Байка о развяленном валенке

Байка о развяленном валенке


Утро наступило такое, каким оно бывает только в горах Омана — прозрачное, звонкое, напоённое ароматами трав и роз. Компания решила спуститься к морю, чтобы искупаться перед отъездом. Баэль, как всегда, загадочно улыбнулся и сказал, что знает одно место, которое не найти ни в одном путеводителе. Через час они уже ехали по серпантину вниз, к побережью, туда, где горы встречаются с океаном.

Пляж Бандар аль-Джиссан открылся перед ними внезапно, за очередным скалистым выступом. Это был не тот пляж, к которому привыкли туристы, с шезлонгами и зонтиками. Это был дикий, первозданный берег, где природа властвовала безраздельно, а человек мог только благоговейно молчать. Бухта, окружённая с трёх сторон скалами, напоминала огромную чашу, наполненную водой такого невероятного бирюзового цвета, что глаза отказывались верить. Вода здесь была прозрачной до самого дна, и сквозь её толщу можно было разглядеть каждый камешек, каждую проплывающую рыбку. Скалы, окаймлявшие бухту, были сложены из слоистого песчаника, который ветер и вода веками точили, создавая причудливые арки, гроты и ниши. В некоторых местах они нависали прямо над водой, образуя естественные навесы, под которыми можно было укрыться от солнца. Песок на пляже был не золотистым, как в Маскате, а белым, мелким, как мука, и при ходьбе он скрипел под ногами, словно свежевыпавший снег. В воздухе пахло солью, водорослями и той особенной, ни с чем не сравнимой свежестью, которая бывает только у океана. Где-то вдалеке, за пределами бухты, виднелись рыбацкие лодки — традиционные оманские доу, и их тёмные силуэты на фоне сияющей воды казались нарисованными тушью на акварельном листе. В самой бухте было тихо и безлюдно — только чайки с криками носились над водой, да изредка из глубины выпрыгивали серебристые рыбки, сверкая на солнце.

— Боже, — выдохнула Лиза, выходя из машины. — Это же рай. Настоящий рай. Как будто мы попали на необитаемый остров.

— Необитаемый, но с парковкой, — усмехнулся Ржевский, но в его голосе не было обычной иронии — только восхищение.

Они быстро переоделись в купальники и бросились в воду. Вода была тёплой, почти горячей, но после жары это было именно то, что нужно. Пенкин, войдя по пояс, вдруг заорал и выскочил обратно — рядом с ним проплыла небольшая рыбка.

— Там рыбы! — завопил он. — Они кусаются!

— Пеня, это безобидные, — успокоила его Катюша, заходя в воду вслед за ним. — Иди сюда, я тебя защищу.

Она вошла в воду, грациозная, как русалка, и Пенкин, набравшись смелости, последовал за ней. Вскоре они уже плавали, смеясь и брызгаясь, и Пенкин забыл о всех рыбах на свете.

Виктор Марьянович и Ирина устроились на песке, под тенью скалы. Он намазывал ей спину кремом от загара, и в этом простом жесте было столько нежности, сколько не выразить словами.

— Ты счастлив? — спросила она тихо.

— Бесконечно, — ответил он. — И знаешь, что странно? Я не думаю сейчас ни о делах, ни о контрактах, ни о наказаниях. Только о тебе. И об этом море. И о том, как хорошо, что мы здесь.

Лиза плавала с Розовым Псом, держа его на руках, чтобы он не намок. Пёс, несмотря на свою игрушечную природу, довольно жмурился и, кажется, тоже наслаждался водой.

— Смотри, Розик, какие скалы! — показывала Лиза. — Как будто их кто-то специально вырезал.

— Природа — лучший скульптор, — философски заметил Пёс. — Она не спешит. У неё в запасе вечность.

Ржевский плавал рядом, время от времени ныряя. Вынырнув очередной раз, он откинул мокрые волосы с лица и сказал:

— Знаешь, Лиза, а ведь это, наверное, и есть счастье. Когда не нужно никуда спешить, ни о чём не думать, просто быть. Здесь и сейчас.

— Да, — ответила она. — Здесь и сейчас. С тобой. С ними. С Розиком. И с этим морем.

