
- Неужели я настолько изменился?
- Мы все меняемся, - уклончиво ответил я. – И не всегда в лучшую сторону… Заходи. Как ты узнал, что я здесь?
- Вахтерша сказала. Тетя Маша, кажется.
Пока я одевался, Саша рассматривал немудреную обстановку в комнате. Она ему не понравилась.
- 23-я лучше по многим параметрам, - сказал он.
- Ну, ты вспомни еще 5-ю комнату, с Мирновым и Германсоном на борту, - отозвался я.
- Да, та была не комната, а номер в отеле Ритц, - кивнул Саша. – А ты надолго здесь обосновался?
- Как пойдет. Вообще-то надолго в этой общаге уже нигде не обоснуешься. Чай будешь?
- Буду.
Я включил электрочайник в розетку, достал чашки и два бублика с маком, на которые вчера случайно набрел в домовой кухне. Мне как-то раз удалось оторвать там триста грамм полукопченой колбасы и в моих глазах рейтинг этого, в общем-то довольно убогого заведения, вырос до небес. Вчера колбасы не было, как не было потом никогда, но я был рад и бубликам.
- Я к тебе по делу, - сообщил Саша Романов, отхлебывая горьковатую бурду, которую мы называли чаем. Эта бурда получалась после заварки нескольких щепоток пыли из пачки под названием «Черный байховый чай».
- У меня сейчас только одно дело. – Вздохнул я. – Защитить диплом. Не представляю, как ты можешь мне в этом деле помочь.
- С этим ты справишься и без меня, - ответил Саша. – Тем более что до защиты у тебя еще как минимум месяц, нет?
- Да. А что за дело?
- Нам на работе вручили билеты на спектакль…
- Можешь дальше не продолжать, - прервал я его. – Если ты хочешь впарить эти билеты мне, то это напрасный труд. Поспать я и здесь могу, а в театре больше делать нечего.
- Позволь, я договорю?
Я пожал плечами.
- Спасибо. Так вот драматический театр одарил нас билетами на спектакль по пьесе Чехова «Вишневый сад»…
- Не надо было брать.
- …Я, к сожалению, пойти не смогу, предлагаю свой билет тебе.
- Мой ответ ты слышал, - твердо сказал я. – Последний раз, когда я был в театре, актеры очень старались, чтобы оба зрителя, я и еще один горемыка, прониклись сочувствием к жизни на севере, но у них получилось наоборот, и теперь до конца жизни я буду вздрагивать при слове – тайга. Можешь не сомневаться, я очень уважаю Антон Палыча Чехова, о котором благодаря тебе узнал очень много хорошего, и если меня не заставят смотреть его пьесы, в моей памяти он таким и останется. Так что - категорическое нет!
- Все выплеснул? – поинтересовался Саша. – Тогда слушай дальше.
Я с интересом посмотрел на него. Саша никогда раньше не позволял себе резкости, фразеологизмы и тому подобные выражения и даже в споре оставался в рамках толерантности и такта. Трудно сказать, как ему это удавалось, но в плане культуры поведения Саша всегда был нашим ориентиром. А тут заговорил почти на нашем разговорном диалекте.
- На спектакле можно смотреть не только на сцену, - улыбаясь, сказал Саша.
- А куда еще? На потолок?
- Например, можно посмотреть на соседа справа. И не только посмотреть, но и даже негромко поговорить.
- Нафига мне в театре смотреть на соседа справа? – не понял я.
- Ну, или слева, я не помню, как там нумерация мест идет.
- Погоди, ты хочешь сказать, что моим соседом справа или слева будет некто, на кого мне захочется посмотреть и даже поговорить?
- Ну, наконец-то до тебя дошло. – Саня с той же умудренной улыбкой достал из кармана тряпочку и принялся протирать стекла очков.
- Тебе бы ярмарочным зазывалой работать, а не в научке, - я пристально посмотрел на Сашу. - Я точно захочу посмотреть на соседа?
- Точно. Не только посмотришь, но и гарантирую - домой проводишь, – посулил он.
Можете не сомневаться, мое творческое воображение немедленно нарисовало мне образ соседей по месту в театре: справа блондинку с кукольным личиком, слева томную брюнетку. Обе с точеными фигурками.
Разум подсказывал: врет мой друг Саша, такие приключения бывают только в романах Дюма, а фантазия упиралась - пуркуа па?
- Когда представление? – спросил я.
- Спектакль завтра в 16 часов.
- А ты знаешь, - задумчиво сказал я, - Возможно, мне и удастся вырваться. В конце концов, почему бы и не развеяться, а то чахну тут над чертежами, как Кощей над златом…
- Прекрасно. Тогда вот твой билет. И будь уверен, что в театре тебя ждет приятный сюрприз…
Пришлось мне вновь доставать из платяного шкафа свой парадный костюм, который, если так пойдет и дальше, можно будет вообще не снимать: то свадьбы, то театры, скоро в магазин в нем ходить буду.
Конечно, для посещения нашего областного драматического театра, который в описываемое время все еще гнездился по адресу – проспект Фридриха Энгельса, 58, смокинг не требовался. Туда можно было пойти вечером в том, что надето утром, и никто, кроме злобных старух – билетерш, недовольство не высказывал. Ходить по театру в пижаме, понятно, лучше не надо, но обычные брюки, рубашка, свитер вполне были допустимы.
