Простые истории

Читать я научилась довольно поздно. Где – то перед Новым годом, в декабре исполнилось восемь лет. В школьном коридоре висела азбука на стене. А так как сидела на скамейке во время перемен напротив азбуки, то смотрела на нее. У меня была книга « Зимовье зверей».
 И обнаружила однажды, что буквы, что висели на стене, в рамочке, сливаются в слова.
 Помню это удивление, только не понимала переноса слов. И пошли книги, что брала в библиотеке местной.
 А в раннем детстве мама читала нам сказки. Это ожидание чуда помню. Начало сказок состояло из слов « Жили, были…» Буква «Ж» была изукрашена завитушками. Я каждый раз смотрела на нее в замирании. И шли темный лес, калиновый мост, головы дракона, что вновь возрождались. Мама читала, а я уносилась в далекие сказочные края. Те, зачитанные страницы сказок ушли вместе с детством.
 А потом сама научилась читать и писать тоже.

И встанет радуга над лесом

  Мокрый май. Почти каждый день идёт лёгкий ненавязчивый дождь.  Сеет, мягко шлёпает по лужам, моет, чистит город, выносит груды песка с горы. Вечером над городом встала радуга, упираясь в мощную стену темно- зеленых  кедров. Я отряхнула старенький зонтик в подъезде. Дети учили немецкий - у них идут последние зачёты. Весело стучала машинка. Это старший сын за зиму набил руки, постоянно работая на ней.
 «Мама, как быстро дни бегут, у нас уже скоро экзамены", - он смотрит на меня - удивлённо приподнимаются прямые упрямые брови. "Мама, а жизнь быстро проходит?" "Жизнь?"
   Тёплый ветер полощет простыни. Надувает белым парусом. Я смотрю в окно - давно старушка не стирала. С каждой весной  всё ниже склоняется к земле. Вот он, знаменитый малинник, ждёт первого тепла, и опять всё лето соседские ребятишки будут висеть на заборе. А старушка всё ниже, и ниже кланяясь к  земле гонять их.
 "Как я сына в армию провожала", - она смотрит на меня глазами выцветшего от летней жары августа. "Как я плакала, как я плакала тогда", - скрипучий голос и губы, забывшие улыбку. "Тогда война была на Дальнем востоке, неспокойно было, я так боялась", -  тусклый взгляд, спокойный голос
 "Мама, а жизнь быстро проходит?", - прямой взгляд, прямые широкие брови, густая волна русых волос. Кажется, вчера папа нёс сына  в одеялке с роддома. Высунулась маленькая ножка и обдувал её апрельский ветер. Талая вода бежала огородами, и ждали меня впереди ещё две весны: одна для дочери, другая для сына. Запрягла я тройку и поехала по зимам и вёснам, по летнему, тёплому песку. Листопадами шли осени.
  Полощется бельё на весеннем ветру. Рвёт простыни, хлопают полотенца. Я бегу на занятия по шейпингу. Через дорогу Наталья снимает бельё с веревок, машет мне рукой. Опаздываю. Русые пряди падают на широкий лоб.
"Люда, мы ведь родили", - в руках ворох детских пелёнок. "Как? Ты?», "Нет, - Анька родила". "Я и не знала", - она вздыхает. "В школу ходила  - последнее время всё на
 какие-то кроссы бегала. Было у меня двое детей, теперь стало трое", - задумчиво смотрит на меня. Пелёнки пахнут нераскрытым маем. Нежданный, негаданный мальчик по имени Алёшка. Здравствуй Алёша!
Тёплым ветром, майским ливнем, первой радугой мы встречаем тебя.
   
26 мая 1999г.



Немощь

  "А ведь она не за этим приходила", - я закрыла за старушкой дверь. Нет, не за этим. Одиноко стояла посреди коридора табуретка, моя прочная, старая табуретка - отцовское приданое. Я пользуюсь ей, когда надо достать что-то, что лежит высоко, помыть окна, дотянуться до шкафа. И точно знаю, что не упаду, если только не ступлю мимо.
 Когда Коля был маленьким, он гладил с этой табуретки, доставая до стола свои пелёнки холодным утюгом. А потом смело шагал вперёд, не умея слезть, и я бежала на крик ребёнка. И, вот она сидела на ней своим старческим усохшим телом. Бледное лицо - месяц уже как уехала - сын купил квартиру в микрорайоне. Никого не знает, душно в комнате и непривычно. "Что ты говоришь - восемьдесят лет уже мне",- она отирает рот.
 "Не могу за огородом ходить, запустила, с прошлого года запустила. Уехала, и всё потоптали. Да по грядкам, хоть бы по грядкам-то не ходили. А смородину зелёную вырвали. Картошку смотрели - а её ещё нет. Она водянисто смотрит мне в глаза, ища сочувствия. "Смородину? Какую смородину?", - я и не знала, что растёт за высоким  забором. С окна только малинник дразнился в урожайный год красноталом. Не ко времени, ах не ко времени она зашла. Да и то пятнадцать лет жили напротив друг друга.   Здоровались, изредка беседуя. А у меня и пол не подметён.
 Вчера только приехали с ягодами, рюкзак ещё не разобран. Я люблю это  возвращение квартирное, когда сбрасываешь с себя тряпки, торопливо бросаешь короб на балкон, и бегом в ванную, по очереди. И долго потом подбираешь, сушишь, и день летний кажется, таким долгим и думаешь, что за окном быстро темнеет. В кухне уютно, нет и в помине разбросанных вещей. Август уже -  мимоходом задёргиваю занавески. Дети спят. И клеща вытащили, и ручка оторвалась от рюкзака. "Мама, ведь у меня сил не меряно’’, - дочь смело поднимает короб. А я-то думала, что она еще маленькая. Старший Коля равнодушно смотрит на наши ягодные страсти, он пришел с ночного дежурства и такой сонный, ленивый-ленивый, всё ходит по квартире, переходя с кровати на диван.
 Вот и первые звёздочки загорелись. "Тёмные августовские ночи» - говорила моя мама. Мы шли с молоканки, скрипело старое коромысло под полными вёдрами. Белели в наступающей ночи пятна обрата, плескаясь нам на пыльные ноги. "Девчонки, идите на речку мыть ноги», - и мы шли мыть ноги, чтобы опять босыми по той же дороге вернуться домой в душные  комнаты, лежать и не спать, ждать рассвета и думать о предстоящих школьных радостях. О волнующем запахе краски, что шёл со школьного двора.
 О  высокой траве, поднявшейся за лето на вытоптанных площадках. Ведь август уже.
 Нет, не ко времени она пришла, нежданным стуком, отворила дверь. "Господи, кто ещё?" - ждала сына, он так не стучит. Побежал в магазин за хлебом. Вырыли клубнику, вытоптали. Да квартира. Всё у неё есть. И в квартире всё есть. Вот грядки только остались, по которым ходила пятьдесят лет и сарай, - старый, обветшалый. С него раньше всех начиналась капель, я заметила. И собака, что стерегла огород, малинник и кусты смородины.
 Жизнь прошла, махнув августовскими росами. «Мама, что это такое?», - дочь испуганно смотрит на меня, показывая на капустный лист: «И не растекается». Тягучая капли росы вобрала в себя утреннюю свежесть. Милое дитя  города. "Ладно, я пойду, всего вам доброго", - старушка склоняется за обувью, становясь ещё ниже.
 Да, дети спят, перебрали ягоды. И, вот он - сладостный миг. Когда закипает медленно тяжёлая багровая княженика, и я вожу по тазику неторопливо лопаткой, забыв про усталые распухшие ноги, длинную дорогу, волнение лесное: "Наберём ли?", - про  утреннюю неразбериху, ленивую походку старшего сына, его ягодное равнодушие, про старушку, - зачем приходила? Она уходила пыльным августом маленькая, сгорбленная.
 А мне было некогда. Ещё не все болота, обхожены, не все ягоды выбраны. Ещё ждут меня моховые кочки. Потом пойдут дожди, полетят гуси, кидая в болото свои печальные крики. А я закину голову, и буду смотреть, ничего не видя за пеленой дождя. Дождь осенний: с вечера и на другой день. На мокром шоссе будет ждать дачный автобус с теплым светом. А за темными окнами дождь разойдётся не на шутку. Вот только доварю варенье....
11 август 1999г
 

Не родись красивой...