Спа-центр отеля Alila Jabal Akhdar располагался на самом краю ущелья, и его бесконечный бассейн, казалось, впадал прямо в небо. Тёплая вода, нагретая до идеальной температуры, лениво колыхалась, отражая бирюзу неба и серо-зелёные склоны гор. Пар поднимался от воды лёгкими прозрачными струйками, смешиваясь с ароматами эвкалипта и розовой воды, которые распыляли невидимые ароматизаторы. Вокруг бассейна, на шезлонгах из тикового дерева, покрытых пушистыми белыми полотенцами, расположилась вся компания. Где-то в углу тихо журчал фонтанчик с питьевой водой, в которую были добавлены дольки лимона и мята.

Пенкин, облачённый в смешные плавки с изображением ананасов, плавал на спине, пуская пузыри и периодически ныряя, чтобы рассмотреть мозаику на дне. Катюша, закутанная в халат, сидела на бортике, болтая ногами в воде. Лиза нежилась в шезлонге, держа на коленях Розового Пса, который был предусмотрительно завёрнут в маленькое полотенце, чтобы не намокнуть. Ржевский, в строгих чёрных плавках, лежал на соседнем шезлонге с закрытыми глазами, делая вид, что спит, но на самом деле прислушиваясь к разговорам. Виктор Марьянович и Ирина расположились в джакузи, где вода пузырилась и массировала уставшие после подъёма в горы мышцы. Виктор Марьянович был в элегантных плавках тёмно-синего цвета, Ирина — в закрытом купальнике цвета фуксии, который удивительно шёл к её загорающей коже.

— Боже, как хорошо, — простонал Пенкин, вылезая из бассейна и плюхаясь на шезлонг рядом с Лизой. — Я бы тут и жил. В этой воде. Как та лягушка из террариума. Только без яда.

— С ядом ты и сам справляешься, — усмехнулся Ржевский, не открывая глаз. — Вон сколько желчи в тебе.

— Это не желчь, это жизненная энергия, — парировал Пенкин. — А вот Ирина у нас сегодня загадочная молчит. Ирина, ты чего? Устала?

Ирина улыбнулась, откинув мокрые волосы с лица.
— Нет, просто думаю. Знаете, глядя на эти горы, на эту воду, вспоминаются всякие странные истории. Из жизни. Из той, прошлой.

— О, истории! — Пенкин оживился и сел на шезлонге. — Расскажи! Мы любим истории. Особенно странные. Особенно если в них есть мораль или хотя бы намёк на неё.

— Ну, не знаю, — засмеялась Ирина. — История-то гротескная. Даже не знаю, как вы отреагируете.

— Чем гротескнее, тем лучше, — подал голос Виктор Марьянович, положив руку на плечо Ирины. — Валяй.

Ирина помолчала, собираясь с мыслями, и начала:

— Это случилось в одной затерянной деревне на севере Вологодчины. Место там гиблое — болота, леса, и зимой такой мороз, что птицы на лету замерзают и падают в сугробы, как камешки. И вот в той деревне испокон веков занимались одним ремеслом — валенки валяли. Не простые, а с секретом. Их не просто валяли, а после особого способа ещё и вялили.

— Вялили? — переспросил Пенкин, почесывая затылок. — Это как рыбу?

— Именно! — Ирина сверкнула глазами. — Технология была утеряна ещё в XIX веке, но в этой деревне её хранили как зеницу ока. Валенки сначала валяли обычным способом, а потом вывешивали на специальные шесты на семь ветров. И ветры эти должны были быть строго определёнными: северный — для формы, западный — для мягкости, восточный — для прочности, а южный — для цвета. Если хоть один ветер пропустить — валенок считался браком и шёл на растопку.

— А что за ветры? — спросила Катюша, которая уже устроилась поудобнее на своём шезлонге и приготовилась слушать.

— Обычные ветры, — пожала плечами Ирина. — Но в той деревне им давали особые имена. Северный называли "Красный", западный — "Могучий", восточный — "Справедливый", а южный — "Светлый". И каждый ветер должен был дуть ровно по три дня. Ни часом меньше, ни часом больше. И строго в такой очерёдности, как заведено было ещё прадедами.

— Интересная система, — заметил Виктор Марьянович. — Прямо как пятилетка, только ветреная.

— Вот-вот, — подхватила Ирина. — Плановое хозяйство, только природное. И главное — работало! Эти валенки были настолько лёгкими, что их можно было носить на голове вместо шапки. Настолько тёплыми, что в них в тридцатиградусный мороз люди потели. Настолько прочными, что один валенок, упавший с колокольни, не разбился, а лишь отскочил и поскакал дальше по деревне, собирая толпу зевак.