Другое дело, что я собирался не столько на спектакль, сколько на приключение из сказок Шахерезады, поэтому старался соответствовать. А то придет красотка в вечернем платье, сядет рядом, повернет голову и увидит клошара, выбравшегося в театр из-под моста. Убежит тогда красотка быстрее собственного писка.
В театр я немного опоздал. Опаздывать я не люблю, но не всегда это зависит от нашей расторопности или нерасторопности. В это воскресенье я, можно сказать, был обречен на опоздание. Сначала, когда я уже надел костюм и разглядывал в зеркале свое отражение, в сто десятую комнату пришел Марк Романович Шингарев, замдекана нашего факультета по младшим курсам, бывший в этот вечер дежурным преподавателем. И хотя Марк Романович уже не имел над пятикурсниками былой власти, сказать ему «Выметайся, Марк» я не решился. Он торчал в комнате минут десять, пока не узнал, что я иду в театр. А когда узнал, продлил свое пребывание в комнате еще на столько же, с ностальгией вспоминая, как в старом драматическом театре в 1965 году прохудилась крыша и театр несколько лет скитался из угла в угол, пока не прибился к зданию, которое построили вовсе не для лицедеев, а для областной промышленной выставки.
- Там всегда холод был собачий, - сообщил мне Марк Романович, - актеры испанские сценки в тулупах играли. А что сегодня идет?
- Вишневый сад, - нервно ответил я.
- Вишневый сад… - взгляд у Марка затуманился. – Я вам завидую. Театральная классика…
- Да.
- Ну желаю вам хорошо отдохнуть.
- Спасибо.
- А Германсон как поживает? – У дверей Марк остановился.
Несмотря на досаду от несвоевременности его посещения и лирических мемуаров, я не мог в очередной раз не удивиться памяти Марка. Говорят, у слонов хорошая память, они могут десятилетиями помнить членов стада, но до Марка им все равно далеко, потому что стада студентов все-таки существенно многочисленнее.
- Германсон в порядке, - ответил я. – Готовится к защите.
- Ну-ну, - похвалил это известие Марк Романович и закрыл за собой дверь.
А потом ко мне в гости разом приехали все трое хозяев сто десятой комнаты, Калакин, Кудряшов и Крылов. Не знаю, как им удалось так синхронно явиться в общагу, жили они не близко друг от друга, а Кудряшов вообще в Костромской губернии, но в общагу они зашли гуськом, или как говорили на военной кафедре колонной по одному. Это явление я наблюдал лично, поскольку уже стоял на вахте и отдавал последние распоряжения дежурному вахтеру Полине Сергеевне, мол, если будут звонить из гаража, то лимузин мне подать завтра к 8.00.
Боюсь, Полина Сергеевна мне не поверила, потому что записывать эту информацию в журнал не стала, а просто кивнула. Сдавать она что-то стала в последнее время, пропала энергия, огонь в глазах. Кто-то из ребят мне сказал, что Полина перестала охотиться даже на первокурсников. Что с нами время делает…
В это время вышеупомянутая троица в дверях и появилась. Оказалось, что у них у всех на завтра назначены консультации, и они решили, что переночуют в общаге, вспомнят молодость, а завтра свежими огурчиками поедут в институт. Я хотел было сказать ребятам, что это плохая идея, но вовремя вспомнил, что сто десятая это их комната, а не моя. Пришлось возвращаться, собирать свои манатки и переносить их в 23-ю комнату. Федор в комнате отсутствовал, но у меня все еще был свой ключ от нее.
Таким образом, я попал в театр только в пятом часу, с опозданием минут на пятнадцать. Не думаю, что для восприятия сюжета спектакля это было критично, ведь если я ничего не путаю, там всю пьесу кто-то вишневый сад продает, кто-то покупает. Если я пропущу пару покупателей, ничего с вишневым садом не случится. Хуже будет, если блондинка с точеной фигуркой меня не дождется.
В фойе я еще раз глянул на ряд и место, указанное в билете – десятый ряд, пятнадцатое место, поискал глазами бабушек билетеров - контролеров и не найдя никого на них похожих, самостоятельно открыл высоченные дубовые двери и вошел в зрительный зал. Зал был заполнен примерно наполовину, ведь в наше время театр уже не вызывает у народа такого интереса, как во времена Чехова, так что половина зала – вполне неплохой показатель. Канделябры слегка подсвечивали дорожку, поэтому я без труда нашел свой ряд и двинулся по нему без опасения наступить увлеченному происходящим на сцене зрителю на ногу. Причина проста – кроме одинокой фигуры в центре ряда в десятом ряду никого не было. Да и та фигура, что видна… мне кого-то смутно напомнила. Будто видел я эту фигуру совсем недавно. Вот прямо утром…
Я, даже не глядя на номера мест, уселся рядом с фигурой и, повернув голову, посмотрел на Федора.
- Привет театралам, - тихо сказал я.
Федор, судя по гримасе, радости от моего появления в кадре в себе не обнаружил.
- Слушай, Володя, тебе обязательно нужно здесь быть? – вместо ответного приветствия упрекнул он меня.
