Как островитяне Чудо Заморское из беды выручали

 
                Пролог. "Амбула пре".


   Кому  везёт, тому везёт сразу и во всём; тем, кому посчастливилось поселиться, в своё время, на островах нашей планеты, заполучив в своё время  море, пляжи,  кокосы и бананы, тому заодно повезло и избавиться от тяжёлой работы, конфликтов, забот, и войн; этакие вот недушеполезные занятия и развлечения издревле предоставлены суетливым и заполошным  жителям континентов.
   
   Основной вопрос, перманентно занимающий  островитян, звучит так: зачем? Зачем напрягаться и посвящать себя чему-то иному, чем реминисценциям под пальмами или вечернему предзакатному регги? Крокодил ловится регулярно, кокоса тоже, хвала Всевышнему, за последнее время  меньше не стало; немножко скучновато, но всегда можно поразвлечься -  допустим, сменить зелёную гавайку на красную, коралловые бусы на гранатовые, а "Мартини Бьянко" - на ямайский ром.

    В условиях безмятежности и  благоприятного морского климата душа, разум и чувства островитянина на определённом возрастном этапе достигают особого уровня просветления и спокойствия, где нет "ни печали, и ни воздыхания", и  ничто уже шибко не радует, не волнует  и не трогает.
   Впечатляет разве только прибавление нулей на банковском  счёте двадцать пятого числа каждого месяца (aka “день авиации”), или его же собственные глаза, точнее, те, какими они были  полста лет назад,  а теперь умоляюще устремлённые в упор: "Дедушка...на ручки?!". 

    Впрочем, едва слышимые, на гране ощущений, нотки неожиданности, снисходящие к нам, в "мир подлунный" по незримым ступеням и струнам мироздания, словно камушки, брошенные в прудик беззаботной рукой ребёнка, нет-нет, да иногда пускают рябь и  круги по глади океана, не зря прозываемого "спокойным".

    Южная часть острова вас встретит сенью пальм, золотом бескрайних песков и умиротворённостью тёмно-зелёных, бутылочного цвета волн, населённых  чудесными и милыми обитателями, то выныривающими, то исчезающими в хитросплетениях коралловых рифов; под переливы регги вы  будете  потягивать "Мартини", ощущая кожей покалывания солнечных бликов, бальзам эфирных дуновений бриза, и призывные взгляды темнокожих див…

  …а на следующий день, случись вам управлять летательным аппаратом тяжелее воздуха, вы, чувствуя себя даже не песчинкой, а пылью во власти необузданной ярости стихии, с тоской будете рассматривать через боковую форточку (да-да, внимательный читатель, именно так, через форточку) приближающиеся огни земли, гадая - как бы вам туда умоститься, и нужно ли вообще стараться это делать; ваш, охваченный ураганом  аппарат, будет плавно (а, скорее всего - не очень плавно)  двигаться по какой угодно, кроме той, единственно верной и нужной вам траектории.

    Наблюдая еле различимую сквозь хлещущие потоки воды землю, стараясь наугад нащупать выключатели стеклоочистителей, вы будете тихим незлым словом вспоминать тех, кто умудрился установить эти самые ручки в самый неудобный для доступа уголок...впрочем, приспособления сии вам шибко-то и не будут нужны: включая их на "максимум", или выключая вообще, вы не почувствуете каких-либо существенных изменений.

    В который уже раз  вы удивитесь внезапной, абсолютно  противоречащей заданным условиям, нежности и мягкости  встречи аэроплана с землёй; за этот короткий миг вы вспомните, что слышали  про какое-то там "мастерство", которое, якобы, "не пропьёшь", и подумаете, что "случайно, с  перепугу вышло" -  более уместное объяснение такого вот исхода полёта (хотя он ещё не закончен и теперь надо ещё, сдерживая дрожь в коленках, как-то постараться найти среди потоков дождя затерянный  "странный полустанок для воздушных  пассажиров…"(светлой памяти Визбора Юрия Иосифовича). 
 


   Далёкие северные склоны острова это - шелест лыжни, вихри резонирующих в  глубине шлема морозных струй ветра, адреналин на губах и восхищенные взгляды, обращённые на вас, когда вы, высокий и (возможно, когда-то) стройный, летите вниз, в голубую, распахивающуюся вам навстречу долину, едва успевая отрабатывать повороты ударом палок и считывать через поляроиды фильтров всё новые и новые сюрпризы изгибов трассы...

