Белокрыльник

На самом краю деревни, что липла ущербным боком к лесу, стоял дом, посеревший от времени. Словно больной старик, с годами согнувшийся в три погибели, с щербатыми брёвнами-костями, изглоданными солнцем и ветрами, поедаемый древесными короедами.. В этой старой избе стены помнили всё. Трещина над печкой тихо вздыхала о голодном годе, что забрал с собой Ульяниных и Мишкиных родителей. Тёмное пятно у порога шептало про долгую болезнь деда. А тень, что ложилась от печки к самому центру горницы, при свете лампадки, — помнила всех, кто когда-либо жил в доме.

Ульяна знала это и с уважением относилась, старательно перешагивая через неё, словно не тень это вовсе, а что-то по-родственному дорогое и близкое. Поэтому, когда вечером, оставшись одна, она увидела на бревне четвёртую тень — кроме своей, кошкиной и спящего брата Мишки — она не закричала. Тень была чужая, мужская, сгорбленная. Восседала по центру лавки, где никто не сидел.

— Дедушка? — шёпотом спросила Ульяна, леденящими пальцами сжимая край стола. — Ты ли?

Тень медленно, с хрустом, повернула голову. Но не к ней. К белобрысому спящему Мишке. И подняла руку — длинную, тонкую, с неестественно согнутыми пальцами. Тень этой руки легла Мишке на лоб, скрючившись по-паучьи, и застыла, словно слушала.

Воздух в избе стал густым и сладким, как перед грозой. Ульяна поняла: это не дед. Это кто-то старше. Кого стены помнили, но люди забыли. И оно пришло не общаться. Слишком понятным был жест костлявой руки.

— Нет, — выдохнула Ульяна, и её голос прозвучал как щелчок. — Не тронь. Уходи.

Чур не я, чур не моя,
Чур не кровь моя, не плоть моя.
Сгинь в щель, где твоя постель,
В сыру землю, в гнилую кудель — зашептала Ульяна.

Тень замерла. Потом её «голова» медленно-медленно повернулась к Ульяне. И в углу, где не могло быть света от лампадки, чётко и ясно скривился беззубый, чёрный рот. А потом тень стала уменьшаться, смарщиваться, нашла узкую щель в углу за печкой и туда заползла, словно и не было её вовсе.

Утром Ульяна побежала к старой Агафье, вековушке, за советом, много та чего знала и ведала. А сама трясётся, рассказывает про тень, про руку, что Мишку за голову трогала.

Бабка Агафья слушает, щурится, потом вдруг спрашивает:

— А кто в том доме до вас жил — ведомо?

Ульяна мнётся:

— Дед мой. Матушка с батюшкой. А до них... не знаю.

— То-то и оно, — скрипит Агафья. — Дом тот старый. Его Силантий ставил, ещё при царе. И была у него семья: жена да малый сын. Захворал парнишка, жаром горел. А Силантий слыхал, что на болоте, в самой трясине, клюква есть — перезимовавшая, кровавая, от жара первая помощь. Пошёл он за ней. Да не вернулся. Засосало болото дурака. А сын, меж тем, выздоровел. Безо всякой клюквы. Так и остался Силантий там, на болоте, с клюквой в кулаке. Всё ждёт, что за ней придут.

— Чего ж ему надо? — шепчет Ульяна.

— А кто ж его знает, душа не упокоенная, дело не исполнившая. Забрать надо клюкву, тебе и идти, раз он к дому вашему дорогу нашёл, — безжалостно говорит Агафья. — Ту самую клюкву. Она там до сих пор, на том же месте, где его трясина взяла. Раз в год, на ущербную луну, показывается. Сегодня как раз такая ночь. Пойдёшь — может, отпустит. Не пойдёшь — сам за твоим Мишкой явится. Ему компания нужна. Он по сыну своему тоскует, а сын давно в земле. Вот и тянется к чужому.

Ульяна не стала ждать. Как стемнело, отсыпала горсть земли в холщовый мешочек, надела крест нательный и пошла.