- Теперь уже нет, - ответил я. – А тебе?
Федор был не глупей меня, поэтому со вздохом ответил:
- Да и мне тоже.
- Саша Романов соблазнил, да?
- Угадал. Когда я поймаю этого Романова, он проклянет день, когда его родители познакомились.
- Это не наш метод, - возразил я, - но зайти в научку, поделится впечатлениями от пьесы, наверное, надо.
Спектакль нам с Федором почти понравился, хотя мог быть и покороче. Два с половиной часа высидеть довольно трудно, тем более что антракта, видимо из опасения, что зрители разбегутся, не было. Но раз уж мы пришли, решили досмотреть пьесу до занавеса. И досмотрели.
- Ну, как ты, подрос в духовном смысле? – спросил я, когда мы возвращались в общагу.
- А ты знаешь, нет, - ответил Федор. – Как ни горько признаваться, но я ни бельмеса не понял в этой гениальной пьесе.
- А что там непонятного?
- Ну если тебе все ясно, объясни мне дремучему, зачем Лопахин купил вишневый сад?
- Лопахин? Ну, зачем-зачем… Хотел помочь этой… как там ее… прежней хозяйке сада. Опять же его отец и дед в этом имении были крепостными, и покупка вишневого сада - это что-то вроде мести.
- Не поймешь их логику, - со вздохом сказал Федор. – Тот же вишневый сад вроде бы приносил неплохой доход, а делец Лопахин приказал его вырубить. Спрос на вишни упал, что-ли?..
…На следующий день я зашел в научную библиотеку – узнать у Саши Романова, какую цель он преследовал, заманивая нас с Федором в театр? Приобщить папуасов к лучшим образцам мировой культуры, или что?
Мое появление в читальном зале Саша встретил улыбкой.
- Ну как красотка? - нахально спросил он, когда я облокотился на перекладину перед его рабочим столом в научке. – Надеюсь, ты проводил ее до дома?
Этот вопрос укрепил меня во мнении, что от прежнего Саши Романова осталась одна оболочка, но все же эта метаморфоза была так неожиданна, что я запнулся и обличительная речь, которую я собирался произнести, вылетела у меня из головы. Это точно тот самый Саша Романов, которого я знал раньше? Неизменно корректный, хмурившийся, когда рядом слышал крепкое словцо и поучавший меня, что нельзя вмешиваться в чужую жизнь – это он? Законы диалектики утверждают, что не бывает следствия без причины, поэтому я убрал локти с перекладины и задумался.
«Может, он доставал фолиант с верхнего стеллажа и навернулся со стремянки»? – с надеждой предположил я. – «Головой вниз».
Это объяснило бы все ментальные изменения, произошедшие с ним. Но нет, слишком банально. Да и стукнись он головой, сидел бы сейчас перевязанный как Щорс. Дело видимо серьезнее. Потом меня осенило. Ну конечно же, многолетнее пребывание в научной библиотеке среди тонн человеческих мозгов в читальном зале и мегатонн знаний в книгохранилище не прошли даром, и Саша просто-напросто свихнулся. Ну а что, какая голова выдержит такую нагрузку?
- Володя, ты меня слышишь? – спросил Саша, видимо до сих пор не подозревавший, что он свихнулся.
- Пока еще обхожусь без слухового аппарата, - машинально ответил я.
- Я спрашиваю, как тебе пьеса? Зашла?
- Как тебе сказать… В основном да. Хотя…
- Что такое?
- Помнится, ты мне говорил, что «Вишневый сад» это комедия, но я так и не понял, в каком месте там нужно смеяться.
- Я не говорил тебе, что это комедия, - насупился Саша Романов.
- Ну не ты, значит, кто-то другой сказал, - мягко ответил я, стараясь ему не противоречить.
Кто их знает, как ведут себя умные люди в стадии обострения их ума. Вася Беляев, наш факультетский гений и надежда советской науки, когда гениальность его переполняла, кидался мороженым. Сам я не видел, но ребята мне рассказывали, как Вася кинул стаканчиком мороженого в продавщицу, которая не смогла ему ответить, при какой температуре это мороженое начнет таять. В кафешке у моста через реку Уводь это случилось. Хорошо еще, он успел удрать, а то в милиции умеют стравливать у гениев лишний ум…
- Да, сам Антон Павлович определял вишневый сад, как комедию, - между тем сурово вещал Саша Романов. – Но многие литературоведы были с ним не согласны и определяли жанр пьесы как трагикомедию или даже драму. А Станиславский вообще считал, что вишневый сад это трагедия… Я плакал, как дитя, говорил он. Но дело даже не в том, какой это жанр. Какая в общем разница? Смысл этой пьесы в том, что Антон Павлович сумел отразить противостояние прошлого, настоящего и будущего, необходимость приспосабливаться к времени, чтобы выжить в этом мире. Это было размышление о судьбе России, с надеждой, что новое поколение построит новую Россию. А ты… В каком месте смеяться…Конечно, современному человеку в этой пьесе не все понятно, с этим я могу согласиться, но…
- Титул Цицерон дня – твой, - буркнул я. - И все-таки ответь мне на один простой вопрос – зачем?
- Что зачем?