— А из чего их делали? — спросил Пенкин, который всегда интересовался технологиями.

— Из самой лучшей шерсти, — ответила Ирина. — Овец для этой шерсти разводили особых, которых называли "социалистическими". Потому что они, как и полагается, давали шерсть не для себя, а для общего дела. Кормили их по расписанию, стригли по плану, и шерсть получалась такая, что любо-дорого.

Катюша захихикала, представив овец с плакатами.

— И вот в один прекрасный день, — продолжила Ирина, понижая голос до заговорщицкого шёпота, — случилось несчастье. Главный валенковаляльщик деревни, дед Пахом, которому было уже под сто лет, решил свалять валенок для себя, последний в жизни. Он выбрал самую лучшую шерсть, самую чистую воду, самый правильный день по лунному календарю. Свалял. Вывесил вялиться на семь ветров. И тут... началось светопреставление!

— О! — воскликнул Пенкин. — Кульминация!

Она сделала паузу, наслаждаясь вниманием.

— Ветры, которые до этого дули строго по очереди, как полагается дисциплинированным ветрам, вдруг сошли с ума. Северный, которого все звали Красным, подул одновременно с южным, Светлым. Западный, Могучий, перепутался с восточным, Справедливым. Началась такая буря, какой деревня не видывала со времён коллективизации. Валенок сорвало с шеста и унесло в небо. Люди высыпали на улицу и увидели, как валенок парит над деревней, кувыркается, выделывает пируэты, а потом плавно опускается на крышу сельсовета.

— И сел? — спросил Пенкин.

— Сел! Да не просто сел, а прирос! Понимаете, ветры так его перевялили, что он стал твёрже бетона. Валенок врос в крышу, и снять его не могли никакими силами. Пытались и ломами, и тракторами, и даже приглашали вертолёт — но валенок держался. Как будто сам решил, что будет там висеть вечно. И тогда председатель сельсовета, мужик с фантазией, по фамилии, кажется, Горбатый, принял волевое решение: объявить валенок местной достопримечательностью.

— Логично, — хмыкнул Ржевский. — Если не можешь снять — возглавь.

— Ещё как логично! — подхватила Ирина. — К валенку началось паломничество. Туристы ехали со всей области, чтобы посмотреть на чудо природы. При валенке открыли музей, сувенирную лавку и кафе "У развяленного валенка". Местные жители разбогатели, перестали работать и только и делали, что водили экскурсии и продавали туристам маленькие копии валенка из пластика.

— А что в музее? — спросила Лиза, которая любила музеи.

— Всё, что связано с валенком, — объяснила Ирина. — Фотографии разных лет, как он висит зимой и летом, как на нём снег лежит, как сосульки с него свисают. Письма туристов, которые приезжали и писали восторженные отзывы. Даже стихи местных поэтов, посвящённые валенку. Один там особенно прославился, написал поэму "Валенок на крыше", её даже в районной газете печатали. Там были такие строки, я запомнила:

"Он висит, как символ эпохи,
Над сельсоветом, над суетой.
И прохожие, снявши шапки,
Восхищаются красотой".

— Ничего себе, — присвистнул Пенкин. — Прямо гимн валенку.

— А что дед Пахом? — спросила Катюша.

— А дед Пахом, — торжественно произнесла Ирина, — стал местным героем. Его портрет повесили в музее, а сам он до ста пяти лет дожил, попивая самогон и рассказывая туристам, как он валенок вялил. И каждый раз история обрастала новыми подробностями. То он рассказывал, что валенок видел НЛО, то что на нём летал в Москву, то что из него можно пить, если перевернуть. Врал безбожно, но туристы любили его за это ещё больше.

— А молодёжь? — спросил Виктор Марьянович. — Она тоже участвовала в этом культе?

— Молодёжь как раз разделилась, — усмехнулась Ирина. — Одни хотели продолжать валяльное дело, другие — уехать в город и забыть про валенки как про страшный сон. Но большинство осталось. Потому что туристы — это деньги. А деньги, как известно, не пахнут. Даже если пахнут валенком.

