Бюро исполнения странных желаний

Бюро исполнения странных желаний

Есть такое место. Оно просто есть — где-то на задворках реальности, в складке между детской верой и взрослым разочарованием. Попадают сюда не по объявлению. Однажды ты просто просыпаешься и понимаешь: ты здесь. И отсюда нельзя уйти, пока не выполнишь свою норму.

Здесь работают люди. Взрослые. У каждого за спиной — детская мечта. Самая странная, самая заветная, та, о которой они шептали в подушку лет в десять. Здесь эти мечты становятся их рабочей обязанностью.

Разные.

Женя, 34 года, отдел «Напитки».

Женин рабочий стол — это фонтанчик. В нем всегда что-то булькает. По заданию начальства Женя должна сделать так, чтобы у людей дома из крана текла не вода, а газировка. Не для всех, выборочно. Счастливчикам (или жертвам) она подключает «сиропную линию».

Проблема в том, что Женя обожает свою работу. В детстве она мечтала ровно об этом: сидеть на кухне, наливать в кружку «Буратино» прямо из-под крана и хохотать над изумленными лицами родителей. Она до сих пор считает это высшей степенью уюта. Поэтому на работе она поет, напевает, и иногда от этого у какого-нибудь бухгалтера в соседнем районе из душа вместо воды начинает течь «Тархун». Женю это искренне веселит.

Толик, 41 год, отдел «Оптика».

Толик сидит в темной комнате, заваленной линзами. Его задача — настраивать «очки-рентген». Не те, что показывают скелет, а те, о которых мечтают подростки. Он отвечает за качество изображения, за то, чтобы «девайс» работал ровно пять минут (пока батарейка не сядет) и не вызывал необратимых изменений в психике.

Толик свою мечту ненавидит. В 13 лет он грезил этими очками. Он представлял, как станет героем среди друзей, как увидит то, что скрыто. Теперь, спустя почти тридцать лет, он видит только одно: миллионы людей, которые, получив желаемое, чувствуют только разочарование и стыд. Он видит, как эти очки разбивают иллюзии быстрее, чем любая правда. Но он обязан их настраивать. Это его проклятие.

Света, 28 лет, отдел «Коммуникации».

Света мечтала, чтобы с ней разговаривали цветы. Чтобы каждый тюльпан в парке мог пожаловаться на погоду или рассказать сплетню про розы в соседней клумбе. Теперь она работает в отделе, где отвечает за «озвучку» флоры.

Ей нравится ее работа. Правда, она немного устала от бесконечного нарциссизма пионов и жалоб фиалок на сквозняки. Иногда она специально переключает частоты, чтобы в голове у какого-нибудь профессора ботаники вместо научных терминов зазвучали любовные серенады от одуванчиков. Ей кажется, что так мир чуточку добрее.

Игорь, 52 года, склад «Глобальных решений».

Склад Игоря — это огромный ангар, где хранятся пульты управления реальностью, машины времени, кольца-невидимки и скатерти-самобранки. Все это сломанное, бракованное или просто никому не нужное. Игорь мечтал о кнопке «Спать» для мозга. Он хотел вырубаться мгновенно, не ворочаясь часами в постели.

Теперь он чинит эти устройства. И за двадцать лет работы он понял одну вещь: все эти «глобальные» мечты — пустышки. Кнопка «Спать» не решает проблему усталости, она просто выключает тебя, как телевизор. Пульт реальности ломается от первого же сильного желания, которое идет вразрез с чужим счастьем. Он устал. Он чинит этот хлам, мечтая только об одном: чтобы ему разрешили просто вздремнуть в обед.

Однажды.

В Бюро приходит новый распорядитель. Хмурый тип в сером костюме. Он объявляет, что отделы работают неэффективно. Мечты доставляются несвоевременно. Качество хромает. Он предлагает «оптимизацию».

Жене приказывают отключить «сахарный сироп» и перейти на строгий лимонад без газа. Толику — усилить мощность линз, чтобы эффект длился не пять минут, а час. Свете — перевести все цветы на деловой протокол, без лирики. Игорю — списать и утилизировать весь склад как морально устаревший.

В Бюро назревает бунт. Не громкий, не с плакатами. Тихий, внутренний.

Женя отказывается отключать сироп. Она понимает, что газировка без газа — это просто вода. Это убивает ее мечту.

Толик, впервые за много лет, начинает думать. А что, если мощные очки — это не наказание для других, а инструмент? Что, если люди должны увидеть не только голое тело, но и голые души друг друга? Может, тогда стыда станет меньше?

Света взламывает систему и запускает по всему городу «сиреньевый вальс» — все сирени в радиусе трех километров начинают петь колыбельную. Прохожие останавливаются и улыбаются.

Игорь... Игорь просто ложится на кучу скатертей-самобранок в углу склада и засыпает. Без кнопки. Просто потому, что очень устал.

Странный.

Их вызывают к распорядителю. Ждут наказания. Но серый человек сидит за столом и молчит. Перед ним стоит стакан с теплой, пузырящейся жидкостью.

