Глава 11. Рассказ Баубека о некоторых моментах из

Оглянуться я не успел, как пролетело столько лет. Однако все эти годы я жил словно не своей, а чужой жизнью. Я все время думал, что смогу, что успею всё наверстать с лихвой. Но на деле что получается — мне уже тридцать семь, а семьей, детьми до сих пор не обзавелся.
Живу я, в особенности в последние годы, с одной лишь только мыслью, как бы побольнее насолить Мансуру. Моему бывшему другу, которого я ненавижу всем своим сердцем!
Ему и только ему одному всегда везло и продолжает везти в жизни! Ему всё всегда давалось и даётся с такой невероятной лёгкостью, когда мне, почему-то, всё время приходилось и приходится во всём прикладывать неимоверные усилия, проходить порой через унижения, заискивания перед сильными мира сего, а после ещё и страдать, переживать.
Началось всё в последние годы нашей учёбы в поселковой школе в Сарайшыке, затем продолжилось во время учёбы в Атырауском университете, да и на работе то же самое происходило, когда мы вернулись в Сарайшыкский музей… а затем он раз — легко и без особого напряга — защитил диссертацию и уже меньше чем через год перевёлся в Алматы по программе для молодых ученых… разве это справедливо? Разве это справедливо, когда всё в жизни только ему одному?
Но я не останавливался на достигнутом. Я и в учёбе не отставал, в работе тоже получал призы и грамоты, кстати, диссертацию свою я защитил тоже, да и в Алматы — всеми правдами и неправдами — тоже сумел перебраться.
Но ведь так было не всегда! До этого было всё так хорошо! Между нами было всё так замечательно когда-то! Мы были с ним настоящими друзьями — не разлей вода! В любой беде подставляли друг другу верное плечо!
Вот помню наше детство. Как мы после уроков любили ездить на рыбалку. Седлали велосипеды. Он на стареньком «Уральце», доставшемся ему от старших родственников, я на новенькой, дорогой «Каме» — подарок родителей… Да, жизнь моя тогда была в полном достатке!
Но я не помню, чтобы мы с ним из-за этого конфликтовали. Не помню, чтобы он мне хоть раз завидовал в чём-то. Наоборот, он был мне как старший брат, заботился обо мне. Не давал меня в обиду никому, всегда защищал. А однажды, когда мы ещё учились в школе, вышло так, что и мне довелось вступиться за него.
Хулиганы придрались к нам и ранили Мансура ножом в живот. В панике я заорал на них, что они быстро свалили. Я тут же схватил друга на руки и отнёс его в больницу. Вправду, я тогда очень сильно испугался за него, подумал, что он может умереть от потери крови.
Пока я нес его к больнице, мир словно растворился. Я шёл и не слышал шагов. Только собственное дыхание, которое сбивалось и вырывалось в холодный воздух легким паром. Только его тяжесть в моих руках и горячая кровь, что пропитывала мою школьную рубашку. Я помню, как молился, хоть и никогда этого не делал. Просил Всевышнего, чтобы он выжил. Чтобы он не умер у меня на руках. Мне казалось, что если он умрет, то я останусь один на Земле. Тогда я еще не знал, насколько жизнь бывает жестокой и насколько одиноким может оказаться человек даже среди людей.
Мансур выжил. Ему сделали операцию и долго не разрешали вставать с койки. Я каждый день приходил к нему, хоть родители ворчали, что я запустил учебу и дела по дому. Но мне было плевать. Я сидел рядом с ним на табуретке и смотрел на его бледное лицо. Иногда он дремал, иногда разговаривал со мной, тихо, почти шепотом, а иногда просто лежал с закрытыми глазами, и я слышал его ровное дыхание. И тогда меня охватывало чувство такой теплоты, словно я нашел родного человека, которого у меня раньше никогда не было, ведь рос я почти один, среди взрослых, которые были заняты только собой.
Когда Мансур поправился, окреп и вернулся в школу, наша дружба стала ещё крепче. Мне казалось, что так будет теперь всегда. Ведь не зря говорят, что дружба крепнет в тяжёлых испытаниях. Но, по всей видимости, я ошибался. Сама жизнь знала больше, и где то в ее глубине уже зрели перемены, которые тихо подбирались ко мне.
Все изменилось позже, хотя тогда я ничего не замечал. Сначала казалось, что все как раньше. Мы по-прежнему ездили на рыбалку после уроков, по-прежнему спорили о мелочах. Иногда он заходил ко мне в гости, и мы часами сидели на кухне, пили чай, разговаривали. Я помню, как наш поселок окутывал вечерний туман, и свет фонарей размывался в нем. Мы сидели и болтали обо всем. О школе, о будущем, о том, кем станем. Все было так просто, так по подростковому честно.