Розовый Пёс, который до этого молчал, вдруг подал голос:
— А я слышал другую версию. Что валенок этот был не простой, а пророческий. Что, когда он упадёт, наступит конец света.

— Где ты такое слышал? — удивилась Лиза.

— В интернете, — важно ответил Пёс. — Там много чего пишут. Про валенки, про конец света, про всё сразу.

— Ну, интернет — он такой, — махнул рукой Пенкин. — Чего только не напишут. Главное, чтобы валенок висел, и все были довольны.

— А чем история кончилась? — спросил Пенкин.

— А ничем, — развела руками Ирина. — Валенок до сих пор на крыше висит. Уже лет двадцать. Местные привыкли, туристы всё едут. В прошлом году, говорят, какой-то московский режиссёр снимал про валенок документальное кино для канала "Культура". Называется "Феномен развяленного валенка: между небом и землёй". А в этом году, говорят, даже заявку в ЮНЕСКО подали — признать валенок объектом нематериального культурного наследия.

— Гениально, — выдохнул Пенкин. — Просто гениально. Вот это я понимаю — народный промысел!

— А я думаю, — задумчиво сказала Лиза, — что в этой истории есть глубокий смысл. Иногда то, что кажется катастрофой, может стать самым большим везением. Валенок улетел, а деревня процвела.

— Или наоборот, — подал голос Розовый Пёс. — Иногда самое большое везение может оказаться валенком на крыше. Главное — правильно это подать.

Все засмеялись.

Ржевский приоткрыл глаз и посмотрел на Ирину с уважением:
— А ты, оказывается, рассказчица хоть куда. Я думал, ты только про искусство можешь, а ты вон как народные корни чувствуешь.

— Искусство и есть народные корни, — улыбнулась Ирина. — Только иногда они принимают такие причудливые формы, что диву даёшься. Развяленный валенок — чем не ready-made?

— Ready-made? — переспросил Пенкин. — Это что, сэндвич такой?

— Почти, — рассмеялась Ирина. — Это термин такой. Означает, что обычный предмет, помещённый в контекст искусства, становится произведением. Как писсуар Дюшана.

— А, ну тогда понятно, — кивнул Пенкин. — Валенок ничуть не хуже. Даже лучше. Потому что он развяленный, а не просто так. И вообще, писсуар — он в музее, а валенок — на крыше. Это ближе к народу.

— И к небу, — добавила Катюша.

Виктор Марьянович обнял Ирину и поцеловал её в макушку.
— За это я тебя и люблю. Ты умеешь видеть смешное в серьёзном и серьёзное в смешном. И народное в гротескном.

— А мораль сей басни такова, — подытожила Ирина, — что даже самый захудалый валенок, если его правильно развялить, может стать символом эпохи. И что не бывает маленьких деревень и больших идей. Бывают только маленькие люди с большими амбициями и большие люди с маленькими радостями.

— И что ветер надо уважать, — добавил Пенкин. — А то унесёт незнамо куда. И повиснешь на крыше, как тот валенок.

— И что любой, даже самый странный символ, — задумчиво произнёс Виктор Марьянович, — может объединять людей. Даже если они не понимают, что он на самом деле значит.

Вода в бассейне тихо плескалась, солнце поднималось всё выше, и горы вокруг казались такими древними и мудрыми, что любая история, рассказанная здесь, обретала особый вес. Даже история о развяленном валенке.

— Знаете, — сказала вдруг Катюша, — а я ведь тоже в детстве мечтала о каком-нибудь таком символе. У нас во дворе была старая покрышка, которую все считали клумбой, но цветы в ней никогда не росли. А мы, дети, считали её космическим кораблём. Сидели внутри и летали к звёздам.

— И что с той покрышкой стало? — спросил Пенкин.

— Сгорела, — вздохнула Катюша. — Кто-то поджёг. А новые покрышки уже были не те. Не космические.

— Потому что космос — он внутри, — сказал Розовый Пёс, и все снова засмеялись.

— А у нас в городе был памятник Ленину, — вдруг вспомнил Пенкин. — Огромный такой, на площади. Все к нему привыкли, даже не замечали. А потом его снесли. И площадь стала пустой. И все вдруг поняли, что привыкли к этому памятнику. Что он был как тот валенок — висел себе и висел, а без него как-то неуютно.

— Вот именно, — кивнул Виктор Марьянович. — Символы важны не сами по себе, а как якоря. За них можно зацепиться, когда всё плывёт.