- Не надо, Саш, я уже понял, что ты не чокнулся, как я одно время опасался. Так что повторяю вопрос – зачем?
- Хотел вас с Федором помирить.
- А с чего ты решил, что нас надо мирить?
- Ну как это с чего? Ко мне заходил Женя Ефремов и сказал, что вы с Федором рассорились в клочья. Потом кто-то из вашего общежития эту информацию подтвердил. Неделю назад Стрельников… знаешь такого?
- Кацо? Знаю.
- Так вот, неделю назад этот ваш Кацо Стрельников заходил сюда, и сказал, что вы с Федором уже дустом друг друга травите….
- Не ожидал, что Кацо знает, где находится научка.
- …Наконец, я сам убедился, что вы с Федором живете в разных комнатах. Причина напрашивалась.
- Мог бы не собирать на нас с Федором досье, а просто спросить у меня, - поморщился я. - Саша, может, ты удивишься, но не все о чем говорят, является правдой. Не ссорились мы с Федором, соответственно не нуждались и в примирении.
- Ах вот оно что.
- Да. Если мы не ходим с Федором, держась за руки, это не значит, что мы с ним в состоянии войны.
- Ну раз так….
- Но с другой стороны, не пойди мы с Федором на спектакль, я так бы и не узнал, что нужно приспосабливаться, чтобы выжить в этом мире.
- Ты иронизируешь, а зря, - покачал головой Саша. – В какой-то степени я согласен, что делать добро людям не всегда полезно, в силу различных представлений о добре и зле. Меня самого раздражает привычка людей помогать, когда об этом их никто не просит…
- Ладно, Саш, я бы стоял и тебя слушал, но мне нужно на консультацию к своему профессору, - прервал я его.
- Надеюсь только… Хуже я не сделал?
- Нет, - успокоил я его и протянул Саше руку, которую он осторожно пожал. – Но на всякий случай постарайся пока Федору на глаза не попадаться…
…В начале июня выяснилось, что защита дипломного проекта вовсе не так далека, как еще недавно казалась. Не в световых годах, как виделось из мая. Это обстоятельство, безусловно, внесло нервозность в нашу повседневность, хотя мой проект водоснабжения группы котельных к началу июня в основном был готов, оставались только штрихи.
Ничего существенного: пара расчетов, чертеж кислотной станции и схема автоматизации водоснабжения. Ну и конечно, оформить пояснительную записку. По-хорошему, за день - два все можно сделать.
И тут началось. Профессор Черкасский, оттаяв, видимо, после зимы и холодной весны, с первых июньских дней стал что-то косо поглядывать на мой проект. Всем он был недоволен, и тут я не то нацарапал, и там не то начертил. Особенно Владимир Михайлович прицепился к этой самой кислотной станции. Я вообще считал, что она не нужна, но пойди – докажи это профессору, который всегда прав по определению, а будучи твоим научным руководителем – прав вдвойне.
Делать нечего, стал я встраивать в свой проект это полюбившееся профессору кислотное хозяйство: цистерну для хранения серной кислоты, мерник, эжектор, вакуумный насос. А профессору все мало. Придешь к Черкасскому, а он:
- Какое низкое коварство полуживого забавлять, ему подушки поправлять, печально подносить лекарство, вздыхать и думать про себя: когда же черт возьмет тебя!
«Точно» - думаю я, не забывая восторженно улыбаться.
- Нет, Володя, полезную емкость мерника ты определил неправильно. Иди, подумай…
Потом, когда с этой кислотной станцией я разделался, Владимир Михайлович взялся за расчет расхода воды для собственных нужд.
- Мои богини! Что вы! Где Вы! Внемлите мой печальный глас… Что ты тут нарасчитал?
- Расход воды для собственных нужд, - вздыхаю я и слушаю новые строки из Евгения Онегина, поэмы которую профессор Черкасский, очень похоже, знал наизусть.
- Зато читал Адама Смита и был глубокий эконом… Этой воды для собственных нужд не хватит даже кошке! Иди, думай.
Но Владимир Михайлович при всей его любви к Пушкину, не так меня раздражал, как преподаватель по имени Сергей Владиславович Коннов, который консультировал мой проект по части автоматизации. Вот он меня выбесил до изжоги. В проекте всего-то была безобидная схема автоматизации водоснабжения, по уровню сложности проще наскальной живописи кроманьонцев, но Коннов, поглаживая свою метровую, как у Черномора, бороду с чего-то решил, что я готовлю не дипломный проект, а докторскую диссертацию, и придирался к каждой запятой. Я иногда мечтал взять его за бороду, но не взлететь ввысь, как Руслан, а треснуть Черномора по башке тубусом. Вряд ли бы мне это сильно помогло, но ведь мечтать никому не запрещено.
Эти передряги продолжались до четверга 19-го июня, когда до защиты оставалось всего пять дней, и я уже начинал по этому поводу немного вибрировать.
В этот день я встал пораньше, твердо рассчитывая заставить профессора Черкасского написать рецензию научного руководителя на мой проект, а если повезет, изловить Коннова и доказать ему, что моя схема вполне обеспечивает контроль технологических параметров: и по давлению в сети, и по расходу, и по температуре. В душе я немного сомневался в том, что мне удастся выполнить все, что я напланировал, но и отступать уже было некуда. Я надел обычную свою униформу – джинсы и футболку бежевого цвета, обулся в румынские кроссовки Томис и поехал в институт.