В детстве у меня было мало подружек. Наступали летние каникулы, и нам выдавали табеля школьные. Стояли пятерки в моем табеле, я выносила его со школы, и понимала, что остаюсь одна. Те девочки, которые общались со мной, уходили. Закончились уроки, и им уже не нужна была моя помощь.
 Но одна девочка все – таки играла со мной, ее звали Надя Воронова. Это потом она выйдет замуж, и фамилия ее будет Асауленко. Мы встретимся в родном городе, и Надя пригласит меня с детьми в гости, в свой дом по переулку Сибирскому. А тогда, в далеком детстве семья Вороновых жила от нас, напротив, через проселочную дорогу.
  Родители купили Наде велосипед, и она позволяла нам, соседским детям, кататься, пробовать себя. Как сейчас вижу: заходящее солнце, длинные тени от березок и сверкающий двухколесный велосипед. Однажды Надя по ранней весне потеряла калошу, так как мы бегали, играли в прятки. А мама ее вынесла нам ковш розовых конфет – подушечек, когда после долгих поисков калоша была найдена – вся в липкой глине.
  Семья была поразительно дружная: Надя и три е брата: Владик, Вова, Коля. Позднее родилась девочка Таня. Мама наша всегда ставила их в пример: « У Вороновых семья сводная, а смотрите – какие дружные. Сводные – это старший Вадик был от другой мамы, а отец у них был общий.
Мне разрешали приходить к Наде в гости. Там, в комнате центральной, стояла удивительная деревянная лошадка, на ней можно было качаться. А еще была кошева игрушечная, на которой можно было возить кукол. Эти незабываемые темные вечера, когда идешь по улице, скрипит снег, луна освещает знакомый проулок, и ты попадаешь в теплую комнату, уставленную игрушками. У нас их просто не было. На стене висел плакат с огромными птицами – индюками. Засыпая, слышала голоса родителей на кухне, играли блики света от керосиновой лампы на перьях птиц. А я представляла, как пойду к Наде, и мы будем играть в куклы.
 Мы были одногодками, и даже родились в одном месяце – декабре. Потом, во взрослой жизни поздравляли друг друга: сначала она меня, потом – я ее. Разница в несколько дней.
Пошли в школу, и уже понимали: кто кому нравится. Это слово я и крикнула Сереже Башмакову, когда мы играли в саду, при сельском Совете: " Тебе Надька Воронова нравится!» - и побежала, так надо было бежать – кто вперед.
  Пришла в себя в медпункте, который находился на втором этаже, напротив библиотеки.
 Сижу рядом со старшей сестрой, Любой. Глаз у меня не пострадал, но, наложенная повязка на голову, закрывала его. Камень, что бросил Сережа, попал мне в левый висок головы. Я приходила на пристань – смотреть на катера, и женщины шептались, что у девочки нет одного глаза.
  Надя сидела на последней парте с Ритой Поповой, высокой круглолицей девочкой – коса перекинута через плечо. Она страдала редким заболеванием – эпилепсия. Когда случался приступ – Надя первая обнимала ее крепко, пока не подбегала учительница. Это могло произойти и на уроке, и на школьной линейке. У нас были сборы пионерские, встречи с одноклассниками из поселения « Елизаровская речка». Помню, ранним зимним утром мы совершали поход в эту деревню на лыжах. Они тоже приходили к нам, встреча предполагала исполнение стихов, песен. И Надя пела: « В поле, за околицей, там, где ты идешь, и шумит и клонится золотая рожь...". Песня, которую сейчас не слышу.
 А в четвертом классе мы с Надей в начале ноября пошли через реку Обь, на противоположный берег. Легкий снежок покрывал тонкий лед, не было еще следов ни человека, ни лошади. На том берегу, мы поднимались вверх по склонам, и скатывались вниз вместе со снегом. Когда стало темнеть – решили вернуться домой, одежда была мокрой.
Да, перешли опять  реку по этому тонкому льду. Уже во взрослой жизни, вспоминая этот переход, думала: « Зачем-то мы остались живыми?».
 В шестом классе Нади уже не было – семья ее переехала в поселок Кедровое. И однажды летом она вернулась: отец приезжал по делам. Мы шли на речку, сидели на старой иве, и Надя рассказывала, что дружит с мальчиком, его зовут Коля Трубин. Он приходит под окна ее дома, свистит – Надя выбегает, и они идут гулять. А я представляла, как открываются створки окна, черемуха заглядывает в комнату, и понимала, что этого у меня никогда не будет. Не будет трепетного танца молдовеняски, который привезут в нашу деревню на смотр художественной самодеятельности. Две девочки задорно выбегут на сцену; на головах венки и ленты разноцветные. Это Надя, и ее новая подружка Таня Кудрина.
 Но детство кончилось в восьмом классе. Друг ее Колька Трубин предложил новые отношения, открывающие дверь соломенную во взрослую жизнь. « Что там? Книжки и тетрадки? Тебе не надоело? Красивая какая – многим нравишься». Как раз сдавали экзамен по геометрии – ее любимому предмету. Надя отклонила его предложение, и дружба школьная закончилась. Экзамены прошли, и она уехала в город, поступать в педагогическое училище. Пройдут годы, они встретятся в Челябинске, у Николая  уже своя семья. И он - отец двоих дочек, будет в ногах валяться у Нади, просить прощения за свою ошибку в ранней юности.
Но, что было – то прошло. Годы бежали – неудачное замужество, развелась, осталась только звучная фамилия. Однажды в командировке – далеком северном поселке – познакомилась с мужчиной. Оказывается, их комнаты в гостинице находились напротив друг друга. И была одна ночь апрельская – уже весной тянуло с дальних снегов.
 На седьмом месяце Надя вернулась в эту гостиницу, тот же администратор – с пониманием смотрела на нее. А мужчина этот уже встречался с новенькой медсестрой, что приехала в поселок по распределению. Как – то поздним осенним вечером он отбил ее от выпивших хулиганов. И не поверил, конечно же, не поверил, когда встретился с Надей в гостинице: « И кто этот счастливец? Как это мой ребенок? Не может быть! Наверно, у тебя еще были отношения…»
 Родилась девочка – прекрасная Алена. По поселку пошли слухи: « Нагуляла…».
 Надежда воспитывала дочь, мама помогала. Получила заочно высшее образование, и  работала в родной школе, где когда-то сидела за партой  с Колей Трубиным. Уехала из поселка, когда сгорела по чье – то неосторожности та школа. Сгорели все ее труды, дипломы, призы – за что награждали ее пионеров. В городе началась новая жизнь.
 Общительная, искренняя, открытая, но одинокая. И был на работе такой же одинокий мужчина. Проводил домой после новогодней вечеринки. Надя квартиру уже тогда получила в новом доме, на пятом этаже. Остался от этого мужчины комплект спальный белоснежный, что подарил на день рождения. « Хоть пяточку дай поцеловать»,- вначале отношений говорил. А женился на простенькой секретарше из соседнего отдела.
 Ну, что же – что случилось, то случилось. Подросла дочь, парни уже заглядывались на нее. И Надежда начала строить коттедж. К появлению внуков вырос аккуратный домик в два этажа, баня, гараж и черемуха под окном.
 Годы бежали. Приезжал друг школьный Колька в конце мая. И они долго сидели на лужайке перед домом. Ночь не успевала наступить, а уже рассвет торопился. Первым метеором ехал Николай в родной поселок - с одноклассниками повидаться, на родительские могилки взглянуть, пройтись по этой улице…  Да, не хотел он не хотел. И голова уже седая – прислонить ее к той березке, где стояли они с Надюшкой, расставаясь. Посидеть на причале, где купались в водах реки полноводной. Она также течет, медленно диск солнца опускается за берег дальний. Ночь наступает.
  Так и повелись эти встречи майские с юностью, ушедшей, с подружкой своей школьной.
  Сердце щемило.
Март  2024г
               