— Кто сделал это? — спрашивает он, показывая на стакан.

— Я, — тихо говорит Женя. — Это «Байкал». С лимоном. Из обычного крана. Вода закончилась, я подключила запасную линию прямо сюда, в кабинет.

Распорядитель смотрит на нее долгим взглядом. Потом переводит взгляд на Толика.

— А вы, значит, оптик. Скажите, если я надену эти очки, я увижу, почему моя дочь перестала со мной разговаривать?

Толик медленно кивает. — Нет. Но вы увидите, что у нее болит. Это почти одно и то же.

Распорядитель снимает пиджак.

— Ладно, — говорит он устало. — Живите как хотите. Только сирень по ночам пусть не поет, спать мешает.

Он выходит.

А они остаются. Женя — снова счастливая. Толик — задумчивый, но впервые без отвращения глядящий на свои линзы. Света — с цветами, которые наконец-то могут говорить о любви. Игорь — проснувшийся и понявший, что лучшая машина времени — это просто выспаться.

Иногда странные мечты имеют странную цену. А иногда — странную награду.

Вечер трудного дня.

 Женя.

Женя стояла посреди ванной и смотрела на кран с ужасом. Она чувствовала себя так, будто собралась перехитрить саму себя, но просчиталась на все сто.

В раковине громоздилась гора посуды после ужина — три тарелки, две кружки, сковорода с пригоревшим маслом. Она специально не мыла её сразу, решила, что проще сделать это вечером, заодно и голову вымыть, чтобы утром не возиться.

Она протянула руку к холодному крану. Нужно было сполоснуть тарелки.

Из крана, шипя и пенясь, хлынул «Тархун». Ярко-зеленый, сладкий, с пузырьками. Женя зажмурилась и перевела рычаг на горячий.

Оттуда, клубясь паром с привкусом карамели и хвои, полился горячий «Байкал».

— Нет, — сказала она вслух. — Нет, пожалуйста, только не сегодня.

Она закрыла глаза и попробовала снова. Холодный — «Тархун». Горячий — «Байкал». Она крутанула рычаг в среднее положение — из крана хлынула бурлящая смесь, отдающая и эстрагоном, и лимоном, и непонятно чем еще. Женя представила, как моет этой смесью голову. Потом представила, как моет этой смесью сковороду. Потом представила, как воняет вся квартира через час.

Она выключила воду и села на край ванны.

В детстве это было прекрасно. Она сидела на кухне у бабушки, пила «Буратино» и мечтала: «Вот бы он всегда был под рукой. Вот бы из каждого крана текла газировка. Я бы никогда не хотела обычной воды. Я бы мыла руки в лимонаде!».

Она не учла одного: липкость. Сейчас, если она вымоет голову «Тархуном», волосы будут склеены сиропом до вечера. Если вымоет «Байкалом» — будет пахнуть жженым сахаром и травами. Если не вымоет совсем — будет пахнуть жирными волосами и вчерашним супом.

Женя закрыла лицо руками.

Толик.

Толик шел по улице домой и уже за три квартала начал жмуриться. Он знал, что будет.

Очки. Эти проклятые очки.

Они лежали в кармане, завернутые в три слоя фольги (он сам придумал эту защиту, чтобы не включались случайно). Но они не включались. Они просто были. И от их присутствия у Толика начинала зудеть переносица.

Потому что он знал: сейчас он войдет в подъезд. А там — соседка с третьего этажа, тетя Зина. Ей семьдесят два, она носит халат в цветочек и тапки на босу ногу. И Толик, как только увидит её, сразу вспомнит, какую мощность он выставил сегодня на тестовой партии.

Он не включал очки. Ему не нужно было их включать. Он просто видел. Потому что его мечта детства не заключалась в том, чтобы нажать кнопку. Она заключалась в том, чтобы всегда видеть. И теперь он видел всегда.

Тетя Зина вышла из лифта. Толик зажмурился и вжался в стену.

— Толик, ты чего? — голос у неё был добрый, старческий, шаркающий.

— Ничего, теть Зин, — прошептал он. — Ничего.

Он видел. Черт бы побрал его тринадцатилетнего себя. Он видел все морщины, все вены, все, что должно быть скрыто одеждой и кожей. Но хуже всего — он видел её усталость. Он видел, как работает её старое сердце. Он видел, что ей больно ходить.

В тринадцать лет он хотел видеть только девочек. В сорок один он видит всех. И не может перестать.

— Ты проходи давай, — сказала тетя Зина. — Чего стоишь.

Толик проскользнул мимо, не открывая глаз.

Дома он сел на пол в прихожей и снял обувь. Потом пошел на кухню, включил свет. Увидел, как работает проводка в стене. Увидел, что у жены за дверью спальни болит спина. Увидел, что кот — просто кот, без скелета и внутренностей, и это было единственным утешением.

«В детстве, — подумал он, — я хотел видеть правду. Теперь я вижу только её».

Света.

Света лежала в кровати и пыталась не слушать.