Первым мои планы расстроил Коннов, в кабинете, где я обычно этого препода ловил, его не оказалось, и никто не смог мне ответить, придет он сегодня на рабочее место или нет.
- Сергей Владиславович очень занят, - сообщила мне лаборантка Оля из его кабинета.
А когда я спросил ее – чем, Оля фыркнула и отвернулась. Я ее немного знал, пока ходишь по этим кабинетам неизбежно со всеми познакомишься, и давно понял, что девушка отличалась от своего начальника только отсутствием бороды. А в остальном – его точная копия, особенно в таких милых качествах, как высокомерие и ехидство.
Я пообещал Оле, что еще вернусь и пошел к своему научному руководителю профессору Черкасскому жаловаться на судьбу. Владимир Михайлович был в хорошем расположении духа, поэтому в ответ на мои стенания выдал целую главу из Онегина, все сорок, или сколько там в главах Пушкинского творения, строф. На этот раз я выслушал его декламацию в холодном молчании. Там было что-то про тоскующую лень, отчего я догадался, что он на стороне Коннова. Это мне не понравилось, и я перешел в контратаку.
- Владимир Михайлович! - Я придал своему голосу максимум настойчивости. - Не пора ли писать отзыв на мой дипломный проект?
- Ты так полагаешь? – ответил профессор и добродушно улыбнулся. Потом, продолжая улыбаться, он снял очки и посмотрел на меня. Наверное, для того, чтобы меня не видеть.
- Да. Диплом готов. Вот чертежи, вот сто двадцать листов пояснительной записки. Сегодня четверг, а в следующий вторник мне защищаться.
Этот довод почему-то расстроил профессора, и все его добродушие вмиг исчезло. Надо признать, что несмотря на внешность доброго доктора Айболита, Владимир Михайлович Черкасский обладал довольно твердой волей и упрямым характером, что вполне объяснимо – плюшевая душа профессором не станет. Поэтому Владимир Михайлович сдвинул брови, выпятил клин бородки и несколько минут метал в меня громы и молнии, особенно напирая на мою склонность бегать по рельсам впереди паровоза.
- Кто еще не подписал твой проект? – спросил он, когда выдохся.
- Коннов, вы и завкафедрой Точигин. Но профессор Точигин раньше вас не подпишет.
Я не раз и не два становился свидетелем того, как кто-то произносил чью-то фамилию, и эта фамилия тут же появлялась рядом. Я не знаю, как это работает, но едва я произнес «профессор Точигин», как наш завкафедрой Точигин, аки джин материализовался в кабинете профессора Черкасского. Вернее не то чтобы материализовался – ворвался. Анатолий Алексеевич Точигин, при том, что он, как всегда, был в строгом костюме с галстуком, имел какой-то всклоченный вид. Возможно оттого, что одна седая волосинка выбилась из его идеальной прически, а может даже и две.
- Владимир Михайлович, - нервно сказал завкафедрой, - у вас есть дипломник, готовый к защите?
- Когда? – удивленно спросил мой научный руководитель.
- Немедленно!
- Нет, таких нет.
- А он? – Точигин кивнул на меня.
- Семенов? Нет, он пока не готов.
- Катастрофа! – воскликнул Точигин и выбежал из кабинета прочь.
- Что на кафедре считается катастрофой, Владимир Михайлович? – спросил я, глядя на дверь, за которой скрылся завкафедрой.
- Похоже, что кто-то из тех дипломников, кто планировался к защите сегодня, внезапно… выбыл.
- Что мне не верится, что завкафедрой будет из-за этого так волноваться.
- Поверь мне юноша, что у заведующего кафедрой ежедневных причин для волнения больше, чем ты можешь себе представить. Тем более сегодня.
- А что сегодня?
- Сегодня на защите присутствует заместитель министра министерства высшего и среднего специального образования РСФСР.
Я обдумал эту ситуацию и счел, что Черкасский прав, но поскольку это были не мои проблемы, я вновь повернулся к профессору и решил вернуть его к теме моего диплома. Мы даже успели обменяться с ним несколькими предложениями, касательно толщины штрихпунктирных линий одного из чертежей, и я так удачно вставил в разговор фразу о разнице между ямбом и хореем, что профессор свои замечания отозвал.
Я уже скручивал чертежи, когда в кабинете вновь появился профессор Точигин. На этот раз он не влетел вихрем, а медленно прошел к свободному стулу у стены и на него упал. Достал платок и вытер лоб. Судя по виду заведующего кафедрой, масштаб катастрофы превзошел все его опасения.
- Мне выйти? – спросил я.
Профессор Точигин посмотрел на меня и сказал:
- Да.
Профессор Черкасский тоже посмотрел на меня и сначала сказал:
- Да.
Но тут же добавил:
- Нет.
Выполняя эти команды, я встал и снова сел, но чтобы не мешать беседе двух светил науки стал смотреть в окно. Легкий ветерок слегка покачивал ветви тополя, росшего за окном кабинета Черкасского, и этот неприхотливый летний пейзаж мне понравился больше, чем то, что последовало дальше.