Ирина посмотрела на горы и тихо добавила:
— Моя бабушка рассказывала, что в их деревне была церковь. Красивая, белая. При советской власти её закрыли, сделали там склад зерна. А купол сняли и хотели переплавить, да не смогли — такой тяжёлый был. Так и лежал он на земле много лет, порос травой. А потом, в девяностые, церковь начали восстанавливать. И купол тот нашли — он всё ещё там лежал, заросший, но целый. Поставили обратно. И теперь он опять висит, только уже не на земле, а на небе.

— Вот это история, — выдохнул Пенкин. — Прямо как про валенок, только наоборот. Валенок упал с неба на крышу, а купол — с крыши на землю, а потом обратно.

— Круговорот символов в природе, — усмехнулся Ржевский.

Баэль, который всё это время молча сидел в тени пальмы, попивая свой ромашковый чай, вдруг подал голос:
— А знаете, в этом есть глубокий смысл. Люди всегда ищут символы вовне, не понимая, что самый главный символ — они сами. Валенок, покрышка, купол, памятник — это просто якоря, за которые мы цепляемся, чтобы не потеряться в этом мире. А настоящее сокровище — это способность верить. Верить в то, что даже развяленный валенок может стать звездой.

— Философски, Мессир, — одобрил Ржевский. — Прямо как всегда.

Ирина плеснула водой в сторону Баэля, но вода, не долетев, упала обратно в бассейн, словно наткнулась на невидимую преграду.

— Мессир, вы даже намокнуть не даёте своим чарам, — засмеялась она.

— Вода уважает тех, кто её не боится, — улыбнулся Баэль.

— И тех, кто носит пальто в сорокаградусную жару, — добавил Пенкин. — Мессир, ну признайтесь, у вас там кондиционер встроенный?

— Тайна, Пеня, — подмигнул Баэль. — Тайна, покрытая мраком и развяленными валенками.

Они ещё долго плескались в бассейне, обсуждая услышанную историю и придумывая новые, ещё более невероятные вариации. Кто-то предложил написать пьесу "Валенок на крыше", кто-то — снять продолжение документального фильма. Пенкин всерьёз предлагал открыть сеть кафе "Развяленный валенок" по всему миру.

— Представляете? — горячился он. — В Париже — "Le Valenok D;congel;", в Лондоне — "The Resoled Valenok", в Нью-Йорке — "The Unfelted Felt"! Это же бренд!

— Пеня, ты гений маркетинга, — смеялась Катюша. — Только валенки надо будет везде на крышах вешать.

— Обязательно! — кивал Пенкин. — Это будет фишка!

А горы вокруг стояли незыблемо, храня свои собственные тайны, которые когда-нибудь, может быть, тоже станут чьими-то историями. Солнце уже начало клониться к закату, и тени от гор стали длиннее, а вода в бассейне засветилась золотом.

И тогда, когда разговоры немного стихли, и все просто лежали, глядя на угасающее небо, Баэль поднялся со своего места. Он поправил своё неизменное пальто, хотя жара, казалось, не касалась его, и заговорил. Голос его звучал торжественно, на древнем английском, каком-то особенно певучем и сказочном — точно таком, каким Шахерезада рассказывала свои истории царю Шахрияру тысячу и одну ночь.

"Now herkneth, lordynges, and ye shal here
A wonderous tale of sandales, bothe fer and neer.
In olden days, in Baghdad the faire,
There lived a cobeler, a maker of shoo,
Who with his handes wrowght with care,
Sandales of leather, bothe good and true.

He had an apprentice, a young man sly,
Who thought himself wiser than his maister's eye.
'These sandales are but simple things,' quod he,
'I can make better ones, as you shal see.'

So he took the best leather, the strongest threde,
And made a sandal, a wonder indeede.
He embroidered it with gold, with silken lace,
And put a mirror on it, to see his face.

When it was done, he was so proud,
He showed it to the people, laughing loude.
'Behold!' he cryed, 'a sandal so fyne,
It shal outlast the sun, the moone, the starres that shyne!'

But the people stared, and then they laughed,
For the sandal was too fine, its fate was chaffed.
'It is too beautiful to wear,' they said,
'It belongs on a wall, not on a foot,' they pled.