В комнате стояли три горшка: с геранью на подоконнике, с фикусом в углу и с кактусом на тумбочке. Герань жаловалась на сквозняк. Фикус обижался, что его редко поливают. Кактус молчал, но Света знала — он презирает всех за мягкотелость.

— ...и она даже не разговаривает со мной, — ныла герань. — Просто поливает и уходит. А я, между прочим, живая. Мне нужен диалог. Мне нужен смысл.

— Тебе нужна вода, — огрызнулся фикус. — А не диалог. Ты в горшке. Какой тебе диалог?

— Философский, — капризно ответила герань.

Света зарылась лицом в подушку. Она мечтала об этом в десять лет. Она читала сказки, где эльфы разговаривают с цветами, и думала: «Какая прелесть! Я бы хотела слышать, о чем говорит роза! Я бы подружилась с ней!».

В двадцать восемь она знала, о чем говорят цветы. Они говорят ерунду. Они такие же, как люди: мелкие, обидчивые, эгоцентричные. И их невозможно заткнуть.

— ...а вчера она поставила меня рядом с этим наглым кактусом, — продолжала герань. — Ты видел его? Он даже не цветет! Он колючка! А туда же, строит из себя пустынного философа...

— Замолчите, — тихо попросила Света.

Цветы замолчали на секунду. Потом фикус сказал:

— Она с нами разговаривает. Слышал?

— Слышал, — ответила герань. — Но она нас не понимает. Она думает, что мы просто шумим.

— Мы и шумим, — вздохнул фикус. — Потому что нам скучно.

Света села на кровати и посмотрела на них с ненавистью. Три зеленых идиота, которых нельзя выкинуть, потому что она их слышит и ей будет их жалко. А если не выкидывать — они будут болтать всю ночь.

Она встала, накрыла все три горшка тряпками.

— Тишина, — сказала она.

Из-под тряпки донеслось приглушенное:

— Вот видишь, она нас душит...

Света заплакала.

Игорь.

Игорь лежал на диване и не мог уснуть.

Это была его обычная, каждодневная пытка. Он лежал, смотрел в потолок и думал: «Если бы у меня была кнопка "Спать", я бы нажал её прямо сейчас. Я бы нажал её десять минут назад. Я бы нажал её час назад, когда только ложился».

Кнопка была. Она лежала в мастерской, на складе, среди прочего хлама. Он сам её починил три года назад. Работала идеально: нажимаешь — и спишь, как убитый, ровно восемь часов, без снов, без пробуждений, без ничего.

Он ни разу её не использовал.

Потому что если он её использует — значит, признает, что все эти двадцать лет работы были не зря. Что мечта детства, которая привела его сюда, была правильной. А она не была правильной. Она была дурацкой.

В детстве он плохо спал. Мама говорила: «Сосчитай до ста». Он считал до тысячи, до миллиона, до бесконечности. И тогда он подумал: «Вот бы выключить мозг. Вот бы раз — и готово. Как телевизор».

Теперь он чинил эти кнопки для других. Тысячи людей, которые не могут уснуть, получали от него посылки с маленькими красными кнопками. Нажимали — и спали. А он не мог.

Потому что если он нажмёт — он станет таким же, как они. А он не хотел быть таким же. Он хотел быть тем мальчиком, который просто хотел спать, а не изобретать велосипед для решения этой проблемы.

Игорь перевернулся на другой бок.

За стеной спала жена. Тихо, ровно, без проблем. Она никогда не понимала его проблемы со сном. «Ты просто не устаешь», — говорила она.

Он уставал. Он уставал так, что кости ломило. Но мозг не выключался. Мозг перебирал детали, схемы, поломки, жалобы клиентов, бракованные пульты, сломанные скатерти, разряженные кольца-невидимки.

«В детстве, — подумал он, — я хотел, чтобы всё работало. Чтобы всё было просто. Теперь я знаю: ничего не работает. И ничего не просто».

Он закрыл глаза. Через час он всё ещё не спал.

Вместе.

Они встретились на следующий день в общей столовой Бюро.

Женя сидела с мокрыми волосами, пахнущими «Байкалом». Она сдалась и вымыла голову газировкой. Волосы слиплись, но пахли приятно. Она злилась.

Толик сидел в темных очках. Обычных, не рентгеновских. Он купил их по дороге на работу, чтобы хоть как-то закрыться от мира. Они не помогали — он всё равно видел сквозь оправу.

Света подошла последняя. У неё под мышкой была сумка, из которой торчал горшок с геранью. Она не могла оставить её дома одну — герань начинала кричать так, что соседи стучали по батареям.

Игорь дремал над чашкой кофе, положив голову на руку. Он задремал на пятнадцать минут, и это было лучшее, что случилось с ним за месяц.

Они посмотрели друг на друга.

— Ну что, — сказала Женя. — Кому-то нравится его мечта детства?

— Мне — нет, — буркнул Толик.

— Мне — нет, — эхом отозвалась Света. Из сумки донеслось: «А ей не нравится, представь...».

— Мне — тем более нет, — не открывая глаз, прошептал Игорь.