    Нелюбимая
Была она нелюбимой. Нелюбимой  вставала по утрам в серое одиночество. Нелюбимой  спать ложилась на свою  узкую односпальную кровать. Что стояла в бывшей  детской  рядом с компьютером. Доски только скрипели, высохли от времени и поскрипывали. Ольга просыпалась среди ночи и смотрела в полумрак, на часы, сколько ей оставалось еще  лежать. Лежать, не лежать и спать не  хочется. Слышно как у соседей через стенку ребенок заплакал. И  от этого крика детского потянуло чем-то теплым, пеленками потянуло и молочком сладким. Сразу захотелось вставать, ходить тихо-тихо по скрипучим половицам, чтоб не побудить детей взрослых уже. Вот они спят, досыпают последние денечки,  чтобы проснутся однажды взрослыми и уйти к  своим половинкам. А она, Ольга, опять останется в пустой комнате, среди этих фотографий, с которых  смотрят ее дети и другие дети, которые шли с ними рядом по жизни. И она не хотела  и не могла  оставаться в пустой комнате, и бежала  на работу, ехала в лес, бродила по остывшему лесу от летнего жара, по сухим болотам и опять ехала домой. Но и дома не было ей покоя.
    Пожила она, Ольга еще немного той, старой жизнью пожила. Виктор Исидорович, ее бывший супруг, взялся за ремонт  картофельной ямы. По ее же Ольгиной просьбе. И как все совпало: не платили ему денежек на работе, а уж отпуск на носу. Сговорилась она с Виктором Исидорычем  на ремонт ямы: «А плати мне каждый день на пиво». И платила.
   
 А он приходил с утра, переодевался тут, в подъезде,  у  дверей, брал лопату, инструменты. А она бегала также как когда-то: « Пила, не знаю где, может на балконе".
Чай варила, а к чаю кусочек сыра, пряники. А Ника, внучка, бежала к изгороди, что отделяла  огород от  ямы картофельной: «Дедуска, дедуска, я тут». И это  «я тут» было главным. Голос был низкий и громкий.  Ника не ходила в  садик. «Не одевается, не хочет».  Надя виновато улыбалась. Ольга брала внучку к себе. И начинался праздник. Они улыбались как заговорщики, брались за руки и шли к остановке. И вся эта улица  широкая, тихая, полная света и солнца была их.
 Ника спешила, поднималась по ступенькам, и смешно было смотреть  на ее маленькие толстые ножки, а ступеньки казались  такими высокими. « Лёса! »- стучала в дверь соседскую. Потом бежали с Лешей на  огород, здоровались с дедушкой. Ольга стояла между грядок: « Возьми ее на руки». Ника подходила к дедушке и замирала. Виктор Исидорович брал внучку  на руки и целовал, а она  обнимала ручонками его потные плечи и бежала опять к Леше. Потом  они с Лешей дергали лук, ели его, плевались: «Горький»,- и уже бежали за дом посмотреть соседских курочек, и бросали им  травку: « Ко-ко-ко»
  А   куры, изнуренные  жарой и духотой,  прятались в темноту  курятника, и редко какая,  выбежит. Визжали дети и опять бежали по тропинке, и была полынь, выросшая за лето, выше их ростом.
Качались на качелях.  Ольга раскачивала детей по очереди. А Ника командовала: «Леса, пой». Леша пел, открыв беззубый рот, и песни все были: « А-а-а». Мотал головой. Ника  смеялась: « Леса не пой - я буду петь».  И  смеялась, подняв лицо к небу. А солнышко падало  вечерними  лучами из-за крыши соседнего дома и золотило, играло на ее длинных волосах. Ника вскидывала привычно голову, откидывая волосы назад.
          Опять дети бежали к дедушке,  и Леша тоже кричал: « Дедуска, дедуска!»
Ольга шла за ним и думала, что ее он тоже называет: «Баба», и доверчиво берет за руку.
Потом садились на крылечко, уставшие, опаленные солнцем. И ветер гулял по сухим доскам. В тенечке было тихо и уютно. Виктор Исидорович заканчивал дневную работу, смахивал пыль с куртки и опять переодевался, как делал он  когда-то и шел.
  Шел. Ольга стояла и смотрела у окна, как он шел Виктор Исидорович от своего дома к остановке автобуса. И не могла понять, куда он шел и зачем.
Пожила, еще немного она пожила той жизнью. Вступила, как на ровный, могучий плот, что несется по широкой воде. Было у нее внутри, как будто всегда так было, как будто не уходил никуда ее бывший супруг. Дети только охладели за прошедшие годы.   Дочь уже спокойно говорит: «Отец» - без  бывшей дочерней теплоты. Только Миша побежал к изгороди и крикнул как когда-то: «Папа!» - и так  одиноко  прозвучал его голос  по грядкам, споткнулся об изгородь и заглох в овраге.
Когда  закончат работы строительные, и уйдет Виктор Исидорович, через несколько дней
Ольга найдет у дверей, за ящиком старым, что стоял под обувью, варежки, шитые из прежней своей жизни. Виктор Исидорович кроил сам их и сшивал крепкой капроновой нитью. Остались, спрятались, тихонько вернулись к нелюбимой. А Виктор Исидорович ушел.
Напрасно назавтра подбегала внучка  к  изгороди: « Дедуска, дедуска, я здесь!» - Не выходил дедушка из леса, не выходил, не обнимал внучку. А Ольга  стояла одна,  среди пустых грядок. Пожила  она, еще немного пожила прежней жизнью. Побыла нелюбимою.
                Август 2004 год



Самое большое дерево

«И хочется человеку срубить самое большое дерево и построить самую большую лодку»,- я смотрю свой любимый фильм  о приключениях Робинзона Крузо. Напрасны его усилия, и он в отчаянии.
 Рядом со мной заплатки и носки. Немного опоздала – варила макароны к обеду, досматривали с Колей вчерашний триллер, записанный на видео. А тут еще звонок из Нефтеюганска – Виктор Исидорович хотел  узнать расписание автобусов через меня из Пыть-Яха. Нагостился видно, собрался домой. Мы сладко с сыном припали к экрану, где главный герой храбро сражался с вампирами, и за ним по пятам бегала хрупкая женщина.
   Дети ушли на экзамен по гистологии, я подскочила, когда они уже одевались, пытаясь вразумить их молодость термометром за окном. Потом  ходила по квартире и время от времени спрашивала: «Где дети? Дети где? Ушли к восьми часам, а сейчас уже второй час».
  Потом они мне признаются, как ветер гулял по аудитории и как у них замерзли ноги в сменке. А Миша снял свитер толстый, тот, что я купила ему в Тюмени, и халат не грел его. Дочь спрячется под одеяло и просидит в теплой комнате весь вечер. Я увижу ее, когда вернусь с бассейна. И она радостно будет рассказывать, что у них в группе четырнадцать пятерок и как все хорошо сдали, а у Наташи – «Такая маленькая девушка с длинными волосами, помнишь ее? День рождения, и преподаватель ее поздравил и поцеловал»    Потом они ждали зачетки, фотографировались. А Лиза пошла домой, встретила на площади близняшек, они качались на качелях, и так было здорово.
  Так шел этот день морозный, январский. Но все это будет потом, а пока я сидела со своими носками в старом уютном кресле и смотрела давно знакомый сюжет.
  Вот его выбросило море на берег, вот его покинула собака, вот его хлеб, его молоко, его одиночество. А я столько дел переделала в отсутствии Виктора Исидоровича.
Составила список из семнадцати пунктов, отмечая галочкой, и первым делом в списке стояло: «Заплатить за развод».         
    И поставили мне штамп от шестого сентября, когда я запыхавшаяся прибежала в один из последних дней старого года, в день, когда метель, балуясь, утопила город в снегу.   Возле входа в загс уже не было оранжевого апельсина на снегу. Он лежал, когда я приходила первый раз, блестел оранжевым боком, и мне так хотелось взять и согреть его.
   Восемьдесят три рубля сорок девять копеек – мне написали на бумажке эту сложную цифру. Я смотрела на апельсин и думала: кто придумал эту цифру и как ее трудно запомнить. А после метели наступили морозы, замерзли окна, мы смотрели со старшим сыном художественный фильм «Блэйд» записанный прошлым вечером. Дети ушли на экзамен, впереди был еще один фильм о жизни и удивительных приключениях Робинзона Крузо, и был листок с галочками переделанных дел. И потолок в коридоре побелила. И стены покрасила и пол в ванной, и краска такая чудесная, цвета изумруда.
 «Мама, ванная комната – такая чудесная, как зеленое дерево»,- дочь сияет, и я разделяю ее радость.
   А  он приедет со старым рюкзаком, весь какой-то грязный, помятый и пойдет в ванную стирать свои тряпки, и так непривычно все это будет. А потом пойдет искать свои денежки, что оставил перед отъездом. Ходить по квартире в широких шортах до колен от младшего сына, перебирать свои коробки и сумочки с блеснами, с какими-то припоями, грузилами. «Ты за мной по пятам ходишь»,- отвечая так на мое: «Господи, ты от кого деньги-то прячешь?»
Да, был там пакетик из-под кефира – их много осталось с лета – с остатками спичек, мази от клещей и насекомых, сухой бересты на случай дождя. Я до сих пор  в середине зимы нахожу эти веточки и травинки в разных частях квартиры, разом переносясь в знакомый подлесок на опушку, или в тот дождливый августовский день, когда мы стояли с детьми у костра под зонтом.
Мое старое уютное кресло, фильм кончается – Робинзон покидает свой остров, а я носок один уже подшила – пригодятся на работу ходить, а то времени нет. Кончилась моя свобода, Виктор Исидорович вернулся, и я понимаю, вот оно - « мое самое большое дерево».
6 января 2000 год   



