6. Катков и Белинский

Связи Каткова с Белинским и его друзьями стали ослабевать еще до отъезда его за границу. Причины тому были разнообразные. Во-первых, Катков был значительно моложе всех своих приятелей, и в нем много еще оставалось юной угловатости. ВВиду этого  нередко происходили личные столкновения более или менее острого характера, но симпатия к молодому талантливому Каткову брала долго верх, и ссоры кончались примирением. Гораздо серьезнее были разногласия принципиального характера. Друзья вступали на диаметрально противоположные дороги, но пока еще не успели далеко разойтись, и общение между ними было возможно.

Посещение Петербурга Катковым и встреча с Белинским до отъезда за границу оказали на последнего сильное влияние. Увлекаемый Катковым, – он стал много читать: познакомился ближе с Шекспиром, Софоклом, Вальтер-Скоттом, а разговоры с другом пробудили в его голове много новых мыслей. Впоследствии он так формулировал свои отношения к другу за это время: «Чем больше думаю, тем яснее вижу, что пребывание в Питере Каткова дало сильный толчок движению моего сознания. Личность его проскользнула по мне, не оставив следа; но его взгляды на многое, – право, мне кажется, что они мне больше дали, чем ему самому... Он много разбудил во мне, и из этого большая часть воскресла и самодеятельно переработалась во мне уже после его отъезда».

Белинский быстро прославился как литературный критик, но человек он был весьма своеобразный. В великосветском обществе ходили слухи о "неистовом Виссарионе "что наружность его самая ужасная; что это какой-то циник, бульдог, призренный Надеждиным с целью травить им своих врагов". Николай Иванович Надеждин- основатель и редактор журнала "Телескоп", который издавался в 1831-1836 гг. 

В начале 40-х гг. 19 века Белинский сблизился с начинающим тогда писателем Иваном Тургеневым, который описал его наружность так: "Известный литографический, едва ли не единственный портрет его дает о нем понятие неверное. Срисовывая его черты, художник почел за долг воспарить духом и украсить природу, и потому придал всей голове какое-то повелительно-вдохновенное выражение, какой-то военный, чуть не генеральский поворот... что вовсе не соответствовало действительности... Это был человек среднего роста, на первый взгляд довольно некрасивый и даже нескладный, худощавый, с впалой грудью и понурой головой. Одна лопатка заметно выдавалась больше другой. Всякого, даже не медика, немедленно поражали в нем все главные признаки чахотки... Лицо он имел небольшое, бледно-красноватое, нос неправильный, как бы приплюснутый, рот слегка искривленный, особенно когда раскрывался, маленькие, частые зубы; густые белокурые волосы падали клоком на белый, прекрасный, хоть и низкий лоб".

И еще об облике и характере Белинского Тургенев писал так: "Кто видел его только на улице, когда в теплом картузе, старой енотовой шубенке и стоптанных калошах, он, торопливо и неровной походкой, пробирался вдоль стен и с пугливой суровостью, свойственной нервическим людям, озирался вокруг - тот не мог составить себе верного о нем понятия, и я до некоторой степени понимаю восклицание одного провинциала, которому его указали: я только в лесу таких волков видывал, и то травленых!" Между чужими людьми, на улице, Белинский легко робел и терялся... Белинский был, что у нас редко, действительно страстный и действительно искренний человек, способный к увлечению беззаветному, но исключительно преданный правде, раздражительный, но не самолюбивый, умевший любить и ненавидеть бескорыстно. Люди, судя о нем наобум, приходили в негодование от его "наглости", возмущались его "грубостью", писали на него доносы, распространяли про него клеветы - эти люди, вероятно, удивились бы, если бы узнали, что у этого циника душа была целомудренная до стыдливости, мягкая до нежности, честная до рыцарства; что вел он жизнь чуть не монашескую, что вино не касалось его губ. В этом последнем отношении он не походил на тогдашних москвичей".

Тургенев тоже много способствовал образованию Белинского. Летом 1843 года они часто встречались на даче Белинского в Парголово. Во время своих длительных прогулок они обсуждали общечеловеческие "философские вопросы о значении жизни, об отношениях людей друг к другу, о происхождении мира, о бессмертии души". Во всех этих вопросах Тургенев был для Белинского интереснейшим собеседником, ведь он обучался немецкой философии в Берлинском университете и вышел из кружка Станкевича. Белинский же, не зная толком ни одного иностранного языка, однако умел схватывать суть той или иной философской системы и затем развивать ее, опираясь на свой талант и духовную одаренность.    

Вернувшись в Петербург в 1843 году, Катков оказался совершенно оторванным от прежнего своего кружка. До Белинского дошли вести о том, что Катков увлекся учением Шеллинга и стал горячим его сторонником. Он же как и его друзья-западники были противниками этого учения и потому их расположение к Каткову сильно охладело. Белинский тогда окончательно выработал новое прозападническое миросозерцание, сблизившее его с Герценом и Грановским. Позднее к этому течению примкнул и Тургенев. Все они были убежденны и атеистами и поклонниками Запада. В частности, это ярко проявилось в романе Тургенева "Дым".

А Катков все больше утверждался на позициях человека верующего и патриота России. Связи с «Отечественными Записками» также прекратились естественным образом, хотя первое время после возвращения из-за границы он и рассчитывал на работу у Краевского. Но главным образом Катков стал теперь хлопотать о поступлении на государственную службу. Ему обещали место в министерстве внутренних дел сначала в качестве помощника столоначальника, а потом – чиновника особых поручений. Такая перспектива улыбалась ему. «Числясь при министерстве, писал он А. Н. Попову, – я буду писать свою диссертацию. Темы я еще по сию пору окончательно не выбрал, но думаю, что остановлюсь на свойствах корней и образовательных частиц русского языка». Таким образом Катков собирался от философии перейти к славянской филологии. В этом сказалось, надо думать, влияние Я. Гримма, с которым он также познакомился за границей.