— А мне... — Женя задумалась. — Я не знаю. В детстве это было классно. А теперь я не могу помыть голову. И посуду. И я ненавижу «Тархун».

Они помолчали.

— Значит, мы застряли, — резюмировал Толик. — Мечты сбылись. И это отстой.

— Но мы же можем... — начала Света и замолчала.

— Что?

— Не знаю. Попросить другую работу? Попросить, чтобы у нас отобрали эти способности? Чтобы мы стали нормальными?

— А ты хочешь стать нормальной? — спросил Игорь, приоткрыв один глаз. — Не слышать, что говорят цветы?

Света посмотрела на сумку. Из сумки донеслось: «Не смей! Ты без нас умрешь от одиночества!».

— Не знаю, — честно сказала она. — Они бесят. Но без них... тихо. Слишком тихо.

— Я без своих очков ничего не увижу, — сказал Толик. — Не смогу смотреть на жену. Не смогу понять, что у дочери болит. Но я увижу её голой. И её тоже. Всех. И это сводит с ума.

— А я без газировки... — Женя задумалась. — А что я без газировки? Я просто Женя, которая хочет пить. Которая хочет помыть голову обычной водой.

Они снова замолчали.

Игорь вздохнул, допил кофе и встал.

— Ладно. Работа не ждет. Пошли чинить чужие мечты. А свои... свои мы как-нибудь переживем.

Они разошлись по отделам.

Из сумки Светы донеслось:

— Видишь, они страдают. А мы — цветы — мы их утешаем.

— Заткнись, — одними губами сказала Света.

Коля, 33 года, отдел «Барьеры»

Коля появился в Бюро две недели назад. Высокий, лохматый, с вечным удивлением в глазах. Он до сих пор не понимал, как сюда попал и когда успел заснуть в своей однушке на окраине, чтобы проснуться здесь, в комнате с табличкой «Отдел преодоления твердых тел».

Но быстро освоился.

Его мечта детства была простой и гениальной: проходить сквозь стены. В десять лет он ненавидел закрытые двери. Мама запиралась в ванной — Коля хотел внутрь. Учительница закрывала класс на ключ во время перемены — Коля хотел в коридор. Друзья не пускали в свою крепость из одеял — Коля хотел к ним.

«Вот бы взять и пройти, — думал он, утыкаясь лбом в дверной косяк. — Вот бы стены стали как вода. Я бы заходил куда хочу. Я бы был везде».

Теперь он был везде.

Первая неделя в Бюро была эйфорией. Коля ходил сквозь стены своего жилья (Бюро выдавало квартиры, но Коля свою нашёл сам — просто шагнул в первую попавшуюся дверь и поселился). Он проходил сквозь перегородки в душевой, сквозь стены столовой, сквозь запертые кабинеты начальства. Его ловили, выгоняли, ставили на учёт, но он снова проходил. Это было весело. Это было чудом.

— Коля, так нельзя, — говорила Женя, когда он вынырнул из стены прямо у неё на кухне и попросил сахару.

— Почему нельзя? — удивлялся Коля. — Стена же есть. Я сквозь неё. В чём проблема?

— В том, что это моя кухня, — терпеливо объясняла Женя. — И я не люблю, когда из стены вылезают люди.

— А если бы я постучал в дверь, ты бы открыла?

— Открыла бы.

— Ну вот. А так я сэкономил время.

Женя вздыхала и давала сахар. Коля был неуязвим для логики. Он был счастлив.

Конец второй недели.

Коля притащил матрас, поставил чайник, разложил вещи. Первый вечер в собственном углу. Наконец-то можно побыть одному. Никто не вылезает из стен, никто не просит сахар, никто не орёт из сумки («Коля, а у тебя есть цветы? Нет? А почему? А давай я тебе подарю герань?»).

Коля лёг на матрас, закрыл глаза. Блаженство.

В стене справа что-то зашуршало.

Коля открыл глаза. В стене, прямо напротив его кровати, обозначилась выпуклость. Потом — локоть. Потом — голова.

— Коль, привет, — сказал Толик, вылезая из стены по пояс. — Я книгу забыл.

— Какую книгу? — сел на матрасе Коля. — Ты где?

— У себя дома, — Толик оглянулся. — А ты, получается, у меня за стеной? Я думал, там пусто.

— Там пусто! — заорал Коля. — Это я здесь живу!

— А, ну да, — Толик почесал затылок. — Слушай, у тебя стена тоньше, чем у меня. Я к тебе через три комнаты шёл, думал, выйду в коридор, а вышел сюда. Бывает.

Он исчез обратно в стену, и через секунду из стены выпала книга. Прямо на Колин матрас.

— Держи, — донеслось из-за гипсокартона. — Почитай на ночь. Хорошая.

Коля тупо смотрел на книгу. «Война и мир». Том третий.

— Толь, — позвал он. — А нельзя было в дверь?

— Так долго, — ответила стена. — Я через стены быстрее.

Коля лёг обратно. Закрыл глаза. Ну ладно. Бывает. Сосед попался странный, но книга хорошая.

Прошло пять минут.