Сиреневая клюква

«Ну, ты, давай подавай на развод. Какая-то стала старая и серая, раньше хоть физкультурой занималась», - муж подошел ко мне ранним октябрьским утром. Только что проснулась, отбросила одеяло, находясь в липком поту, и не могла понять – утро это или вечер, полумрак стелился по комнате. Замерли, нахохлившись, попугаи в клетке. « Тоже хочу быть свободным, а то с кем не познакомишься, трое детей, никто встречаться не хочет», - он ушел.
   Странно, почему у меня стол всегда завален? Равнодушно переставила солонку, посмотрела на немытое окно. Там, на дорожке перед домом, гуляли вороны, взмахивая крыльями, собирались в стаю. Осень уже прошла, октябрь лениво ждал зимы.
 Я стояла и думала: почему на столе всегда гора немытой посуды?
 Прошел почти год. Мы развелись. В дождливом сентябре он уехал в Нефтеюганск, к красавице Лиде, вегетарианке. Его познакомила сестра Катя.
 А я бегала по лесам, брала грибы от последнего тепла, вызревшую бруснику и расстраивалась, что некому помочь. Дети начали учиться, занятия шли полным ходом, плюс ночная работа. Я разрывалась между огородом и лесом.  Ночами мерещились поляны, усыпанные небратой брусникой, и где-то далеко тихо стояли болота.
Наконец он приехал. Я бегала в запале, провеивая бруснику, и все говорила и говорила. А он сидел на кровати, аккуратно разбирая грибы, очищал мимоходом, раскладывая в два тазика. А я смотрела на него, на такие знакомые, сильные руки, покрытые черным волосом до локтя. Представляла, как он сидит с чужой женщиной, на чужой кухне, и жизнь по капле уходила из меня. Стекала со старого разбитого кресла на пол, покрытый линолеумом. « А я думал, что ты уже натаскала клюквы», - нет, еще не была я
  Поехали вместе, и болото нашли, и клюкву, и бегали, как обычно, когда Витя вел меня ягодой. Также я по голове получила в автобусе, когда он неловко пытался положить мне  руку на плечи, и ударил локтем.
 Болото было все избеганное, с дорожками.  Витя жег костры, варил кофе, мокрая я пила обжигаясь, и ждала, когда это все кончится. Клюкву нашли у леса, она играла и билась под солнцем. Я не видела ее, нервничала, смотрела на пустое, бескрайнее болото, на вечные кочки, и думала, что когда состарюсь, приведут меня дети на болото и буду я на ощупь брать сиреневую клюкву.
 В следующий заезд он опять уехал в Нефтеюганск, а я на болото. Было уже не так страшно одной, и  ровно слышался гул машин с трассы. Опоры высоковольтной линии напоминали о людях, о жилье. Я кружила между кочками,  выковыривая подмерзшие ягоды. Ноги замерзли дико, надела еще одну пару носок. Все ходила, все брал – мысли путались в голове. Через три часа обнаружила, что думаю об одном и том же, остановилась. Потеплело немного, и опять пролетели надо мною гуси – лебеди, вытянув шеи, они плескались в скупых лучах утреннего солнца.
   А я стояла одна в промерзшем болоте, смотрела на светлое, холодное небо, и вспоминала, как также над нами пролетали птицы на юг, а мы шли через крутое болото, с коробом, полным ягод. Виктор еле тянул его. Шел теплый дождь, серой пеленой скрывая гусей-лебедей, я спотыкалась между кочками, напрасно вглядываясь туда, откуда шли крики.
 Дождь медленно расходился, и уже в дачном автобусе обрадовано зашуршал по окнам. Мы приезжали, рассыпали ягоду на старенькое покрывало в большой комнате, и она лежала, поблескивая зелеными веточками моха. Перебирали, провеивали, убирали в банки, крутили, выставляли на балкон.
 Потом шел снег, я ходила по удивительно просторной квартире, светлеющей от снежных полянок за окном, и повторяла: « Ягодки, мои ягодки позаносило. Остались мои ягодки». Дети смеялись: «Мама, да хватит тебе».
 Утепляла окна белой, чистой ватой, бросала кисточки рябины на мох между рамами. Все, начиналась зима, окончен ягодный сезон. А нынче ноябрь растеплился, окна неубраны, так и стоит на балконе таз со мхом.
 Можно уехать в Нефтеюганск, в Тюмень, лежать на узкой полке, прислушиваясь к засыпающему вагону, представляя ряд болот, проносящихся мимо. Ровный, полный свет луны над белеющим снегом. Но, как уйти от сиреневой клюквы?
23 октября 1999г.


