Легенда о батеньке No 16. Святодуховка

Ой, да в славном Париже-городе,
На какой-то рабочей окраине,
Да в одном глухом-то подвальчике,
Раздаются — стоны протяжные.

То не призрак пугает детишечек,
Не вампир поднимается с гробика,
Не мертвец кричит из могилочки —
Это мучается — славный батенька,
Да Махно, да Нестор Иванович,
Вспоминает — жизнь свою тяжкую.

Вспоминает погибших товарищей,
Вспоминает расстрелянных братиков,
Вспоминает — засады чекистские,
Вспоминает налёты успешные,
И любовь — всего населения.
Вспоминает жену свою, Галочку,
И их общую доченьку — Леночку,
И рыдает батенька — мучается.

Вспоминает Нестор Иванович,
Как к столице его, Гуляй-Полюшку,
Приближалась — казачия конница
Генерала лихого — Шкуровища,
В конце мая, в году девятнадцатом.

У Шкуровища сабель в отряде —
Где-то пять — или шесть, может, тысячей,
Невозможно поставить заслон ему:
Два полка по пути — он уж вырубил.

А у батеньки людей — жменечка,
Защищать Гуляй-Полюшко — некому,
От напасти, от неминуемой:
Все сыночки его, добры молодцы,
Ой, на фронте-то — против Деникина.
Там же — все пулемёты с орудьями.

Чтоб сдержать генерала Шкуровище
Ох, на подступах к Гуляй-Полюшку,
Да в соседнем селе — Святодуховка,
Сводный полк занимал оборону:
С топорами, берданками, вилами, —
Под началом помощника батькина,
Ой, да Боречки Веретельникова —
Анархиста-матросика славного.

И тогда же к ним — на инспекцию
Прикатил на кабриолетике
Сам батяня, Нестор Иванович,
Да с начальником штаба — Витенькой,
С лютым телохранителем — Петечкой,
С адъютантом батькиным — Гришенькой,
И шофёром — Адамом Козлевичем.

Видит батенька — дело гиблое,
Безысходная ситуация:
Окружают лавины казацкие
Ту несчастную — Святодуховку,
Широко уж заходят во флангушки
Их полку, слабо вооружённому,
Горизонтами — растекаются,
И вот-вот — замкнут окружение.

Говорит тогда Веретельников:
«Вы, ребята, садитесь в машиночку,
А особенно — батенька с Витенькой,
И шуруйте, скорей, — в Гуляй-Полюшко,
Собирайте быстрей — ополчение
Для борьбы с генералом Шкуровищем,
Ну а мы тут все — примем смертушку,
И немного его — попридержим-то».

На прощанье — обняв Веретельника,
Вся штабная команда батькина
Второпях — садится в машиночку,
И Козлевич — тотчас даёт газу.

Окружение — замыкается:
Им навстречу выскакует сотня,
Ох, да бравых, кубанских, казаков.
А у батеньки — вооружение:
Как всегда, его верный маузер,
Дальнобойный, надёжный, проверенный,
Не раз жизнь уже бате — спасавший,
Парабеллум с наганом — у Витеньки,
Два ручных пулемёта «Льюиса»,
У Козлевича — монтировочка.

Дымом пахнет — степная дороженька.
По машине уж — щёлкают пулечки,
Но сворачивать — уже поздно,
И Козлевич, как Илья Муромец,
Правит в самую-то — серёдочку,
В самый центр — лихой этой сотни,
И дорогу — не уступает им, лишь
Сигналит, громко — для паники.

Добры молодцы — прорываются:
Петя с Гришей — строчат с пулемётов,
Батько — метко стреляет из маузера,
Витя — тоже не отморажуется,
От такой-то — да от потехи,
Адам — жмёт на акселератор,
И казалось уже — что прорвалися:
Вражья сотенка — разбежалася,
И открыта дорога — на волю,
На родное, на Гуляй-Поле,
И Козлевич — опять даёт газу,
Но тут метка казачия пулечка —
В колесо попадает, заднее,
И машина — вдруг останавливается.

Что же делать тогда добрым молодцам?
Слава Богу, ещё есть патрончики
В пулемётах у Гриши и Петеньки,
Пулемётах дисковых, «Льюиса»,
Как в кино — про товарища Сухова.
Батин маузер — тоже с зарядами.

Говорят тут ребята — Козлевичу:
«Ты давай-ко, меняй-то колёсико,
Благо, есть запасное — в багажнике,
Да работай — без перекурчиков:
Вишь — казаки опять приближаются,
Ну а мы их пока — подзадержимо!»

Вот несётся к машине батькиной,
Да к машине битой, поломанной,
Да с Козлевичем неторопливым —
Сотня бравых кубанских казаков:
Все — в папахах, с шашками наголо,
Да с лихим, разбойничьим, посвистом.

Подпустив их достаточно близко,
По команде Нестор Иваныча —
Гриша с Петей строчат с пулемётов,
Батько — метко садит из маузера,
Витя — бьёт сразу с двух пистолетов,
А Козлевич — меняет колёсико.

Так прошло время — много ли, мало ли,
Поменял Козлевич колёсико,
Добры молодцы — сели в машину,
Показали казакам — дулечки,
И помчались скорей — в Гуляй-Поле,
Собирать там — новую армию.

А Шкуровище в Святодуховке —
Уж напился Бориной кровушки,
Ох, Бориса того, Веретельника:
Порубали казаки — крестьянушек,
Потоптали конями быстрыми —
Никому не давали пощады-то.

Но погибшие те ребята
Тоже дело своё-то — сделали:
Огляделся Шкуро-генералище,
Видит — многи казаки поранены,
Ну а многие — и перебитые,
Их лошадки — уже спотыкаются,
А навстречу им, из Гуляй-Поля,
Показались — батенька с Витей,
С гуляйпольским, лихим, ополчением,
Штыков где-то, примерно — до тысячи,
На шкуровцев — люто озлобленных,
И готовых — мстить за товарищей,
За Бориса того, Веретельника,
Защищать — своё Гуляй-Полюшко,
Свою Родину, село любимое.

Развернул лошадей тут Шкуровище,
Испугался сражаться он с батенькой:
Несмотря на своё преимущество
В этом видимом мире, физическом,
Он уже — потерпел поражение
В важном мире: духовно-психическом,
Пусть не саблей — но духом Бориным,
В той деревне-то — Святодуховке,
А потом уже — духом батеньки,
В конце мая, в году девятнадцатом.

И в подвале Парижа-города
Батя плачет, и батя кается:
Просит батько у Бори — прощения,
Что оставил на растерзание
Генералищу злому, Шкуровищу
Кровожадному и ненасытному,
Ну а сам, на кабриолетике,
С ветерком — укатил в Гуляй-Поле,
По дороге — рискуя жизнями,
И своей, и своих-то сыночков,
И машиной Адама Козлевича,
А ведь мог — прихватить с собой Бореньку.

И таких вот погибших хлопчиков,
Как матрос Борис Веретельников,
Всех сыночков, братишек, товарищей, —
Безымянных и неприкаянных, —
В голове бати — многие тысячи.
Он у всех у них — просит прощения,
Что не смог уберечь их от смертушки,
Что оставил их жёнушек — вдовами,
А детишек оставил — сиротами,
Сиротинушками несчастными.

«За тебя — угнетённое братство,
За обманутый властью — народ,
Ненавидел я — чванство и барство,
Был со мной, заодно, — пулемёт» (С) Нестор Махно