Из стены слева высунулась голова Жени. Она была в бигуди и с полотенцем на плече.

— Коль, у тебя вода горячая есть?

— Что? — Коля подскочил. — Какая вода?!

— У меня из крана «Тархун» и «Байкал», — жалобно сказала Женя. — Я голову помыть не могу вторую неделю. А у тебя, может, обычная? Ты же новенький, у тебя мечта не бытовая, у тебя стены. Может, и вода нормальная?

— Жень, я не знаю, какая у меня вода! Я её не включал!

— А ты включи, — Женя протиснулась в комнату целиком. — Я подожду.

Она села на его единственный стул, поправила бигуди и уставилась на стену с интересом.

Коля поплёлся в ванную. Включил холодный кран. Оттуда полилась обычная, холодная, прозрачная вода.

— Обычная! — заорал он с восторгом.

— Ура! — Женя вбежала за ним (сквозь стену, конечно, дверь была закрыта). — Отойди!

Она отодвинула его, подставила голову под кран и блаженно зажмурилась.

— Пять минут, — сказала она, стоя на четвереньках в его ванной. — Дай мне пять минут, и я уйду.

Коля вышел в комнату. Сел на матрас. Посмотрел на книгу. Посмотрел на стену, из которой только что вылезли двое.

Из сумки, которая висела на спинке стула (Коля не заметил, когда она там появилась), раздался голос:

— А ты знаешь, что стены в этом доме несущие? Если их слишком часто проходить, они могут рухнуть.

— Кто это сказал? — Коля подскочил.

— Герань, — ответила сумка. — Я Светина. Она меня оставила, пока в душ ходит. А ты Коля? Тот самый, который сквозь стены?

— Тот самый, — обречённо сказал Коля.

— А я всё думала, какой ты. А ты ничего. Только лохматый. И матрас у тебя старый. Надо бы новый.

— Спасибо, — сказал Коля.

Из ванной вышла мокрая, счастливая Женя. За ней, сквозь стену, в комнату влетел Толик.

— Жень, ты где? А, вот ты. Я тебя через пять стен искал. Света просила передать, что у неё герань сбежала.

— Как сбежала? — Женя вытирала голову полотенцем Коли.

— В смысле, сбежала? Из сумки выпрыгнула и пошла. Света за ней по коридору бегает, а та орёт: «Я свободна! Я хочу к солнцу!».

— Глупая, — сказала герань из сумки. — Она погибнет. Ей нужна вода. И горшок. И смысл.

— Замолчи, — сказали Толик, Женя и Коля одновременно.

Повисла пауза.

— Слушайте, — тихо сказал Коля. — А можно я побуду один? Хотя бы час?

Толик и Женя переглянулись.

— Ну, — начал Толик. — Теоретически — да. Практически... ты же сам понимаешь.

— Что понимаю?

— Стены не держат, — вздохнула Женя. — Если ты можешь проходить сквозь них — значит, и другие могут. Это закон Бюро. Мечты работают в обе стороны.

— То есть... — Коля побледнел. — Ко мне теперь всегда можно зайти? Сквозь стены? В любое время?

— Ага, — кивнул Толик. — И зайти, и выйти. И книгу принести. И голову помыть. И герань оставить.

Из коридора донеслось:

— Стой! Куда! Ах ты, зелёная зараза! — и топот Светиных ног.

— Бежит, — констатировала герань из сумки. — А я говорила, что она не догонит.

Коля сел на матрас и закрыл лицо руками.

— В детстве, — глухо сказал он, — я думал, что проходить сквозь стены — это свобода. Это когда ты можешь быть где хочешь. А оказалось...

— ...что быть где хочешь — это значит, что и другие могут быть где хотят, — закончила за него Женя. — У тебя здесь, — она обвела рукой комнату, — теперь проходной двор.

— В прямом смысле, — добавил Толик. — Потому что двор — он тоже за стеной. И все, кто умеет проходить, теперь будут ходить через тебя.

В комнату влетела Света, запыхавшаяся и красная.

— Не поймала, — выдохнула она. — Коль, у тебя герань не пробегала?

— У меня, — сказала герань из сумки. — И я никуда не побегу. Тут интересно. Тут матрас старый, и стены тонкие, и Коля лохматый. Я остаюсь.

Света посмотрела на Колю.

— Ты не против? Она недолго. День-два.

— Она, — Коля указал на сумку, — сказала, что остаётся навсегда.

— Герань, — строго сказала Света, — мы поговорим дома.

— Не поговорим, — ответила герань. — Я через стену уйду. Коля меня научит.

— Я не учил! — заорал Коля. — Я вообще никого не учу!

— Научится, — философски заметил Толик. — Тут все чему-то учатся. Женька научилась мыть голову в чужой ванной. Я научился видеть правду. Света научилась терпеть цветы. А ты научишься... — он задумался. — Наверное, тому, что личного пространства больше не существует.

Коля посмотрел на стену. Потом на потолок. Потом на пол.

— А если я уйду? — спросил он. — Если я пройду сквозь все стены и уйду далеко-далеко?