   ...а на следующий день вы сидите, заваленный инструкциями и руководствами, в тесной кабине аэроплана, едва успевая отвечать на телефонные звонки и позывные радио, тоскливо разглядывая громадные мокрые сугробы вокруг, гадая - как теперь из всего этого выгребать, и пытаясь понять самому (а, заодно, объяснить всем причастным) почему старинная песенка: "Одна снежинка - ещё не снег, ещё не снег...", та, что на потеху окружающим, вы ещё недавно пытались перевести на местный язык, не может считаться не только официальным прогнозом погоды, но и вообще - каким-любо серьезным руководством к действию...

  ...или - уже, позже, сидя после смены в автобусе, наблюдая по телевизору не совсем удачное выступление ваших  коллег, снова занимаетесь литературным переводом, но, на этот раз - русской народной присказки "пошли клочки по закоулочкам"; ваши коллеги, грустно сидящие  в своём, криво зарывшемся  в сугробы аэроплане, заснятом безжалостными объективами местных новостных агентств, не оценили бы вашего остроумия...

   И это была присказка, преамбула (предварительная, так сказать, амбулатория...подожди,...сказка (амбула, амбулатория, то бишь) будет впереди!





                Амбула.


 
     Как яхту назовёшь, так она и поплывёт; с какой ноги встанешь, такой и день задастся: истошный вой лесного дальневосточного, разрывая  предрассветные сумерки, совпал с телефонной трелью. 
    В голове две мысли. Первая: неужели проспал? Вторая: надо бы сменить звонок будильника, поставить что-нибудь поспокойнее; кошачьи вопли с утра - верный путь к инфаркту. Оказалось - и не проспал, и инфаркт, на этот раз, вроде, миновал: просто контора, тщательно проанализировав погодные условия, решила озаботиться моими удобствами и безопасностью (вот же  благодетели, лучше бы поспать дали лишних полчасика):
 
   - Командир, у нас сегодня с утра сильный снегопад, мы решили, что вам лучше на рейс поехать на такси,  давайте  вызовем?          

    Собрав все силы, чтоб не выругаться (бесполезно, всё равно же не понимают) пытаюсь острить:

  - Сколько метров снега с утра нападало?

   По замешательству, невнятному бормотанию, кряхтению и сопению на заднем плане понимаю, что такая точность измерения конторе недоступна; добавив вдогонку, что, мол, когда будет метра два, тогда и вызывайте таксомотор, а пока - извольте, так обойдусь, хватаю  портфель и ключи от авто, выскакиваю на стоянку.
   По дороге в аэропорт отмечаю, что снежок, на самом деле, выпал и послужил причиной нескольких аварий. И в каждой главными фигурантами явились, ожидаемо...автомобили такси...

   Ну а дальше, всё пошло-поехало, и прошёл весь тот разухабистый денёк абсолютно так, как, наверное, и был, кем-то Сверху и задуман: хоть без регги, лыж, "Мартини" и темнокожих красавиц, зато с ливнями, грозами, снегопадами...задержками... опаздывающими пассажирами...потерянным багажом...сугробами...боковыми ветрами...выматывающими душу болтанками и прочей веселухой. 

   Камнепадов,  оползней и вулканической активности (врать не стану) в тот раз не было.

   И вот, после исполнения  таких  вот энергических телодвижений (как могли бы выразиться доктора Платен, Мюллер или какие другие великие учителя позапрошлого века), стою я, бедный, снова в конторе, и, пытаясь проанализировать рабочую смену а, заодно отыскать запропастившийся куда-то ключ от машины, подбадриваю себя мыслью о том, что исправный самолёт и живые пассажиры - это лучшая награда любому  воздухоплавателю.

   И желаний-то совсем чуток: добраться поскорее до дома, содрать отвратительно мокрую, проадреналиненную рубашку, бывшую ещё с утра относительно белой, закинуть на язву что-нибудь посущественнее водички и кофе с финиками, на которых кое-как протянул весь день (полковник Лоуренс, блин, Аравийский), и, изо всей силы ударившись головой об подушку, забыться тяжёлым, нездоровым сном, потому что, как сказал другой поэт: "Завтра снова для капризных паразитов, мне, спозаранку, будь я проклятый, вставать...".