Высокие отношения

Да, как говорят: « Если бы молодость знала – если бы старость могла». Если бы Лена знала, как пройдут дальнейшие события ее жизни, может и не уехала бы из этого Барнаула. После отработки, которая была в течение трех лет. И к городу вроде уже привыкла, к своей комнате, то есть квартире, которую делила с такими же девчонками – молодые специалистки. Они – то остались, и вот – эта двухкомнатная квартира, где Лену сейчас поселили, была Вериной. У Нади, ее сестры, такая же, в кирпичном доме. И остальные девчата получили хорошее жилье.
  А она уехала. Как прошли три года, так и уехала – к себе, на север, к родителям, которые тогда еще были молодыми – всего – то по пятьдесят лет. Правда, как потом оказалось, не очень – то была нужна им. Да это неважно. Главное – уехала, вернее, сбежала. И сейчас, когда Вера спросила все – таки: « Люся, ты почему уехала?» - она не могла ответить на этот вопрос. Что сказать? Что ей очень один мужчина нравился. Ну, просто, очень, очень.
 И даже не нравился, а как – то больно было от этого. И спустя годы – больно. И не хотелось называть его имя. Да, потом он развелся с женой бывшей, и женился по новой – сын родился. Это она узнала также от девчонок, и удивилась.
 То, что происходило между ними – было необъяснимо словами. Как душно и невозможно было стоять рядом в коридоре инженерно – строительного треста, где они работали. Как волна жара охватила ее, когда он девчонок – победителей по лыжным гонкам среди трестов – кружил на руках в коридоре турбазы, где они остановились. Как голова кружилась, они вдвоем, растерянные…
 Были тогда соревнования спортивные между трестами. Команды собрались в Иркутске.
Лена и сейчас помнила ту лыжню морозную. Но, уже южный ветерок витал в елях заснеженных, куда они спустились по тропинке утоптанной. Носил на руках под звездами подмигивающими: « Ты лучше всех», - говорил. А она уехала. От девчонок своих, от соревнований, от города – с театрами, кинотеатрами, бассейнами, лыжными вылазками по
 выходным, от гор, куда они ездили на электричке и в купальниках стояли на лыжах.
 Вот – фото общее, и она там – молодая, загорелая.
  Мужчины спрашивали ее: « Ты почему такая?». Но, не объясняли, что подразумевается под этим словом « такая». Ну, не пила она пиво. Не хотела, когда с буровым мастером и водителем уезжали в дальние командировки по Алтаю. Бегала по утрам, даже лыжи брала с собой, чтобы тренироваться. А летняя спартакиада теннис настольный предлагала. Ч то она любили когда-то. Сразу же, когда оформлялась Лена на работу по распределению молодым специалистом, спросили ее: « Во что играешь?». « Теннис настольный»,- ответила она.
 Там, в Томске, тоже был теннис. На свежем воздухе, а не в закрытом помещении. И она проиграла, как – то так, неожиданно. Ушла к реке Томь, там, на скалах были заросли дикого чеснока. И то ли от проигрыша, то ли от того, что он не приехал  - пошли слезы.
 Все как – то не складывалось. Эти командировки, когда они в кабине машины  сидели.
А он напевал приятным баритоном: « Один раз в год цветы цветут, цветы любви один раз ждут…».
 Однажды она зашла в комнату, где ребята остановились в очередной командировке. Там сидела женщина, приятная такая – крашеная блондинка. И Лена попросила ее выйти под предлогом, что нельзя посторонним находиться. Через много лет он скажет ей по телефону, что она спасла его девственность. Тогда. Работы уже заканчивались, надо было уезжать. Он пригласил прогуляться в заснеженный бор по первому снегу. Они шли вместе с молодым водителем Сергеем – тот только  вернулся из армии. « Вот, выходи замуж за Сергея, а я буду к вам в гости приходить», - это было неожиданно. Лена шла по легкому снегу, по его следам, и. понимала, что любит. Понимала, но сказать не могла.
 Тяжелая была тогда командировка: она гнойной ангиной отозвалась для нее. Температура небольшая, а дыхания не хватает. Врач вскрыла гнойник: « Чего ревешь?»
А летом, по августу поехали в Кемерово, их также поселили на турбазу. Стояли там качели среди молодых сосенок, и пахло завлекающе смолой и ушедшей земляникой. Они бегали среди этих белых домиков, пригретых на берегу реки. Даже соревнования были внутри команды: пели частушки, выпускали стенгазеты. А вечером прощальная дискотека под августовскими звездами. И Лена танцевала вальс с Борей. Он пригласил ее – высокий, стройный, когда-то на лыжах познакомились в Иркутске.
 « Все пройдет – и печаль и радость
Все пройдет – так устроен мир…», - играл баянист, негромко напевая. Да, все пройдет. Сейчас – то Лена знала, что все проходит. Имя только осталось того мужчины, что кружил ее на руках среди зимних елей, спрятавшихся в конце тропинки утоптанной. А тогда, в августе, она ушла с этой площадки танцевальной с Борей. Кружился вальс, кружились звезды первые, кружилась голова. И стояли они на старой брошенной остановке. Ночной ветерок задувал железные листы, и они позванивали. Осторожные мужские губы нежно, нежно касались ее щеки…
Надо сказать, что не пользовалась Лена успехом у мужчин. Они выбирали девушек постройнее, поярче, улыбчивых. А последний вальс она танцевала в девятом классе, на Новый год с одноклассником Толиком. И вот, Борис пригласил ее. Он тоже был женат, у него тоже была семья. Краем уха Лена слышала, что жена у него ждет ребенка. Но, в то время, ребенки были где – то вдалеке, и это не остановило Лену прогуляться под первыми звездами, начинающими уже мерцать на краю неба. Освещенная танцплощадка, люди, толпящиеся на ней, и те, которые сидели на скамейках – остались где – то вдалеке. И целовались они до рассвета…
Напрасно на другой день она искала взгляды Бориса. Ходила как бы мимо теннисных столов – он даже не смотрел в ее сторону, только слегка наклонил голову. Странные мужчины. Почему – то в самый неподходящий момент начинают говорить: « Я знаю, как не забеременеть…». Эти слова вернули тогда ее в реальность. И нежность ушла. Ушла и Лена с этой продуваемой ветром южным остановки. Почему –  то гремела она листьями железными. А потом она уехала. Три года отработала и уехала.
  А тот, другой от которого она тоже сбежала. На остановку ночную, автобусы уже не ходили. Поняла это поздно, и вернулась. Через много лет, когда у нее были уже дети, Лена бегала в стоматологию за талонами ранним зимним утром. Она пряталась в теплых подъездах соседних домов. Ждала, когда откроется стоматология, занимала очередь.
 Тогда она тоже могла бы вернуться в подъезд, не стучать в квартиру. Просто переждать ночь. И не было бы этого разговора. Мужчина объяснял, что она еще маленькая, что он не любит женских слез.
 Наверно, он забыл про письмо то, где писал: « Не хочу, чтобы  эта сказка кончалась».
А сказка была летом, в июне месяце. Асфальт плавился от жары. Они ездили купаться на далекое озеро. А потом возвращались по пыльным улицам, медленно, не хотелось расставаться. Лена шла к себе в общежитие. Он еще тогда сказал ей: « Тебе очень идет эта машина». Это был голубой  москвич, а платье на Лене тоже было голубое. И небо было голубое. Они возвращались загорелые, усталые, и он напевал: « На вечернем сеансе, в небольшом городке, пела песню актриса на чужом языке…».
 А осенью Лена узнала, что у него жена и ребенок. «Вылитый отец», - писала женщина. И обещала, что разберет Лену на месткоме, не даст ей ни работать, ни учится, и никому не позволит забрать отца у ребенка.
Да, ей все попадались умные мужчины. Высокие, красивые, умные. С семьями -  женами и детьми. Как тот последний ей сказал в полутемных сенях своего дома, так крепко построенного : « Это я там свободен, а здесь у меня семья : жена, дети». Она стояла рядом, слушала его и думала : « А зачем она приехала в эту далекую, чужую страну?».
 Сидела вечерами под накрапывающим дождем, и стригла  сухие подсолнухи для его любимых лошадей. Подсолнухи были старые, лежали несколько лет в мешках, ножницы с трудом их резали. А Лена старалась. И кучи ненужного хвороста рубила топориком, пилой ржавой толстые ветки переламывала. Теперь- то она поняла, что он просто издевался над ней. Зачем ей далекая страна, чужое поместье, кучи хвороста и грецкие орехи, что покрывали еще зеленую траву. Он рассказывал о своих мечтах. Как обустроит поместье, а именно  - сделает бассейн среди вишневых деревьев, поставит шезлонги, гамаки будут висеть. Сядет за столиком с мороженым, а внуки на роликах вокруг бассейна будут кататься. И Лена поняла, что даже если она выроет ему два бассейна – не станет ближе. Чужая.
 Как в той песне : « Миленький мой, возьми меня с собой..
     Милая моя, взял бы я тебя, но в той стране далекой есть у меня жена».
И она уехала…
13 декабрь 2023г.         
 