- Ни одного дипломника с законченной работой не нашлось, - сказал завкафедрой промышленной теплоэнергетики. – Цикуты не накапаете, Владимир Михайлович?
- Цикуты нет, Анатолий Алексеевич, - ответил Черкасский. – Только кураре. Что, совсем плохо?
- Да, - бесцветно ответил Точигин. – Как там у Толстого, и надо бы хуже, да некуда.
- Мда-а. - Черкасский сочувственно посмотрел на Точигина.
После этого взгляд моего научного руководителя переместился на меня и стал изучающим.
- Тогда берите Семенова, - сказал профессор Черкасский и я вздрогнул. Что значит, берите?
- Но он же не готов, - вскинул поникшую голову завкафедрой.
- Да, в общем-то, готов, - опроверг свое собственное утверждение Черкасский. – Структура, объем и содержание проекта позволяют представить его на рассмотрение комиссии. У него схема автоматизации не согласована…
- Кто? – Завкафедрой был предельно лаконичен.
- Коннов.
- Давайте схему! – крикнул завкафедрой.
Я заволновался, но сумел выудить из скрутки нужный чертеж.
Профессор Точигин, не тратя ни секунды, подписал его вместо Коннова и посмотрел на меня.
- Что еще?
- Отзыв научного руководителя, - подсказал я.
- Кто у вас руководитель? Ах да…
- Отзыв я сейчас напишу, - профессор Черкасский взял ручку, стандартный лист бумаги и принялся что-то быстро писать.
- Спасибо, Владимир Михайлович! – профессор Точигин на удивление быстро ожил и забегал по кабинету.
- А зачем все это? – севшим от волнения голосом спросил я.
- Через десять минут…- Точигин остановился и вскинул запястье руки к глазам. – Нет, уже через пять минут вы будете защищать свой дипломный проект.
У меня екнуло внутри.
- В таком виде? – в панике вскричал я. – В джинсах?
Точигин коротко осмотрел меня.
- Вид у вас действительно мог бы быть и лучше, но другой одежды, я так понимаю, с собой у вас все равно нет. Или есть?
- Нет.
- Бывают такие обстоятельства, когда приходится… чем-то жертвовать. Будете защищаться в том виде, какой есть.
- Но я же… - я не смог договорить фразу, потому что задохнулся и начал ее снова. – Но я же…
- Что ты же? – Рявкнул завкафедрой. С этого момента мы перешли с ним на ты. Правда, в одностороннем порядке.
- …Не готовился, - прошелестел я.
- Защитишься, - резко сказал Точигин, - и готовься, сколько душе твоей угодно… Владимир Михайлович, написали?
- Написал, - ответил профессор Черкасский.
Завкафедрой вырвал у него из рук лист бумаги, сунул его в пояснительную записку и хриплым голосом прорычал:
- Вперед!
Я сгреб свои пожитки в кучу и побежал за профессором Точигиным. На пороге остановился и обернулся.
- Ничего не бойся, - увидев, что я притормозил, сказал Черкасский. – Открою тебе небольшой профессиональный секрет, члены экзаменационной комиссии это самые нелюбопытные на свете люди. Просто расслабься и сосредоточься.
Я был слишком напуган, чтобы давать оценку его словам, тем более что одновременно расслабиться и сосредоточиться – занятия довольно разновекторные.
Мне немного повезло. Заместитель министра как раз эту минуту объявил перерыв в работе государственной экзаменационной комиссии на пятнадцать минут, и это дало мне время отдышаться. Отдышавшись, я, пока замминистра в кабинете заведующего кафедрой промышленной теплоэнергетики Точигина курил сигарету и пил кофе, принялся спешно придумывать речь, которую должен буду сейчас произнести перед высоким собранием.
Я помнил, что доклад не должен превышать десяти – пятнадцати минут, но даже десять минут надо было что-то мычать. Кроме фразы «Уважаемые члены государственной экзаменационной комиссии», я не придумал ничего, потому что пятачок перед дверью на эшафот это не то место, где мысли достигают высоты полета.
- Здравствуй, товарищ, - сказал мне Витькин голос. – Ты чего тут околачиваешься? Подслушиваешь, что-ли?
Повернувшись к нему, я понял, что не в состоянии сочинить даже остроумный ответ Витьке, какая уж тут речь.
- Иду защищаться, Витя, - прошамкал я.
- Ну да, как я сам не догадался, - ухмыльнулся Витька. – Видок у тебя как раз для защиты. Слушай, говорят, вчера… Ты вообще меня слышишь?
- Слышу.
- Взгляд у тебя какой-то отсутствующий… Говорят, вчера на защите цирк был. Кто-то из наших нажрался успокаивающих таблеток вроде седуксена и пришел защищаться. Зашел, поздоровался с комиссией, помолчал минуту, потом спрашивает «Еще вопросы есть?», досвиданькает и уходит. И что ты думаешь… тройбан поставили.
- Я эту байку еще на первом курсе слышал, - сказал я и покосился на дверь, скоро ли.
Дверь немедленно отворилась и оттуда выглянула женщина лет тридцати, которую я почему-то не знал, как, впрочем, и она меня.
- Кто из вас Семенов? – спросила она.
- Он, - выдал меня Витька.