   Ключ нашёлся в кармане рядом с телефоном, а вот телефон мне сразу показался каким-то подозрительно тяжёлым; хоть это, по законам физики, невозможно, но, под  бременем и тяжестью новостей, в весе он, похоже, таки, прибавил; один лишь взгляд на экран моментально отключил все мыслительные процессы, оставив в голове только одно:"Виски-танго-фокстрот".

   ("WTF",  "What is the #@ck?" - общепринятое в среде всех ходящих по водам (и под ними ), летающих и прочих радио-оперирующих; на русский язык можно перевести примерно как: "ну что ещё на мою бедную голову?" (прим. авт.)

   Оказалось - совсем немного. Совсем немного мне на сегодня оставалось ещё сделать: всего лишь - ни много и ни мало, а вот спасти Чудо Заморское, Гения чистой красоты, Виденье мимолётное, что должно (точнее - должна была) вечером, завершая свой культурно-образовательный вояж, и, помахивая заплаканным платочком, приступить к возвращению на свою далёкую родину и, следовательно, покинуть наши гостеприимные острова...но...не сложилось...

  А надо заметить, что времена тогда наставали  крутёхонькие. Мало того, что новый, наводящий ужас мор закружился над миром, выбирая себе всё новые и новые жертвы, так ещё и  пустоглазая нежить зашевелилась в своих подземельях, простирая над миром неосязаемые, поражающие разум и чувства людей, всепроникающие щупальца;  поле деятельности по спасению мира открывалось широчайшее.

   Музыкальная тишина и покой лифтов, плавность хода эскалаторов, мраморные просторы переходов из конторы в пассажирский терминал кое-как угомонили  подскочившее, было, давление и позволили, насколько возможно, собрать и проанализировать разбросанные по кусочкам сообщений обрывки информации; полученный экстракт не внушил оптимизма: гостюшку нашу не только сняли с рейса из-за какого-то неправильного документа, она к тому же ещё и умудрилась "просохатить" своё удостоверение личности. Следующие рейсы отменены примерно на полгода, из отеля её выписали, деньги, закономерно потраченные на подарки многочисленной родне, кончились перед отьездом. Такая вот унылая и многообещающая вводная.
 
   Счёт первого раунда не в мою пользу; хорошая новость только одна - группа поддержки, во главе с моей лучшей половинкой, предупреждена и готова действовать. В качестве первой реакции на произошедшее -  мне "котлетки и "двести  с устатку", а  "бедному ребёнку" -  те же котлетки и кроватка. На первый момент - вполне достаточно и нивелирует тоску и грусть, накатившую, было, в предвкушении предстоящих  моционов по присутствиям  острова. Искушённому  читателю стоит понимать - моционы такие показаны только людям со стальной волей и железным характером. Справлялся, говорят, только Рихард Зорге. Да и тот - недолго. Светлая ему память и воинские почести.

     Скользнувшие в разные стороны хрустальные створки лифта распахнули предо мною вечернее безлюдье пассажирской зоны и, в центре сего безлюдья - картину, что могли бы создать совместно Тилль Линдерманн (если бы его, по какой-то причине, вдруг "отпустило") и великий художник Иванов, автор того, самого величественного полотна Третьяковки.
 
   Наверное, именно кем-то, вроде спасителя мира, достойного кисти Иванова, я и отобразился в обращённых ко мне взорах действующих лиц. Воцарилась тишина. Не хватало только команды "Мотор!". Сценарист (если он и был) явно постарался на славу. В круге света - громадная багажная тележка, заваленная чемоданами, смешными кулями и пакетами с "подарунками" (как говорят в тех краях, откуда приехала и куда пыталась сегодня вернуться наша матрёшка). Она сама, горделиво восседающая  на тех кулях. Вокруг, словно бригада троллей-рудокопов Линдерманна - рой  аборигенов,  облачённых, как тут и принято, в новенькие костюмчики, аксельбанты, фуражечки, портупеи, каски и жилетики. Костюмер, в погоне за реализмом, не поскупился:   карманы жилеток и костюмов доверху набиты разноцветными ручками, блокнотиками и фломастерами.

    Дальнейшая картина - почти по сценарию Такеши Китано. Количество униформенных аборигенов растёт в геометрической прогрессии, они бросают свою Всевятительницу и, излучая радость и надежду, устремляются ко мне, что-то декламируя на ходу; мне удаётся  разобрать:"Это твоё? Правда, твоё? Если так - забери это, избавь нас от сей тяжкой ноши; мы понятия не имеем, что с ней делать".