Самое лучшее

Сын пропал. Павел стоял в ванной комнате перед зеркалом и неторопливо выщипывал седые волосы из своей густой когда-то шевелюры. Стоял и смотрел на волосы, на стены, окрашенные в разные зеленые цвета, на лицо свое потемневшее, впавшие глаза.
Надо было жить, и он все делал как раньше. Ночь короткая пролетала, едва начавшись, и он, так и не сомкнув глаз, начинал делать утреннюю гимнастику, которую сам разработал и учил сына. Потом делал короткую пробежку в шортах и кедах, обливался ведром воды на подтаявшем снегу. Гулял ветер мартовский по двору двухэтажного дома, сметая последний снег с крыши, падали подмерзшие сосульки, рассыпаясь вчерашней капелью. И птицы, птицы – сороки. Собирались вместе, перелетая с кедра на кедр, кричали что-то свое сорочье, птичье. Делали какую-то работу, готовились.
Шла весна, подкрадывалась солнечными днями, сменяясь внезапным густым снегопадом. Он уже привык к этому непонятному холодному северу. Привязался к дому деревянному и к снегу, где обливался водой по утрам. В подъезде жила чья-то кошка, прибилась, приблудилась. Громко мяукала, привлекая внимание, пока хозяйка не бросила ей старый коврик и не поставила чашку с молоком. Белая, с рваным ухом, волочила заднюю ногу. Но, через неделю ожила и доверчиво терлась о ноги. В подъезде было тепло, и кошка спала целыми днями.
Утром Павел убегал на работу, забывался или старался забыться. Ночью же было хуже всего. Дом жил своей прежней жизнью. Уходили и приходили повзрослевшие дети, говорили, включали музыку, звонил телефон. Спускались с лестницы соседи с маленьким ребенком. Все было хорошо слышно.
Не было слышно только шагов его сына. И он уже не вздрагивал при каждом звуке открываемой двери. В ванной висели его цветные шортики. Красные, с желтой полоской, что они выбирали вместе с сыном, полотенце, которым он вытирался последний раз.
Что? Где он не так сделал? Где не досмотрел?
Катился по городу праздник шумный, весёлый, с лыжами, с фейерверками по вечерам на площади. Автобусы гордые, наряженные везли гостей из дальних стран, улицы сияли разноцветными огнями. Горожане лениво смотрели телевизор – они привыкли к шуму, который вызывал их город своими неповторимыми лыжными трассами. Лес, скидывающий снег на ветру, снисходительно смотрел на людские забавы.
Все было не так. Павел стоял в ванной комнате, смотрел на потрескавшиеся стены, на пятна, замазанные цементом и проступавшие через краску. На пыльные окна, на весь этот беспорядок, который высвечивался на ярком солнце. На квартиру, где все было заставлено, завешано детскими поделками, фотографиями. Где ничего не убиралось, не пряталось.
Один раз на работе ему показалось, что он, его сын идет по площади к остановке в коричневой приталенной курточке, слегка ссутулившись, как бы наклонившись вперед. Павел бросился, побежал, не заметил ров, и упал, споткнувшись о какие-то перекладины, каска в сторону полетела и, подбежав уже, остановился. Похож, очень похож, та же смуглая кожа, челочка светлая, но не он, не Серёжа.
А мысли шли, бежали и тысячи ситуаций прокручивались в голове. А что если? Эта неопределенность, незнание держали в постоянном напряжении. Вечерами Павел вступал в разговор с хозяйкой, оттачивая свои размышления, как бы отталкиваясь от её робких попыток помочь ему, успокоить, что ничего страшного не произошло. Что так бывает, что ребёнок уезжал несколько раз из дома, он сам рассказывал. Разбивал в пух и прах её доводы и, раздражённый, недовольный собой, что, не желая этого, обижал её, шёл в свою комнату и ждал рассвета, когда слегка засинеет окно и, темнота начнет отступать, уходить и тогда придёт короткий внезапный сон, и он провалится, забудется до начала дня, до пронзительного звона будильника.
Там, у него на Родине давно было тепло. Старенькие родители суетились, встречая весну, которая приносила с собой только хлопоты. Стоял дом, недостроенный, который съедал все заработки Павла, и стены, что он клал вместе с сыном. Ждала собака, жена с взрослеющей дочкой. Ждала, молча, верно, как и положено мужней жене. Пекла свежий хлеб, так получалось дешевле, и несла старикам в кошелке, закрывая рушником.
С сыном она справиться не могла, только вздыхала да охала: «Я уже вся поседела» Тот не хотел учиться, ходить в школу, начинал покуривать. Пропадал вечерами, сердито огрызался. Исчезали вещи, памятные подарки. И кулон, что он Павел подарил жене на рождение сына, с буквой «С» в сердечке, унёс, продал на рынке какой-то тётке.
Павел приехал, узнал, нашел тётку, но не нашел кулона и нельзя, невозможно было его возвратить, водворить обратно в комнату, в шкатулку, где все было прибрано и порядок, и каждая вещь знала своё место.
Жена была кулинаром «от Бога», как Павел любил иногда говорить. Он любил всё самое лучшее и, подругу себе выбирал по  принципу: хозяйственную, домовитую, и опять же неприступную, которая на мужчин и смотреть не хотела. Легкий румянец, шелковистые волосы и брови, брови гнутые, что придавали её лицу величие. Славился его дом хлебосольством, и друзья спешили на огонёк. А сын в первый же день в этом холодном северном городе, на неубранной кухне, за таким же неубранным столом, сказал: «Пришёл домой, дома как всегда пусто, есть нечего, взял два яйца, смешал с мукой, пожарил». И ему поверили. Поверили, как бы сметая всю его налаженную семейную жизнь. Семейную жизнь с большой удобной кроватью, со шторами легкими и прозрачными под цвет обоев, с женой в старом выцветшем, но интересном халатике, который так вписывался в недорогую, но удобную обстановку квартиры, вызывающую постоянную зависть друзей. В духи, на которые он денег не жалел, приучая жену к дорогим флаконам.
Ему, Павлу верили, на него надеялись. Соседка, старая женщина всё донимала вопросами, когда же он опять поедет на этот далекий север. Её сын там, и с Павлом ей будет спокойнее.
А своего сына он потерял. Но не мог, не хотел в этом признаться. Может, потерял его тогда, когда топил парня в своей отделанной кафелем ванной, маленькой, но такой аккуратной, за очередные провинности. Топил, не зная другого выхода, не умея отучить от воровства. А жена ушла к подруге, и в квартире только стоял запах ее дорогих духов. И только собака, верная Жанна смотрела преданными глазами. Смотрела, но сказать не могла.
Март 2003г.