- Заходите, готовьтесь.
В другой день я бы остановился полюбоваться на Витькину отвалившуюся челюсть, но не в этот раз. Я зашел в аудиторию и бегло огляделся. За столами, приставленными торцами один к другому дремало человек пять или шесть незнакомых мне людей, в том числе две женщины. Я поздоровался – мне никто не ответил, комиссия хотя и проснулась, но явно не могла сообразить, что здесь делает этот парень в джинсах и бежевой футболке. Может, дверь в курилку перепутал? Не дипломный же проект защищает, ведь люди в джинсах дипломы не защищают. Впрочем, сердце у меня стучало так, что поздоровайся сейчас целая рота солдат, я бы их не услышал.
Медленно, старясь, чтобы никто не заметил, как дрожат мои руки, я положил пояснительную записку на край одного из столов комиссии, потом вытащил из тубуса все свои восемь чертежей и принялся крепить их на напольных учебных досках, которых тут стояло с десяток. Пока я занимался этим нелегким трудом, до меня вдруг дошло, что у одного из этих незнакомых людей очень знакомая борода. Улучив минутку, я бросил взгляд на членов комиссии. Точно – за столом сидел мой большой друг Коннов Сергей Владиславович и пялился на меня. Вот, оказывается, где он прятался.
Дверь открылась, и в аудиторию вошли еще два человека. Поскольку второго, профессора Точигина, я знал, то понял, что первый и есть заместитель министра. Это был небольшого роста мужчина лет около шестидесяти в сером костюме и хмурым лицом. Впрочем, улыбчивых людей среди членов комиссии я не видел, все сидели с непроницаемыми лицами.
Профессор Точигин тоже нахмурился, он никак не ожидал увидеть здесь студента в таком легкомысленном виде. Завкафедрой даже покачал головой, сокрушаясь по поводу столь грубого нарушения дресс-кода.
- Свою дипломную работу представляет Семенов Владимир Алексеевич, - объявила секретарь комиссии.
Я судорожно вздохнул и принялся рассказывать о своем проекте. Поначалу тихо и вяло, перескакивая с пятого на десятое, пока не вспомнил, что проект вообще-то я делал сам, без использования наемного труда, а консультировал меня профессор Черкасский, один из лучших ученых в нашей стране. Во-всяком случае, по части теплоэнергетики. Это помогло мне взять себя в руки, и я закончил свой доклад с большей уверенностью, чем начал.
Меня никто не прерывал, кто-то листал мою пояснительную записку, а кто-то, по-моему, даже слушал.
- Таким образом, водоснабжение группы котельных может осуществляться бесперебойно и обеспечивать их стабильную работу в любое время года, включая периоды низких температур воздуха, - бодро сказал я и посмотрел на Точигина.
- Вы закончили доклад? – догадался он.
- Да.
- Пожалуйста, товарищи члены комиссии, вопросы, - Точигин посмотрел на замминистра, но тот пока молчал, наверное, придумывал особо каверзный вопрос.
- По проекту, суть которого автор нам озвучил таким загробным голосом, у меня замечаний нет, - вдруг сказала одна из женщин - членов комиссии, седовласая дама в черном. – Но я не поняла, причем здесь кошки?
- Какие кошки? – пролепетал я.
- Я думала, что ослышалась, - поддержала первую женщину вторая, сидевшая рядом довольно грузная особа с короткой стрижкой, - но теперь вижу, что нет. Вы, когда рассказывали нам о расходе воды для собственных нужд, заявили, что этого объема хватит всем кошкам.
- Я так сказал? – поразился я.
- Да, - дружно ответили женщины.
Мужчины молчали, видимо, эту часть моего выступления они пропустили мимо ушей.
- Я оговорился. - Склонил голову я. – Конечно же, речь шла про обслуживающий персонал.
- Интересная аллегория, - сказала седая дама и, придвинувшись к соседке, стала ей что-то шептать.
Потом кто-то спросил меня про качество воды – я ответил. После этого на несколько секунд установилось общее молчание, и я уже начал думать, что защита диплома не настолько трудное занятие, каким мне оно представлялось до этого дня.
Я немного ошибся. Может кто-то из комиссии и удовлетворился моим докладом, но не Сергей Владиславович Коннов. Для начала он выбрался из-за стола и прогулялся вдоль выставки моих шедевров, причем я быстро догадался, что не весь мой вернисаж его интересовал, а одна картина – та, что изображала схему автоматизации водоснабжения. Полюбовавшись на схему, он опустил глаза на спецификацию внизу чертежа и уставился на подпись Точигина.
После этого Сергей Владиславович с кислым выражением лица вернулся на свое место и принялся возводить баррикады на моем пути к диплому. Он последовательно задал три умных вопроса – я не менее последовательно дал три уклончивых ответа, которые Коннов, судя по его физиономии, счел признаком моего прогрессирующего слабоумия.
Честно говоря, автоматика… не то чтобы я в ней плавал, но особых успехов я в этой дисциплине никогда не добивался. Я чувствовал, что под напором Коннова теряю позиции, не говоря уж про апломб, который я было приобрел на последнем отрезке своего доклада.