    Столько радости и облегчения на лицах людей я не видел ни до- ,  ни-  после. Мне не раз приходилось спасать мир, и мир, конечно, никогда об этом не узнает и я, скорее всего, не получу награды в этой жизни, но тут я, на самом деле, возгордился, почувствовав себя если уж не главным явлением полотна Иванова, то, по крайней мере -  отважным Чипом и Дейлом в одном лице.

    Местные с неописуемым облегчением и радостью машут нам вослед; увожу бедолажку туда, откуда и появился. Отматываем в обратную сторону - эскалаторы, лифты...переходы...паркинг...шлагбаум... старый еврей Харман Кардон угощает нас глупой, но вполне подходящей случаю  развесёлой песенкой про котят "Теперь ты мой хозяин, давай, корми меня..."...непрерывные звонки от группы поддержки...виадук...россыпь огней города...гостью слегка лихорадит, мне весело. Я ещё ни разу не вытаскивал людей из такой ситуации; она, явно, как, наверное и большинство, в такое не попадала.

    Кто она была? Не более, чем забавная странница, посланник внешнего мира, одна из нового и незнакомого племени современных вагантов, что иногда, движимые неутолимой жаждой наук, и учений, посещают нас тут, на краю земли. Инопланетянка из чужих пространств и времён. Гражданка и часть давно покинутого нами и забытого расхристанно-разнузданного  европейского декаданса, совершенно не вписывающаяся в наше представление о нём.

   Её мало занимали, а то и отвращали “лукавства мира сего”; наверное, это промыслительно, но ведь и повстречались  мы с ней впервые  в  "том единственном доме, где с куполом синим не властно соперничать небо...", куда, наверное, "завершая круг", приходят многие из нас. Куда, в своё время, меня приносила бабушка, и куда, чувствуя себя из-за внутренних неразрешимых противоречий,  немножечко обманщиком, теперь уже и я приношу новых, пока ещё смотрящих на меня снизу, совсем маленьких людей.

   У неё был удивительный голос, а, в особенности - смех; слушая его я не мог сдержать невольной счастливой улыбки. Кто-то говорит, что это -  особый климат и солнышко, кто-то - море и просторы, скорее всего - это всего лишь маленький слиток золота, что передают  мамы деткам там, откуда она приехала; её смех, звонкий, заливистый и мелодичный, словно трели жаворонков над куполом храма, напоминал мне  молодость, часть которой, признаюсь, я  довольно-то таки бездарно, провёл в её краях.

   С ней было спокойно, мило и весело. Дни мы проводили в суете казённостей,  коридорах присутственных мест,  в бесконечностях "гумаг",  бланков ,  форм, заявлений и обращений. В поисках её пути домой.  Вечерами,  предоставленные сами себе,  мы внимали  рассказам нашей Жар-Птицы  о далёких и позабытых заморских землях, каких-то невероятных и непонятных нам событиях,  "новинах" их, а  заодно,  и нашей - цивилизации. 
    Внизу, у согревающей нас печки, всё было просто, легко и покойно, а вот в  немыслимых  верхах, там, где, говорят, на вершинах одиноко и дуют злые ветры,   наоборот - всё очень сложно и непредсказуемо.  Под неспешной вязью её повествований  иногда скользил горький вопрос:"Зачем вы так с нами? Мы же, вроде, братики...совсем недавно..были...".


     Я отмахивался.

  Я отсылал её с такими вопросами к её же собственной родне, которая (и я знал это точно) почему-то чувствуя себя обиженной и угнетенной, этих “братиков” и пригласила, обещая встретить с цветами.  Я ведь и сам, совсем незадолго до этого  уговаривал эту её родню идти своей дорогой и не впутывать нас "во всё это", сам тогда толком не понимая, что они подразумевали, обещая мне "начать  тут такое!"  Гостья возражала; ей, как она утверждала, не было ничего известно о существовании и настроениях таких вот родственников.

    Но было известно мне, и этого достаточно.

    Впрочем, как они мне сами говорили "ты тут не живёшь, вот и не лезь со своими суждениями". Я и не лезу.