— Мы найдём, — улыбнулась Женя. — Мы теперь соседи.

— Навсегда, — добавил Толик.

— Навсегда, — эхом отозвалась герань.

Света вздохнула и села на пол рядом с Колиным матрасом.

— Привыкнешь, — сказала она. — Мы все привыкли.

Коля отнял руки от лица и посмотрел на них.

Женя с мокрыми волосами, в его полотенце. Толик в очках, сквозь которые видно слишком много. Света с сумкой, из которой торчит наглая герань. И все они сидят в его комнате, в которую никто не стучался.

— Я в детстве, — медленно сказал он, — хотел проходить сквозь стены, чтобы быть везде. А теперь я везде, и все — везде со мной.

— Это и называется — мечта сбылась, — грустно усмехнулся Толик. — Добро пожаловать во взрослую жизнь, Коля. Тут всё не так, как ты думал.

Коля помолчал. Потом встал, подошёл к стене и ткнул в неё пальцем. Палец прошёл насквозь. Коля отдёрнул руку.

— А если я перестану? — спросил он. — Если я разучусь?

— Не получится, — сказала Женя. — Мечты детства — они навсегда. Можно только научиться с ними жить.

— Или не научиться, — добавил Толик. — И страдать.

— Выбирай, — сказала герань.

Коля посмотрел на них. Потом на стену. Потом снова на них.

— Ладно, — сказал он. — Чайник есть. Кто хочет чаю?

— А из какого крана вода? — тут же встрепенулась Женя.

— Из обычного, — вздохнул Коля.

— Я первый в ванную! — Женя рванула сквозь стену, даже не открывая дверь.

— Эй, это моя ванная! — заорал Коля и нырнул за ней.

Толик посмотрел на Свету.

— А ты чего?

— Жду, когда герань успокоится.

— Я не успокоюсь, — сказала герань. — Мне здесь нравится. Тут стены интересные.

— Заткнись, — вяло сказала Света.

Толик хмыкнул, взял с матраса «Войну и мир», открыл и начал читать. Он видел сквозь обложку все буквы сразу. Это было неудобно, но он привык.

Из ванной доносились крики Коли и смех Жени.

— А знаешь, — сказала Света, — у нас неплохая компания получается.

— Ага, — кивнул Толик. — Только тихо здесь никогда не будет.

— А в детстве мы думали, что тишина — это скучно, — вздохнула Света.

— В детстве мы много чего думали.

Из ванной вылетела мокрая Женя, за ней — злой, но почему-то улыбающийся Коля.

— Так, — сказал он. — Правила. Первое: в ванную — по одному. Второе: сквозь стены ходить только в крайнем случае. Третье: герань... — он посмотрел на сумку.

— Герань остаётся, — сказала герань.

— Герань остаётся, — обречённо повторил Коля.

Все засмеялись. Даже герань зашуршала листьями — наверное, тоже смеялась.

Коля сел на матрас и подумал: «В детстве я хотел быть везде. Теперь я везде, и я не один. Может, это и есть счастье?»

Он не был уверен. Но чайник закипел, и это было хорошо.

Яна, 29 лет, отдел «Маскировка»

Она стояла в углу комнаты уже минут двадцать.

Никто её не замечал.

Яна привыкла. На складе плащей-невидимок, где она работала, это было нормально. Она приходила, брала плащ с вешалки, накидывала — и исчезала. Иногда она исчезала нарочно, чтобы не разговаривать с начальником. Иногда случайно — плащ сам решал, когда ей быть видимой, а когда нет. У него был характер.

Сейчас плащ был в хорошем настроении и прятал её идеально. Яна стояла в углу Колиной комнаты, прислонившись к стене, и наблюдала за происходящим с лёгкой улыбкой.

Женя с мокрыми волосами. Толик с книгой, которую он читал сквозь обложку. Света с сумкой, из которой торчала наглая герань. Коля, который только что понял, что личного пространства больше не существует.

— Чайник закипел, — сказал Коля. — Кто будет чай?

— Я, — сказала Женя.
— Я, — сказал Толик.
— Я, — сказала Света.
— Я, — тихо сказала Яна из угла.

Все замерли.

— Вы это слышали? — Толик приподнял очки. — Там кто-то есть.

— Где? — Коля обернулся.

— В углу. Я вижу... — Толик прищурился. — Странно. Я вижу пустоту. Но пустота говорит.

— Это герань, — уверенно сказала Света. — Она умеет говорить разными голосами.

— Не умею, — обиделась герань из сумки. — Я умею только своим. А это не я.

Яна вздохнула и скинула капюшон.

Она появилась из ниоткуда — сначала лицо, потом плечи, потом вся целиком. Высокая, темноволосая, с лёгкой усмешкой и плащом, который переливался на свете, будто сделанный из жидкого стекла.

— Привет, — сказала она. — Я Яна. Я тут стояла.

— Стояла? — Коля вытаращил глаза. — В углу? Двадцать минут?

— Двадцать три, — уточнила Яна. — Я зашла, когда Женя голову мыла. Потом вы все пришли. А я не люблю шум в начале знакомства. Решила подождать.