Туман

  И к подруге вроде бы сбегала, купила по пути булку черного хлеба в «Теремке». Посидели, чай пили, курили, и она, подруга, успела перемыть всю посуду, обсуждая новости, делясь своей повседневной жизнью, как в магазин сходила и купила чай, по восемьдесят: «Не могу я пить дешевый чай».
  И пока заваривали, Ольга успела рассказать, как проснулась в половине пятого утра: разбудил стук в дверь, подскочила - дети спали, и не могла понять кто это? А это Виктор Исидорович, и только посмотрев в глазок - вспомнила.
  Он зашел. Без шапки и стоял какой-то потерянный, не то со следами ветра ночного на щеках, розовых от мороза., не то слез. И то короткое время, пока он стоял, покачиваясь - ходил на день рождения к подруге его новой подруги Лидии Николаевны. Она смотрела в его обиженные глаза, которые как бы говорили: «Вот, до чего ты меня довела». И тот небольшой укор, который было начал в ней просыпаться, замер, мгновение ушло и все пошло как обычно. Тихо проводила его в комнату: «Может чаю поставить?». «Не надо, я сам», - он качнулся, проходя в дверях.
  И уже не надо было чая, лег, не раздеваясь. Она тоже пошла на свою кушетку, в комнату, что делила с дочерью. Та была в ночь, на работе, дежурила санитаркой, только вечером проводила ее.
  Всего час, как прилетел с буровой, а уже помылся, переоделся, весь какой-то чужой, сияя юношеским блеском в глазах, гладкой розовой кожей, ходил как всегда дома, полураздетый вышел на кухню в плавках и, стесняясь взрослой дочери, незнакомо смотрел. Ольга уже и забыла, когда его видела таким.
    Прожитые вместе почти двадцать лет прокатились, пробежали короткими веснами, зимним синим лесом заслонили жаркие самые первые годы встреч и разлук, когда невозможно было расстаться, и не было воздуха, когда вся жизнь шла мимо, а главным было ожидание. Он уходил, стоял в коридоре, переливаясь, волнуясь, как праздник и, она потянулась туда, к этим губам, таким знакомым, потрогать, поцеловать, прощаясь.
  А утром, в сумеречном свете стоял, с помятыми щеками и уже без праздника. Спал, а телефон звонил, и Ольга подскакивала. Тяжелый женский голос пьяно спрашивал Виктора, она отвечала тихо, боясь разбудить детей, что он спит. А женщина бормотала: «Знакомая, з-знакомая», - ударяя на «з». Потом в семь утра был звонок, и не было уже сна. Она еще лежала, расставляя утренние дела по порядку, потом вздохнула и пошла вставать.
  А теперь сидела на кухне у подруги и перечисляла свои переделанные дела. Как помыла полы, сварила суп и стирала в ванной кучу вещей, что привез Виктор Исидорович, полный
рюкзак, пропахший соляркой и прокуренных. Как зашел старший сын: «Мама, тебе помочь?», - и они стирали по очереди на руках, потому что остальное надо было стирать на старенькой машине, которая стонала и шипела всякий раз, грозясь развалиться или вырваться нечаянным шлангом.
 А подруга, молча, слушала, только закончив мыть, расставив все по полочкам, небрежно бросила тряпку на пол: «Сколько воды налила», присела и, закурив, внимательно посмотрев на Ольгу: «Да, много у нас свободы стало. Тут смотрела телевизор, как Голубкина вспоминала свою жизнь с Мироновым. Как депутат на молоденькой женился. Нет у нас ответственности за семью. Была бы ответственность, не побежал бы на сторону. Ненавижу, не понимаю людей, как можно создавать второй брак, нужно первый делать».
  И пошла, пошла, говорила хорошие и правильные слова. Как дети у Ольги вырастут и будут у них свои семьи, как им не нужен будет пьющий отец и как она сама, Ольга, будет ходить за ним.
  А Ольга слушала и думала, что забыла рассказать, как Виктор Исидорович пошел за пивом, и она ему подсказала купить торт, ведь у него день рождения уже прошел восьмого марта, пятьдесят исполнилось. И как все наперебой стали предлагать ему деньги, а у него были. Но как всегда быстро кончались, а надо было на пиво и мороженое. А потом он шел, варежки забыл и держал торт в изгибе локтя, спрятав руки от холодного мартовского ветра, и только щеки пламенели.
  Сидели за столом и жалели, что нет Миши - пошел фотографировать с портфелем, с двумя фотоаппаратами. Хорошо бы нас вместе с тортом. Какой красивый! Шла Аля почтальонка с женщиной. « Пригласи ее», - и он пошел в коридор, а Аля потом махала рукой, и уходила к следующему дому.
  «Да, ранняя нынче весна», - и как внезапно подморозило, вот только шел дождь.
  И вспомнила Ольга, как рожала первого, старшего, что нынче стирал в ванной - а скорая не могла проехать - дорогу развезло, и она шла ночью, в два часа к ней. То удивление и радость непройденного пути, когда все еще впереди и не знаешь, сколько этого осталось там, в половинке балка у леса, что покрывал ровной полосой округлый холм. У тех небольших окон, что занавешивали они так старательно, когда первые дни из роддома  мылась в натопленной отгороженной этим шкафом кухне, что  назывался в их теперешней жизни рабочим и стоял в маленьком  коридоре, полный неразберихи, куда Виктор Исидорович сбрасывал свои вещи не глядя, а потом также вытаскивал все из  кучи. Когда все было полно пеленками, ползунками, детской смесью, горой посуды, гороховым супом, когда все было полно Витей.
  И он чокнулся с сыном бокалом вина, а тот кружкой с чаем: «С днем рождения, папа».
  Не рассказала это Ольга, потому что не знала, как рассказать.
  Как рассказать про мартовский снег, слепящий, про дождь, такой ранний, что шел всю ночь, а потом поднялся туман и город притих, замер, и ему хорошо было в том тумане. Не надо было никуда идти и ничего делать, как будто кто-то большой и хороший делает все за тебя, а ты лежишь и плывешь волнами. Как будто передышка в твоем беспрестанном беге по жизни и передышка эта тебе дана не случайно: «Полежи, подумай».
«Не ошибись».
  Вон светятся твои окна с такими знакомыми занавесками. Выйдешь, выходи из тумана - гололед, подморозило, но еще можно пройти.
17 марта 2001г.



Хороший плохой

  День такой прозрачный, с последними скупыми лучами солнца. Летали еще паутинки, цепляясь за голые ветки берез. Далеко видно было – и домики дачные, и заборы, чисто убранные грядки, дымок, что поднимался из крайней баньки и стелился над притихшей землей, как бы прижатый лучами солнца. И лес, усыпанный блеклыми листьями берез. Они застыли  в ожидании.               
  Ольга стояла посреди этих листьев, мягкого ковра поздней осени. Мужик, муж ее бывший лежал на боку, пытаясь подняться. Хватался рукой за какой-то пенек, который разваливался и не давал ему опоры. Ольга беспомощно огляделась:
 - Подожди, отдохни, не успеем на этот рейс автобуса дачного – позднее поедем.               
  Радостно – любопытное лицо женщины с соседней дачи на углу, что они только что миновали с трудом, выглянуло из-за забора. Прошли мимо машины удивительно красной на этом фоне угасающих осенних красок. Муж, пьяно шатаясь, пытался  найти проход между забором и машиной, стоявшей рядом. Его бросало из стороны в сторону под тяжестью рюкзака.               
 - Только не в машину! - воскликнула она, и добавила успокоительно:
 - Ничего, бывает.
  Ольга увидела выражение лица этой женщины, ждущее продолжение скандала, и вырвалось:
- Но это, же не одноразово, это постоянно!
  Ей хотелось найти справедливость, высказаться. Гневные, ядовитые слова, готовые сорваться с губ. И все разом вспомнила: и как жить уходил к другой, даже в брак законный вступил, и сестер, к которым постоянно ездил по их проблемам. Как детей не хотел из детского сада забирать:
- А я не знаю, кто в какой группе.
  На родительские собрания из-под палки. Старшая сестра Татьяна, вообще, по ее мнению, не так себя вела, беспокойная какая-то. Вот переехала вначале в Пензу, затем на берег Черного моря. Казалось, она имеет влияние на брата. Ольга думала, как приедет домой и будет звонить ей, и все-все выскажет. Это раздражение, когда она обнаружила, что мужик напился, сидя за единственным столиком на даче. Пока она бегала, радуясь теплым лучам солнца, малину укрывала, нагибала к земле, лапник ломала. А он все сидел.   
  Столбики, готовые для сарая, стояли, врытые в землю. В предыдущий свой приезд помогала она мужу закапывать их. До этого они лежали, подсыхая на сваях, грели ей душу. Молчала, когда в очередной раз мужик напивался, угождала, готовила закуску.
- Кривые, - он ухмылялся, проходя мимо, и добавлял:
-  Сойдет.
  Березы, что он спилил возле изгороди, тоже были кривыми. Это было нескоро. Ольга понимала, что в эту осень они не успеют обшить столбики досками, и внутренне соглашалась с этим. Сколько лет она мечтала о сарайчике, уговаривала мужа, хвалила:
- Да тебе цены нет, посмотри, какие ты полочки сделал детям, какую скамеечку – до сих пор стоит!
  Скамеечка уже слегка потрескивала, когда Ольга раскидывала белье в ванной, но стояла. Младшему сыну, когда он не мог, дотянутся до ручки крана на кухне, Виктор смастерил эту скамеечку. Давно это было, давно. И тут Ольга увидела лицо этой женщины, ждавшей продолжения скандала, и отвернулась:
- А кина не будет!               
   Вот и опять лето прошло, и осень смотрит на них грустными глазами поблекших листьев, устилая ими этот кратковременный отдых. Ольга огляделась: тонкие стволы подрастающих березок, беспомощный мужик лежал среди них, и ей казалось – вся их прожитая вместе и раздельно эта жизнь была блеклыми листьями, устилавшими дружным ковриком этот березовый перелесок. Она уже вся прошла теплым запахом пеленок, заполнявшим их маленькую комнатку, топотом крепких ножек, летними душными ночами, майскими первыми грозами, бесконечными тропинками по лесам и болотам, шумным студенчеством подросших детей. Она стояла там, за редкими стволами оголившихся березок, ловила лучи неяркого солнца и в ожидании смотрела на Ольгу прозрачным осенним воздухом.…
   Вот оно, ее счастье, хорошее и плохое. А ведь когда-то дня не могла без него прожить. Вернее, жила, только воздуха не хватало. Почему она решила, что она хорошая, а он плохой?  Или любила его только хорошим? Эти мысли внезапно высветели ей дорогу. И не было уже раздражения. Успокоилась – они могут и на три часа уехать, куртку она почистит, рюкзак, который заносит его в сторону, заберет. Не хотелось ей наказывать этого пьяного мужика, который все-таки встал, и они вышли вдвоем на дорогу, уже раскисшую от осеннего солнца.
- Олечка, дай руку, дай  - и она дала ему руку.               
   Так они шли. Его заносило, и она чувствовала, как в плечо впиваются сильные пальцы.  А за ними шла  их прожитая вместе жизнь. Крепкие сыновья легко месили липкую глину, да и дочь не отставала. Старшая, самая первая внучка, вела малышей. А самый маленький, он только научился ходить,
  Автобус привычно остановился на обочине, дачники уже не бежали толпой, а редко стояли на остановках.
 Дома они пройдут по комнатам в сапогах с липкой глиной, снимая с себя одежду рабочую. Ольга уснет в своей комнате, и этот покой, который пришел к ней там, в березовом лесу опавшими листьями, уснет вместе с ней.  Поздно вечером мужик будет спрашивать осторожно:
- Что сейчас – утро или вечер? - глядя на нее в ожидании.
 А она улыбнется:
- Снег пошел, да так быстро. Я проснулась, как будто что-то хорошее случилось. Выхожу на кухню, а за окном снег, да такой густой.
  И они вместе сядут за стол.
  Хорошее, оно всегда было. И плохое и хорошее – все хорошее, только она это не видела…
  14 октября 2015 г.