    Мы вспоминали  старое и обсуждали новое, постоянно перескакивая с темы на тему; у нас было много о чём поговорить и что вспомнить.  Мы то расспрашивали её  про их героев и за что им  слава, то, вдруг, к месту и не к месту вспоминали детские фильмы и книжки про индейцев.

   Как-то раз. однажды, я, вспомнив где-то прочитанное, сравнил знаменитые  причёски индейцев - длинные пряди волос, выкрашенные  в яркие цвета и бросающие вызов бледнолицым, желающим снять скальп и отчитаться в фактории; это ведь был посыл врагу:"Вот, он я, перед тобой...бери меня...если можешь..." с обычаями  её  прапрадедов. Они ведь, кроме того, что тоже наводили в своё время  ужас на врагов (турецких  султанов и прочих), они ведь и стриглись примерно, и с таким же смыслом, как индейцы...вот только почему-то  названия их знаменитых локонов, что должны были внушать врагам страх, наоборот, по какой-то злобной иронии словообразования, приобрели со временем насмешливый оттенок; она просила не употреблять такие слова и не называть их так.

    Просила, значит не буду, хотя, как по мне, так этим обычаем, наоборот, можно и нужно гордиться.





     Как это часто бывает, особенно в наших краях - всё решилось, и разрешилось, и всё оказалось не так уж и страшно и гораздо проще, чем ожидалось. 
     Документы  - выправлены, чемоданы -  собраны; сверху на её кули по-хозяйски улёгся тот самый поролоновый лесной  дальневосточный, с чьего боевого клича и началось моё  повествование. Он утешал её всю эту недельку у нашей печки; не разлучать же их. И снова -  заплаканный платочек, но теперь уже через муть иллюминатора...и всё. И все ( включая аборигенов) облегчённо вздыхают.
 
  Её аэроплан медленно растворяется в белёсой дали, там, где уже не разберешь - то ли небо, то ли вода…

  Вот, собственно, и конец истории.  Очень мило, она позвонила нам, как обещала, по прилёту.  Её "человек", как говорят в тех краях, посетовал, что она, "к сожалению", "переняла наш говор",  и что теперь от неё "пахнет, как от "этих сеструх и братанов".

   Я не в претензии. Я ему верю и понимаю. Человеку, в принципе, свойственно перенимать манеру разговора собеседника: мои родные, друзья и знакомые никак не могут избавиться от лающего, обрывистого говора коренных жителей, людей, в сущности, мягких и добрых. 

  Часто, в разговоре со мной, те же аборигены моментально расстаются со своим  ужасным, подхваченным невесть как и у кого техасским реднековским акцентом и начинают копировать мою, тщательно выученную, классическую, британскую “шваа”; это  вселяет в меня немножко тщеславия и тихой гордости. Надо же как-то развлекаться.

    Но не в этом дело. "Человеку" же не надо было ждать, пока она "заразится"; он  с самого начала истории мог сказать "Нечего тебе там, там у них делать, уходи немедленно от этих злочинцев, от которых только беды". Конечно, ей можно было пожить где-нибудь под лавочкой в аэровокзале или с бомжиками у "севен-элевен". Ничего такого её "человек" не сказал, и я промолчу.

    Слишком много раз, и безответно,  я спасал этот мир, и слишком много меня били, чтоб обращать внимания на такие мелочи.





                Эпилог:

    Мы и сейчас иногда общаемся на просторах всемирной паутины, я вижу её, их город, родных, подрастающую  дочку. Я просил её не пускать "человека" туда, куда, откуда он недавно пришёл и куда, возможно, снова рвётся.  У него есть дела поважнее, а любая встреча с моими близкими, которые тоже сейчас где-то в его краях, никому ничего хорошего не сулит.

   Пусть встреча произойдёт потом; может быть наши дети и внуки встретятся и найдут друг друга. И обнимутся снова. Как браться. А, может быть - и нет.

  Всё будет зависеть от пустоглазой нежити, простирающей над миром свои незримые щупальца и нашей готовности ей подчиниться и услужить.




                Послесловие:

  А мне тут "завтра  снова, для капризных паразитов, спозаранку, будь я проклятый, вставать". Покойся с миром, Вилли, ты был близок был истине! Впрочем, никакие они не капризные, и не паразиты, а, наоборот - милые и добрые трудяжки. И проклинать никого не надо.

  А вот "спозаранку" - это верно.

И кофе с финиками в сумку - по заветам полковника Лоуренса.