The young man wept, his pride was broke,
And to his maister thus he spoke:
'I tried to make a sandal that would last,
But now I see my labour is wast.'

The old cobeler smiled and patted his head,
'My boy,' he sayd, 'thou hast nothing to dread.
A sandal is not made to look, but to go,
To walk through the desert, through dust and snow.

It must be strong, but not too strong,
It must last long, but not too long.
For what is a sandal that is never worn?
A memory of a foot, a hope forlorn.'

He took the golden sandal, so bright and gay,
And hung it on his shop wall, where it still hangs today.
And people come from far and wide to see
The sandal that was too fine to be.

And every time a customer comes to buy,
The old man points to it and gives a sigh,
'Remember,' he sayd, 'that beauty without use
Is but a pretty thing, a sweet excuse.

But a simple sandal, worn and torn,
That walked through deserts, through night and morn,
That sandal has a story, has a soul,
And that, my son, is what makes it whole.'

So here's the lesson, if thou wilt it take:
Not every fine thing is for beauty's sake.
Sometimes the roughest, simplest, plainest thing
Is worth more than a golden ring."

Баэль замолчал. Тишина стояла такая, что было слышно, как вода в бассейне касается бортиков. Потом Виктор Марьянович, после долгой паузы, начал переводить. Голос его звучал размеренно, с той особенной пушкинской интонацией, которую все уже успели полюбить:

"В Багдаде жил старик честной,
Искусный мастер ремеслом;
Своей довольный судьбой,
Он обувь шил — и дело в том.

Был отрок у него — глупец,
Зазнайка, хвастунишка, лжец.
«Что мастер шьёт? — твердил он вслух. —
Вот я сошью — и будет круче вдруг».

Он взял сафьян, и шёлк, и нить,
Принялся обувь мастерить;
Украсил золотом кругом
И зеркальце пустил на дно.

И вышел к людям, и кричит:
«Кто обувь эту не почтит?
Носи её сто лет — цела,
Она вовек бы не пришла».

Взглянули люди — красота,
Но кто-то молвил неспроста:
«Что проку в обуви такой?
Она годна лишь на покой».

Ученик к старику пришёл,
Главу печально преклонил:
«Я труд напрасный понёс,
Своим искусством погубил».

Старик вздохнул и молвил так:
«Послушай, отрок, ты простак.
Не для красы сандалий шьют,
Не для того, чтоб ставить в угол.

Она для пыли и для ног,
Для дальних стран, для всех дорог.
А этот твой узор златой —
Пустое, право, всё пустой».

Повесил обувь на стене
В своей смиренной глубине;
И каждый, кто в ту лавку входит,
Невольно взор туда возводит.

Вот вам и повесть, а в ней свет:
Красив наряд — а проку нет.
Простая вещь, что служит нам,
Дороже, чем пустой храм...

Когда Виктор Марьянович закончил, наступила тишина. Потом Пенкин, нарушая её, хлопнул себя по колену.

— Вот это история! — воскликнул он. — Мессир, вы гений! И сандаль этот — прямо как наш валенок. Только арабский.

— Сандаль, как и валенок, — символ, — тихо сказала Лиза. — Символ того, что вещи важны не сами по себе, а тем, как их используют. И что красота без пользы — пустота.

— А польза без красоты — тоже пустота, — добавила Ирина. — Нужно равновесие.

— Как в жизни, — кивнул Виктор Марьянович. — Во всём нужно равновесие.

Баэль кивнул и снова сел в тени пальмы, поднося к губам чашку с уже остывшим чаем.

— Мессир, — спросил Пенкин, — а тот сандаль до сих пор висит? В Багдаде?

— Не знаю, — улыбнулся Баэль. — Может быть, висит. А может быть, его уже кто-то купил и носит. И это было бы правильно. Потому что вещи должны служить, а не висеть на стенах. Даже самые красивые.

— Как валенок, — задумчиво сказал Пенкин. — Ему бы тоже, наверное, лучше было, если б его носили, а не на крыше сушили.

— Кто знает, — пожал плечами Баэль. — Может быть, валенок выполняет свою миссию именно там. Символ — он тоже служение. Только другое.

— Служение памяти, — тихо сказала Лиза.

— Именно, — кивнул Баэль.

А горы молчали. Им не нужно было говорить. Они просто были — свидетелями всех историй, всех символов, всех валенков и всех сандалей на всех крышах мира.