Кругооборот тряпок в домашнем хозяйстве

Кругооборот тряпок в домашнем хозяйстве

В моём детстве и юности ненужные тряпки можно было сдать в переработку. Чаще всего туда попадали старые, вышедшие из моды вещи, которые невозможно было употребить никаким другим способом. А применений у вещей было много: пальто отправлялись в перелицовку, простыни и наволочки использовались женщинами для гигиенических целей, фуфайки отправлялись в подвал — укрывать картошку в морозную зиму или подстилкой в собачью будку. Вязаные кофты неоднократно распускались и превращались в новые носки и варежки. Из валенок вырезали стельки в резиновую обувь. Полушубками закрывали кадки, резали их на рукавицы и домашние тапки. Остатки войлока и меха дедушка складывал в авоську и вывешивал в саду у дома ранней весной: птицы быстро разбирали их на гнёзда.

Жизнь постепенно налаживалась. В восьмидесятые годы появились первые средства гигиены для женщин — так стала накапливаться ветошь. Мама была хорошей хозяйкой, поэтому поношенные рубашки, майки, трусы и носки складывала в мешки из-под сахара и выносила к отцу в гараж.

— На тряпки, — говорила она.

Отец закидывал их на антресоли, собирался отвезти на пункт приёма вторсырья. Называлось это место Заготконтора. Кроме тряпок, там собирали макулатуру, металл, золу, липовое лыко, лекарственные растения и сушёные ягоды.

Сытые восьмидесятые плавно перетекли в лихие девяностые. Мешки продолжали лежать в гараже. С антресолей они наблюдали за происходящей внизу жизнью. Ни во что не вмешиваясь. Им было всё равно.

Десять лет — большой срок для мешков. За это время они успели покрыться тонким слоем гаражной пыли, которая сделала их похожими на старых, облезлых зверей. Пауки облюбовали тёплые углы между мешками и плодились там, никого не спрашивая.

Сквозь щели в досках мешки наблюдали, как внизу менялась жизнь: сначала отец ещё заходил в гараж, копался в инструментах, заводил машину; потом стал заходить реже; потом машину продали, и гараж опустел, только мешки остались. Мыши пробовали точить зубы о сахарную мешковину, но она была слишком прочной, и они оставляли её в покое.

Летом антресоли накалялись, и внутри мешков становилось жарко, как в бане. Тряпки потели, сохли, снова потели — и так всё лето. Зимой они коченели и спали. Майкам снилось, что они всё ещё на теле, трусам — что их носят, рубашкам — что их гладят утюгом. Но просыпаясь от сквозняка, они снова понимали, что они просто тряпки, и засыпали дальше.

В какой-то день всем выдали талоны. Нормированию подлежали носки, колготки, трусы, майки и даже свадебные платья. Свадебный салон отоваривал только один раз: два кольца, туфли, платье, фата, белые колготки. Свадьбы играли комсомольские, безалкогольные. Спирткомбинат — бюджетообразующее предприятие города — закрыли, работников уволили, оборудование распилили. Восстановлению оно не подлежало. Чуть позже ввели талоны на хлеб, крупу, водку и сигареты.

Про мешки вспомнили в середине перестройки. Отец обмел их веником,вернул их гаража домой.  Мама бережно разобрала. Десять лет в сухом и чистом месте не принесли вещам урона. Трусы, майки и рубашки были перестираны и вернулись в шкаф.

Их больше не называли тряпкой. Они снова стали майками, трусами, колготками и рубашками.