— Подождать, — эхом повторил Толик. Он смотрел на неё сквозь очки и ничего не видел. Совсем ничего. Обычно он видел всё — вены, кости, боль, усталость, проводку в стенах. А здесь — пустота. Как будто Яна была нарисована на бумаге, а он смотрел сквозь лист.

— Ты... — начал он. — Ты кто?

— Я же сказала: Яна. Отдел маскировки. Плащи-невидимки. — Она похлопала по плечу, и плащ согласно колыхнулся. — Склад номер семь. Мы выдаём тем, кто хочет спрятаться.

— Спрятаться, — задумчиво повторил Толик. — А меня спрятать можешь?

— От чего?

— От всего.

Яна посмотрела на него внимательнее. Потом на его очки. Потом снова на него.

— Ты тот самый, который видит сквозь стены?

— Тот самый.

— И сквозь одежду?

— И сквозь одежду. И сквозь кожу. И сквозь всё.

Яна улыбнулась.

— А сквозь мой плащ — не видишь.

Толик снял очки, протёр их, надел снова. Пустота. Только лицо, плечи, руки. Ничего лишнего. Ничего, что обычно вылезало наружу помимо его воли.

— Это... — он запнулся. — Это удивительно.

— Это плащ, — скромно сказала Яна. — Он не только прячет тело. Он прячет суть. Никто не видит, что у тебя внутри. Никто не знает, о чём ты думаешь. Никто не видит твою боль.

— Продай, — выдохнул Толик.

— Не продаётся, — засмеялась Яна. — Выдаётся по мечте. Ты же знаешь.

— Знаю, — вздохнул он. — У каждого своё.

— А покажи, как он работает! — Женя подскочила к Яне с горящими глазами. — Пожалуйста! Я никогда не видела настоящий плащ-невидимку!

— Я тоже, — сказала Света.
— И я, — признался Коля.
— И я, — донеслось из сумки.

Яна пожала плечами и накинула капюшон.

Она исчезла.

Не постепенно, не как в кино — размываясь и тая. Просто — раз, и нет. Только воздух, только пустота, только лёгкое движение там, где только что стоял человек.

— Офигеть, — сказал Коля.
— Ничего себе, — сказала Женя.
— Толь, ты видишь? — спросила Света.

Толик смотрел в пустоту и качал головой.

— Ничего. Совсем ничего. Как будто её нет.

— Я есть, — раздался голос из пустоты. — Я просто... невидимая.

Плащ снова колыхнулся, и Яна появилась обратно. Улыбалась во весь рот.

— Классно, да?

— А в чём подвох? — спросил Коля.

— Что?

— Ну, у всех есть подвох. У Жени — газировка из крана, помыться нельзя. У Толика — видит всё, даже чего не хочет. У Светы — цветы разговаривают, заткнуть невозможно. У меня — стены не держат, соседи ходят сквозь них. У тебя что?

Яна задумалась.

— Подвох?

— Ну да. Мечта детства — она же всегда с подвохом. Иначе бы мы тут не сидели и не жаловались.

Яна посмотрела на свой плащ. Плащ висел на ней свободно, красиво, переливался.

— Подвох, — повторила она. — Ну... я иногда исчезаю, когда не хочу.

— В смысле?

— Плащ сам решает. Если ему кажется, что мне грустно или страшно, он накидывает капюшон. И я пропадаю. Прямо посреди разговора. Прямо на работе. Прямо в магазине. Иду за хлебом — раз, исчезла. Стою, а меня никто не видит. Приходится ждать, пока плащ успокоится.

— И долго ждать? — спросила Света.

— По-разному. Иногда минуту. Иногда час. Один раз я три дня проходила невидимой. Плащ обиделся, что я его неправильно повесила.

— Три дня? — Коля округлил глаза. — И что ты делала?

— Жила. Ела, спала, ходила на работу. Только меня никто не видел. Начальник орал: «Яна, ты где?!», а я стояла рядом и махала руками. Бесполезно.

— Жесть, — сказал Толик.
— Жесть, — согласилась Женя.
— Жесть, — подтвердила герань.

— А ещё, — продолжила Яна, — я не могу ходить в гости без приглашения. Потому что если меня не ждут — плач обижается и прячет меня. Я захожу, а они не видят. Сидят, разговаривают, а я в углу стою и слушаю. Это жутко неудобно.

— Как сейчас, — догадался Коля. — Ты поэтому в углу стояла? Плащ обиделся?

— Ага. Я хотела поздороваться, а он накинул капюшон. Сказал: «Пусть сначала заметят».

— Плащ сказал? — Света насторожилась. — Он разговаривает?

— Нет, — улыбнулась Яна. — Но я его чувствую. Мы как одно целое. Он — моя мечта. А мечты, они же чувствуют.

— Моя мечта — кнопка «Спать», — неожиданно подал голос Игорь.

Все обернулись. Он стоял в дверях, прислонившись к косяку, и выглядел так, будто не спал неделю.

— Ты давно тут? — спросил Коля.