Потом наступил тот первый осенний день, когда после летних каникул в класс вошла наша одноклассница Асем. Она училась с нами с первого класса. Но в тот день она была другой: за лето настолько сильно изменилась, из неказистой девочки превратилась в прекрасную девушку.
Я помню этот момент так ясно, словно всё это было вчера. Она вошла в кабинет, и свет из окна упал на ее лицо. Мне показалось, что она словно светилась изнутри. И в тот миг у меня буквально перехватило дыхание. Правда, я еще не умел тогда разбираться в своих чувствах, но, думаю, сразу понял, что в моей жизни произошло что то необратимое. Она была словно первый весенний ветерок после долгой зимы. Ее голос звучал мягко, а взгляд был таким светлым, что по спине пробежала благостная дрожь.
И в этот же момент я почувствовал, как судьба легонько толкнула меня вбок, сдвинула меня с дороги на рядом идущую тропу, по которой мне суждено было теперь плестись следом за ними.
С начала того года Асем тянулась к Мансуру. Он говорил так, будто каждое слово имело для неё значение. Он умел слушать, умел шутить, умел быть рядом так, как нужно. Я стоял рядом и видел, как она смотрит на него, как улыбается ему, как ее глаза разгораются, когда он шутит. И все, что я хотел сказать, застревало у меня внутри. Я хотел привлечь ее внимание. Хотел показать себя с лучшей стороны. Но чем больше я пытался, тем сильнее ощущал себя лишь тенью рядом с ними.
Каждый вечер, когда я возвращался домой, в груди копилась тяжесть. Я вспоминал, как когда-то мы вдвоем с Мансуром ездили на велосипедах по степным дорогам, а теперь между нами росла пропасть. Я наблюдал, как он подходит к ней, как она отвечает ему улыбкой, как они смеются вместе. И ощущал, что постепенно исчезаю из их жизни. Но я не мог уйти. Я цеплялся за каждую мелочь, за каждое слово, за каждый взгляд.
После школы мы все поступили в один университет. Я сделал это только ради того, чтобы быть ближе к ним. Мне говорили, что нужно развиваться, что нужно выбрать достойную профессию, которая в будущем кормила бы меня и мою семью. Родители прочили мне карьеру финансиста, чтобы я стал банкиром, умел управлять деньгами. Но я шёл по тропе за своим другом, я шёл за Асем. Однако, идя за ними, в глубине души я понимал, что все это только для того, чтобы не отстать от него и не потерять ее окончательно.
Годы в университете стали для меня пыткой. Я старался учиться лучше, чем он. С головой уходил в зубрёжку, в учебники, в лабораторные работы, в научные статьи. Я хотел быть первым хотя бы в чём-то. Но сколько бы я ни старался, на любой кафедре, на любой практической работе все равно говорили о нем. О его способностях, его целеустремлённости, его упорстве, его таланте. Меня это сводило с ума. Я возвращался в общежитие и долго сидел в темноте, глядя в окно на ночные огни. Я говорил себе, что нужно терпеть, что однажды он оступится, а я сумею вырваться вперед. Но этого не происходило.
Он всегда был впереди. И во всем.
Асем тем временем стала для него в буквальном смысле воздухом. Она была рядом с ним всегда. Ее забота, ее нежность, ее внимание были настолько неподдельными, что я иногда закрывал глаза и представлял, будто это она смотрит так на меня. Я видел их вместе и страдал так сильно, что не мог дышать. Мне казалось, что внутри меня образовалась пустота, которую невозможно ничем заполнить.
Однако, когда мы окончили университет, я надеялся, что отныне жизнь разведет нас. Я устал так жить! Можно сказать, что я уже смирился с тем, что они вместе. Думал, что мы теперь пойдем разными дорогами. Но судьба рассмеялась мне прямо в лицо и принялась испытывать меня по-иному.
А может быть, где-то в глубине души я не отпускал всё это, продолжал надеяться на что-то и ждать, сохраняя это чувство глубоко внутри, и даже сам перестал понимать это?
По окончании учёбы в университете они оба вернулись в поселок, работать в государственном историко-культурном музее-заповеднике «Сарайшык», ну и я тоже оказался там. Не ходить же мне без работы! А года через три мы втроем уже работали в Атырау в областном историко-краеведческом музее. Мне тогда многие говорили (наверняка им тоже!), включая моих родителей, что большая удача свалилась мне на голову, что чуть ли не сама фортуна улыбнулась мне, что я перешёл работать в город. Расту прямо на глазах! Но я знал, что это была не улыбка судьбы. Это была её ехидная насмешка надо мной, издевательство сплошное — куда шли они, туда судьба толкала и меня!