Я видел, что женщины уже посматривали на меня со скепсисом, мужчины с иронией, а профессор Точигин с тревогой, поэтому прилагал неимоверные усилия, чтобы мои ответы Коннову хотя бы не противоречили законам физики.
Спас меня замминистра. Он, наконец, придумал вопрос, который соответствовал его статусу.
- Скажите, молодой человек, кто является председателем президиума Верховного Совета нашей страны? – спросил он.
- Громыко Андрей Андреевич! – ответил я и немного приободрился.
- Я думаю, достаточно, - сказал замминистра. - Вы свободны.
Я сдал свой труд секретарю и вышел в коридор. У дверей меня встретил Витька.
- Ты все еще студент или уже инженер? – спросил он.
- Пока сам не знаю, - ответил я. – Объявят в 13.00. Но у меня такое ощущение, что этот институт я окончил.
- Тогда давай клешню, - улыбнулся Витька.
Мы пожали друг другу руки, и Витька пошел уговаривать профессора Черкасского написать отзыв на его работу. А я присел на лавочку у стены и провел на ней около часа, дожидаясь, когда защитникам дипломов, а их было в тот день пять человек, государственная экзаменационная комиссия объявит свой вердикт.
Когда это произошло, мы узнали, что отличников среди нас не нашлось, три четверки и две тройки. Меня оценили на «хорошо».
Я медленно вышел из А-корпуса на улицу и прежде чем двинуться на трамвайную остановку, прислушался к себе, стараясь на своем собственном примере понять - каковы они, ощущения первых минут после окончания института. Эйфория? Блаженство? Экстаз?
Так вот, ребята, никакой эйфории у меня не было. Да, не было больше ни страха, ни злости – признаков стресса, но и радости особой тоже не было. Если честно, в душе каких-либо эмоций не было вообще, только опустошение и странная апатия…
…28 июня в актовом зале А-корпуса нам вручали дипломы инженеров. Книжечками красного цвета награждал лично ректор института Бородулин Юрий Борисович, и первым к нему под аплодисменты зала вышел гордость института Вася Беляев, которому ректор тряс руку целую минуту. Затем пошли отличники попроще, а за дипломами синего цвета народ шел уже в четыре потока. Мне диплом вручил декан нашего факультета Пыжов Валерий Константинович.
Все когда-нибудь кончается, закончилось и наше студенчество, но жизнь обладает одним прекрасным свойством, когда в ней заканчивается один этап, тут же начинается другой. И уклониться от этого нельзя, и отложить невозможно. Поэтому живем дальше, сколько кому Бог отвел…
…Щелкнув клавиатурой, я поставил точку и посмотрел на календарь – 6 марта 2026 года. Ровно сорок лет прошло с той поры, чуть не полвека. Многое изменилось. Нет уже нашего факультета промышленной теплоэнергетики в институте, который стал университетом. Да что там факультета, страны, в которой мы жили и учились, нет. А ребята, с которыми я прожил ту пятилетку, остались. Грустно только оттого, что не все.
У моих друзей по-разному, как оно всегда и бывает, сложились судьбы. Саша Хасидович предсказуемо стал успешным бизнесменом. Андрей Германсон живет в том же городе Мантурове Костромской области, из которого он когда-то приехал поступать в институт. Энергетиком Андрей не стал – ушел в лесное хозяйство. Где-то недалеко от него начальником крупной котельной трудится Андрей Мирнов, который защитил диплом год спустя, в 1987-м. Саша Романов еще в 80-х оставил научную библиотеку и вернулся в журналистику. Сейчас он пенсионер.
В январе 1995 года в Иванове в ТРЦ «Серебряный город» я случайно встретил Ленку Ванину. Она шла с парнем, которого представила как своего второго мужа. Я не понял, зачем Ленке понадобилось это уточнение, поскольку я и первого ее мужа никогда не видел и второго особенно не рассматривал. Я больше смотрел на саму Ленку. Она и раньше была симпатичной девчонкой, на мой вкус, правда, несколько худощавой, а теперь стала настоящей красавицей. Мы поболтали несколько минут и разбежались.
Женя Ефремов живет в Иванове. Федор в Минске, преподает там в университете. Иногда мы с ним переписываемся, правда, в последние годы все реже.
Серега Калакин умер в 1988 году, всего через два года после окончания института. Я приезжал к нему в больницу, но знал, что Сереге уже ничем нельзя помочь.
К Витьке судьба тоже оказалась не слишком благосклонна. После института он поехал в Электросталь трудиться в домостроительном комбинате. Сначала был мастером паросилового цеха, потом вырос до начальника цеха. У него родилась дочь Катя. И жить бы Витьке да жить, но в июле 2006 года ему отказало сердце.
Нет уже и Юры Кулешова. Он ушел из жизни 1 апреля 2020 года.
Сорок лет это почти небольшая жизнь, но события пяти студенческих лет со временем не потускнели, ведь память часто возвращает меня в те годы. Иногда мне снятся мои друзья - Витька, Серега, Юра и во сне я вижу их именно такими, какими они были тогда – молодыми и веселыми.
6.03.2026 г.
Студенты. 5 курс. Защита диплома
© Copyright: Владимир Семенов 4, 2026
Свидетельство о публикации №226030600879
Свидетельство о публикации №226030600879
Рецензии