Бобёр, который хотел стать счастливым

Бобёр с самого детства был правильным. Не занудным, не таким, чтобы лезть с советами и бить себя лапой в грудь, просто правильным. Он рано понял, что плотина сама себя не построит, семья сама себя не накормит, а родителям иногда нужно не «спасибо», а просто чтобы кто то поднёс прутик, не ломая им спины. Он строил. Строил без жалоб, без пафоса, с любовью. Сначала для мамы и папы, потом для своей бобрихи, потом — для бобрят, которые выныривали из воды один за другим и всегда были голодны, мокры и куда то спешили.
Он строил не только для себя. Когда у друзей случался весенний потоп или кто то в панике терял берег, Бобёр приходил, мерил уровень воды, таскал брёвна, укреплял берега. Его не нужно было звать — он знал. Потому что забота у него была не в голове, а в лапах.
Шли годы, бобрята подросли, один уплыл к тёплым источникам, другой решил уйти в философию и сидел на камне у ручья, глядя на течение. Бобриха занялась гончарным делом и больше не нуждалась в плотинах. А Бобёр вдруг обнаружил, что у него свободны обе лапы, никто не зовёт, никто не тонет, и даже плотина держится на удивление крепко. Он растерялся.
Сначала он пытался найти, кому ещё можно помочь. Нёс прутики туда, где не просили. Спрашивал, не нужно ли кого-нибудь подлатать. Но река была тиха, и в мире, на удивление, всё было вполне прилично.
Тогда он решил, что настало время для себя. Он построил свою первую за жизнь маленькую плотинку — не стратегическую, не защитную, а уютную, с лежанкой, с местом под хвост и даже с крохотным водопадом, который приятно шуршал по вечерам. Он ел, что хотел, пил, когда хотел, спал до рассвета и вставал, когда солнце уже было тёплым.
Сначала было хорошо. Даже очень. А потом стало тихо. Потом — пусто. А потом — тоскливо. Он смотрел на идеальную гладь воды и ловил себя на том, что даже дождь был бы интереснее. Или капризный бобрёнок. Или протекающий угол. Или хоть кто нибудь, кому нужен он.
Он тихо ныл себе под нос, пока однажды не появился Ворон. Старый друг, весёлый хулиган и мастер собирать гнёзда из всего подряд — от лозы до чужих недомолвок. Бобёр иногда готовил для него тонкие, прямые прутики — такие, какие хорошо ложатся в основание. Ворон прилетал, забирал, шуточно ворчал и улетал. Но в этот раз он не улетел.
— Ты чего такой притихший, шеф плотинного фронта? — уселся он рядом.
— Да вот… — вздохнул Бобёр. — Всю жизнь строил для других, думал — устану. Устал. Начал жить для себя — думал, будет счастье. А внутри — как после половодья: вроде всё есть, а на душе — пусто.
Ворон молчал. Он вообще не любил спешить с ответами. Он выдернул из крыла перо, повертел, воткнул обратно и только потом сказал:
— Нас учат быть полезными. Заботиться. Быть нужными, быть любящими. И мы в это играем всерьёз, до изнеможения. Потом устаём. Хотим жить для себя. Прислушиваться к себе. Баловать себя, беречь, не расплескаться.
— И это тоже надоедает, — кивнул Бобёр.
— Ага. Потому что крайности — они такие. Сначала пьёшь только за других, потом только за себя. А потом сидишь и понимаешь — пить то хочется, а вкуса нет. Баланс, друг мой. Вот что по-настоящему даёт нам воздух. Не «я нужен», и не «я себе важен», а когда и то, и то держится в равновесии. Когда есть, о ком заботиться, но ты при этом не пропадаешь. Когда любишь и не теряешь себя. Когда нужен, но не растворён.
Бобёр посмотрел на свой уютный водопад, на гладь воды, на одинокую лодочку из коры, что дрейфовала у берега, и вдруг понял, что в словах Ворона есть что-то большее, чем просто перья. Там был смысл. И свобода. И чуть-чуть грусти, которой не страшно.
Они посидели ещё немного. Ворон забрал прутики, поклевал моховинку, хлопнул крылом и улетел. А Бобёр остался — не грустный, не весёлый, просто в каком-то правильном состоянии. Он подумал, что завтра подумает, кому отнести пару веточек. Но сегодня ещё полежит у водопада. Не чтобы убежать от себя. А чтобы себя немного догнать.
Мораль:
Баланс — не слово из книги и не лозунг на холодильнике. Это ощущение, что ты не перегибаешь ни в одну сторону, что в тебе есть место и для других, и для себя. И только тогда появляется лёгкость. А с ней можно и жить, и плыть, и идти.