Все будет хорошо

  «Нет, я ничего не хочу сказать плохого. Он мальчик хороший, правильный, красивый. У него такая осанка, двигается хорошо, с трех лет бальными танцами занимался. Образование получил – сначала аспирантура, потом бакалавриат, языки знает. С четырнадцати лет Великобритания, Германия. Квартира трехкомнатная, Фольксваген.
  Но, он какой-то отстраненный, ему все по барабану. Ленка говорила, что как – то просила подвезти ее в поликлинику, а он: «Не могу, у меня тренировка».
 За столом сидели, вот, три года назад ездила к ним. Так и сидел с планшетом, что-то печатает. Его спросишь, он «да», «нет», хороший, он мальчик хороший такой, хорошо двигается, не пьет, не курит. Правильный, но он холодный.
   Дядька, когда меня провожал, когда в автобус садились, заплакал. Я его обняла: « До свидания дорогой». А Славик от планшета оторвался: «Дедушка расстроился». Автобус пошел, смотрю в окно, а Григорьевич плачет. Тоже уже не работает, не содержит семью. Хотя две квартиры, гараж, дача – будет что продать. Родители ведь тоже не молодеют. Это тоже на руке выскочила, машину водить мешает, не хочет делать операцию. И Ленка ему говорит, и я писала. Мы с ней переписываемся, она тоже уже устала работать. У банка другое начальство, задерживается допоздна, после девяти домой приходит. Мы переписываемся: какими мазями я пользуюсь, какими она. Тут «лошадиную силу» купила. Стала с крылечка спускаться, поскользнулась, чуть назад не упала, бедро потянула.
   Нет, Ленка хорошая, но денег принципиально не занимает, говорит, что это портит отношения. Она у них одна дочь, и Славик внук один. Я тут написала Григоричу: «Привет дорогой, это я, твоя Зайка – попрошайка, вышли денежку». Обещал. Сейчас, говорит, нет, а вот к концу апреля. А там родительский день. К маме, на кладбище съездить, цветы, молебен заказать, поставить сладости для детей. Все так дорого стало. Нет, ну я не могу. И Татьяна говорит: «Зачем ты это все делаешь? На последние деньги». А пенсия десять восемьсот. Плюс субсидия почти две тысячи.
 Я не могу не съездить, это для души моей. Я так скучаю по ней, так тоскую. Три года, уже четвертый пошел. Спрашиваю Татьяну, у нее мама умерла: «А ты как?» Говорит: «Пять лет». Мать у нее лежала, уже не ходила, Танька ухаживала за ней. А на работе как-то вышла покурить на крылечко. Она там, на объездной работала, магазин «Багира». Смотрит, а мать в плащике голубом через дорогу стоит. И звонок тут, сын ее Руслан позвонил.
 Я так скучаю по ней, так тоскую.
  Сейчас вот все неприятности пошли, они отвлекают меня. То двойные платежи за квартиру, то волосы полезли, то глаз воспалился.  И никого нет – ни кошки, ни собаки. И Григорич единственно родной человек.
 Мама всегда звонила: «Здравствуй милый братик», - и в конце «обнимаю тебя». Она же его вырастила. Десять лет ей, было, водилась с малышом. А есть нечего было, и он ее губу сосал. Я ее спрашиваю: «Почему у тебя губа такая, загнутая в уголок?». А он ее сосал, и не плакал. Конечно, когда Григорич был в силе, когда работал, он помогал. А теперь у самого аневризма на руке, выпивать стал – весна, дачи. Нет, ну я понимаю, я все понимаю: Ленка – родная дочь, у нее юбилей в марте, пятьдесят лет – он не может выслать. А мне так не хватает этих двух тысяч, каждый раз до пенсии, двух тысяч не хватает, даже без шалостей.
   Прошлый раз четыре дня на гречке сидела. Гречка с луком, гречка с майонезом, огурчики, что ты принесла, ела. Соленоватые они, но ела. Рыбку твою жарила, вон на сковородке, на балконе стоит. Такая тяжелая зима была.
   Прошлый раз проснулась ночью, а сердце не работает. Тук – тук, и встало. Тук – тук, и встало. Пошла давление мерить, аппарат японский, а он пишет:
 «Аритмия». Надо к кардиологу идти, в больничку. Я даже пить меньше стала. Говорю себе: «Зоя, хватит. Все будет хо-ро-шо. Все образуется, все пройдет».
    Тут ездила к Наташке, записалась на девять тридцать, половину оплатила. Не могу без маникюра, ногти уже отросли. Почему-то ногти стали так быстро расти, а волосы выпадают. Ну, это для души, чтобы руки были в порядке, сразу настроение появилось.
   А то тут платежки какие-то странные. И ведь оплатила за март, вот он чек, и еще платежку прислали. Я пошла в этот «Чистый дом». А там девушка сидит такая молоденькая, семечки щелкает, и нет никого. Говорит: «А я не знаю, что делать». Говорю ей: «Я слабослышащий человек». Она пишет: «Ехайте на Чехова 72, в ИРЦ..
 Они тендер выиграли, этот « Чистый дом», вот, теперь обслуживают нас.
   А платить больше, почти на тысячу. В ИРЦе со мной очень хорошо женщина разговаривала. Вышла из-за стойки, вежливо так: «Вы не волнуйтесь, пишите заявление, разберемся». А у меня гипоталамус, мне нервничать, волноваться нельзя.
   Приехала, зашла в « Монетку», котлеты купила, называются из « Отборного мяса», груши, твердые такие – я люблю твердые. Пожарила, а там запах такой, жир куриный. Взяла очки, почитала на обратной стороне, что написано мелкими буквами. С трудом съела полкотлетки, грушу порезала, а внутри гнилая. Говорю ей: «И ты такая же подлая».  Расхохоталась, налила рюмочку «Русской валюты», выпила: «Все будет хо – ро – шо». И хорошо стало.
   А тут по телевизору три дня про Аллу Борисовну передачи идут. Перекормили. Нет, ну я люблю ее раннюю. А тут старость, старость, болезни.
«А пошли вы все», - и Зойка шаловливо, как бы отмахиваясь,  повела рукой вокруг себя, наливая аккуратно рюмочку.
22 апреля 2019 г.