От краеведческого музея нас часто отправляли в археологические экспедиции. Я находился рядом с ними в поездках. Мы бродили по раскопкам, по степям, по бескрайним долам. Мы жили в палатках под бесконечно звездным небом. И каждый вечер, когда мы сидели у костра, я видел, как Асем смотрит на него. Ее глаза теплели. Ее улыбка становилась мягче. В такие моменты у меня внутри все сжималось.
Но тут во мне вновь заиграла гордость. Я продолжил бороться. Захотел хотя бы в науке добиться того, чего добивался он. Хотел доказать себе, что не уступаю ему. Я копал глубже на раскопках, изучал дольше, читал больше. Находил артефакты, которые казались столь блестящими, что у меня захватывало дух. Но публикации снова уходили к нему, как к старосте группы. Слава снова доставалась ему. Даже мои находки иногда представляли как его заслуги. Я слушал овации в его адрес и улыбался сквозь боль, от которой хотелось выть.
Со временем во мне рождалось чувство, которое я долго боялся назвать. Это была ненависть. Она росла, как черная тень, становилась все плотнее и холоднее. Я старался подавлять ее, стыдился ее, но она проникала в каждую мою мысль, в каждую клетку моего организма. Мне казалось, что она вытесняет все человеческое изнутри.
Когда они поженились, я думал, что эта боль достигла предела, что дальше уже невозможно. Но я ошибался. Крайняя точка боли оказалась впереди.
Смерть Асем!
Та авария на Кордайском перевале. Новость, услышанная мною в тот роковой день, разрывала меня на части. Я не знал, как реагировать. Все вокруг стонало, кричало, плакало, а я будто оказался в пустоте. Я не мог радоваться и не мог плакать — словно внутри меня замерло всё. Меня охватило чувство, которое невозможно описать. Мне казалось, что внутри меня что-то оборвалось окончательно. И вместе с этим оборвалась последняя нить, связывавшая меня с прежней жизнью.
Я смотрел на Мансура после похорон. Он был раздавлен. Он был пуст. И внутри меня зародилась мысль, которая пугает меня до сих пор. Я подумал, что так ему и надо. Он потерял самое дорогое. И я сказал себе, что справедливость наконец наступила. Я шептал это ночью, закрыв лицо руками. Я повторял это снова и снова, но слова эти разъедали мою душу.
Так я дошел до того состояния, в котором и живу последние пару лет, когда стал способным только на злость и желание мстить. Я делал мелкие пакости на работе, стремился поставить ему подножку в любой мелочи. Я мечтал ночами, чтобы с ним случилась беда. Я ловил себя на мысли, что, если бы не законы, не страх и не моя собственная слабость, я бы смог причинить ему вред собственными руками.
И все же, несмотря на все это, в глубине сознания я нашёл ответ, откуда на самом деле пошли все перекосы, все неудачи, весь этот перекошенный круг судьбы.
А всё началось тогда, когда мы были детьми! Когда мы нашли ту треклятую золотую лодку!
С того момента, когда мы ступили в нее и почувствовали, как время раздвигается перед нами, как будто от нас отходит сама реальность. Когда мы впервые увидели прошлое, когда мы попали в средневековый Сарайджук. Когда мы поняли, что наш маленький мир гораздо сложнее, чем мы думали. Тогда, на самой заре нашей жизни, произошло что-то, что изменило баланс между нами. Что-то, что привело к тому, что один из нас получил больше, чем другой.
Теперь я понимаю, что с того самого дня его судьба словно получила благословение. А моя словно была сдвинута в сторону. Тогда я этого не замечал. Но теперь, вспоминая все эти детали, я начинаю понимать и соглашаться с тем, что настоящие следы перемен появляются задолго до того, как мы способны их увидеть.
Наверное, мой рассказ похож на попытку оправдать свои поступки. Возможно, и на то, что я пытаюсь тем самым вызвать жалость к себе. Пускай! Ведь я сам себя давно не щажу. Но я рассказываю это потому, что больше не могу держать это всё в себе. Вся эта история была для меня невыносимым грузом многие годы. И если в этой жизни и была у меня хоть какая-то тайна, которую можно назвать самой страшной, то это именно она.
Я слишком долго не хотел признавать, что зависть съела меня изнутри. Что она стала надо мной хозяином. Что она диктовала мне мой каждый шаг. А сам я стал тем, кем никогда не хотел и не мечтал быть.
И если вы спросите меня, чего я хотел добиться, используя этот серебряный дирхем… серебряный амулет, то я сам уже не знаю для чего. Моё стремление к справедливости или желание уничтожить того, кто был мне когда-то ближе всех?
Но, знайте, я всё же не раскаиваюсь!
Я рассказываю вам об этом, потому что понимаю, что назад дороги уже нет! И пусть тогда всё высказанное мною сейчас хотя бы хоть немножечко осветит ту тьму, в которую я сам себя загнал когда-то давно и продолжаю идти в ней…