— С самого начала, — зевнул Игорь. — Я за Яной зашёл. На складе смена началась, а её нет. Я думал, она опять невидимая.

— Она и была, — кивнул Толик. — Только что появилась.

— А, ну да. — Игорь посмотрел на Яну. — Твой плащ опять капризничает?

— Ага, — вздохнула Яна. — Говорит, что здесь шумно.

— Здесь всегда шумно, — Игорь обвёл взглядом комнату. — Женька вечно лезет в чужую ванную, Толька читает книги сквозь стены, Светкина герань орёт, Колька теперь вообще ходит сквозь всё. Тихо не будет никогда.

— А ты? — спросила Яна. — Ты как?

— Я не сплю, — коротко сказал Игорь. — Как обычно.

— А почему ты кнопку не используешь? — спросил Коля. — Ты же её починил.

— Потому что если я её использую — значит, признаю, что моя мечта была правильной, — устало ответил Игорь. — А она не была. В детстве я хотел просто вырубаться, как телевизор. А теперь я понимаю: если вырубаться — пропускаешь жизнь. А жизнь... она вон, — он кивнул на комнату. — Шумная, липкая, дурацкая. Но это жизнь.

— Глубоко, — сказала герань.

Все посмотрели на сумку.

— Что? — обиделась герань. — Я тоже мыслить умею.

— Заткнись, — привычно сказала Света.

— Слушайте, — вдруг сказала Яна. — А давайте я вам покажу?

— Что?

— Как это — быть невидимой.

Она скинула плащ и протянула его Жене.

— Накинь.

— Прямо сейчас? — Женя смотрела на плащ с благоговением.

— Ага. Только осторожно. Он обидчивый.

Женя накинула плащ на плечи. И исчезла.

— Ого, — раздался её голос из пустоты. — Я ничего не вижу! То есть вижу, но себя не вижу!

— Походи по комнате, — предложила Яна. — Проверь, как работает.

Женя прошлась. Никто её не видел. Только лёгкое колыхание воздуха там, где она шла.

— А теперь сними, — сказала Яна.

Женя сняла плащ. Появилась обратно. Глаза горели.

— Это невероятно! Я ничего не чувствовала! Никакой газировки, никаких кранов, ничего! Просто... пустота!

— Теперь ты, — Яна протянула плащ Толику.

Толик взял плащ дрожащими руками. Накинул. Исчез.

— Толь, ты где? — позвала Света.

— Здесь, — раздался его голос. — И я... я ничего не вижу.

— В смысле?

— В смысле — ничего. Ни стен, ни людей, ни вен, ни боли. Только пустота. Я... я отдыхаю.

Он помолчал.

— Я впервые ничего не вижу.

Голос у него был странный. Не грустный и не радостный. Какой-то... освобожденный.

— Можно я ещё постою? — попросил он.

— Стой, — разрешила Яна. — Плащ не против. Он любит, когда его ценят.

Толик стоял невидимый целых пять минут. Потом снял плащ и появился обратно с глазами, полными слёз.

— Ты чего? — испугалась Женя.

— Я... я не помню, когда в последний раз не видел чужих болезней, — сказал он. — Я забыл, как это — просто смотреть на человека и не знать, что у него внутри.

— Жутко, — сказала герань.

— Прекрасно, — поправил Толик. — Это прекрасно.

Плащ переходил из рук в руки. Света накинула — и не слышала герани целых десять минут (потом герань обиделась и заорала так, что пришлось снимать). Коля накинул. Даже Игорь на минуту накинул плащ и, кажется, вздремнул стоя (никто не понял, спал он или нет, но храпа не было).

— А теперь я, — сказала Яна и забрала плащ обратно.

Она накинула капюшон и исчезла.

— Яна? — позвал Коля. — Ты где?

Тишина.

— Яна?

— Здесь я, — раздался её голос. — Просто... мне с вами хорошо. А плащ чувствует.

— То есть ты сейчас видимая? — не понял Толик.

— Нет. Но я с вами.

В воздухе колыхнулось — и тёплая ладонь сжала Колину руку. Коля дернулся, но руку не отдернул.

— Привыкай, — сказала пустота голосом Яны. — Я теперь часто тут стоять буду.

— В углу?

— В углу. Или рядом. Где плащ разрешит.

Коля посмотрел на свою руку, которую сжимала невидимая ладонь. Потом на стену, сквозь которую только что прошла Женя (она пошла доливать чайник). Потом на Толика, который смотрел на пустоту и впервые за долгие годы ничего в ней не видел. Потом на Свету, которая шепталась с геранью (герань требовала переселиться на подоконник). Потом на Игоря, который задремал стоя, прислонившись к косяку.

— Знаете, — сказал он. — В детстве я думал, что проходить сквозь стены — это круто. А теперь я понимаю: круто — это когда есть с кем проходить.

— Поэт, — фыркнула герань.
— Заткнись, — сказали все хором.

Даже Игорь, не открывая глаз.

А невидимая Яна улыбнулась и сжала Колину руку крепче.

Плащ довольно колыхнулся. Ему здесь нравилось.