Ночь стояла чёрная, хоть глаз выколи. Только над болотом луна светит по-особому — мёртвым, холодным светом. Ульяна шла по тропинке, что сужалась и пропадала, а ноги сами находили дорогу — словно кто-то вёл её, невидимый, между кочек и чёрной воды.

Ангел мой, пойдём со мной,
Ты впереди, я за тобой.
Ты — крылами, я — пятами,
Вражьи очи — слезами.
Аминь — шепчет Ульяна и идёт.

Болото дышало. Тяжело, влажно, со всхлипом. Где-то ухала птица, отрывисто, с хрипотцой, словно болотный страж вопрошал: «Кто? Кто?» Ульяна не оборачивалась. Сжимала в руке мешочек с землёй и крест, что жёг ладонь холодным огнём.

На самой середине болота, где чёрным, завистливым оком трясина смотрела вверх, а зелёная ряска колыхалась в такт её тяжёлому дыханию, увидела Ульяна клюкву. Пузатую, кровавую, горящую в лунном свете, будто уголья, мостилась она в аккурат на бородавчатых кочках, вокруг топи. А рядом — тень. Ту самую. Сгорбленную, с длинной рукой. Силантий ждал.

Ульяна шагнула вперёд, зачерпнула горсть земли, чтобы бросить её в трясину — и в тот же миг нога её ушла вниз, в ледяную, ненасытную жижу. Она рванулась, хотела ухватиться за кочку, замолотила руками по воздуху — и выпустила крест. Тот мелькнул в лунном свете и шлёпнулся в чёрную воду без всплеска.

Земля из-под порога — упала следом.

Ульяна барахталась, хваталась за гнилые корни, но трясина тянула, тянула, сосала её в свою чёрную утробу. Она успела увидеть, как Силантиева тень, не шевелясь, смотрит на неё пустыми провалами. Или ей показалось, что в провалах тех блеснуло что-то похожее на слезу?

Земля-мать, вода-сестра,
Отпусти моё тело, отпусти мою душу,
Не держи, не души,
К свету пусти, к небу пусти.
Чур, не трясина — перина,
Не вода — слеза,
Не смерть — роса.
Аминь.

Она не помнила, как выбралась. Может, выплюнуло болото её, нехотя, но отпустило сжалившись, Очнулась она уже на краю, в мокрой одежде, без креста, без земли, без клюквы. Еле живая до дому добрела — и рухнула на лавку без памяти.

Три дня она пролежала в жару, три ночи ей снилось одно и то же: чёрная вода, и брат Мишка, идущий по тропинке прямо к трясине. Она кричала во сне, но голос тонул в болотной тишине.

А на четвёртую ночь Мишка и правда ушёл.

Проснулась Ульяна от тишины — такой густой, что уши закладывало. Кинулась к его кровати — пусто. Дверь в сени открыта, на траве следы маленьких босых ног, и ведут они прямо к лесу, к болоту.

Она побежала. Без сил, без голоса, без креста. Она бежала по той же тропинке, что и три ночи назад. Хотела закричать, но горло раздирал лишь саднящий хрип, рвущийся изнутри. А впереди, в свете луны, мелькала белая Мишкина рубашонка. И рядом с ним — тень. Сгорбленная, длиннорукая. Не вела его, нет. Просто плыла рядом, беззвучно.

Мишка подошёл к самой трясине, остановился на миг, обернулся. Поднял маленькую ручонку и помахал Ульяне. А потом потянулся к ягодам клюквы, срывая и засовывая их в рот. Жадный болотный глаз качнул ряской — и Мишка, поскользнувшись, упал в чёрную воду.

Трясина всхлипнула и приняла.

Ульяна не помнила, как добежала. Бросилась следом, туда же, в ту же жижу, руками шарила, искала, звала без голоса — и ушла в воду с головой, не вынырнула.

А через неделю, на том самом месте, где сгинули они, вырос цветок. Белый-белый, как рубашка Мишкина, с зелёным, похожим на детский кулачок, початком. Белокрыльник болотный. И тянется тот цветок вверх, словно маленький кулачок за крыло ангела хватается.

И долго ешё люд из деревни боялся ходить на то болото. А белокрыльник цвёл каждую весну — белый, горький, словно молитва, что не успели прошептать.