Обеденный перерыв для мужских разговоров

Они сидели в столовой на третьем этаже Института космических исследований. Старое здание с высокими окнами, в которых даже днём плавала синеватая пыль. Снаружи было холодное мартовское солнце, и снег на крыше соседнего корпуса медленно сползал тяжёлыми пластами, будто сама зима устала держаться за этот мир.

В столовой пахло кофе, супом и металлическим теплом батарей.

Они устроились за дальним столом у окна.

Сергей Петрович, астрофизик с седой бородой, похожий на капитана корабля, который слишком долго смотрел в пустоту космоса.

Илья, молодой теоретик, у которого глаза горели так, будто Вселенная только что доверила ему секрет.

И Костя, инженер, который собирал марсоходы и разговаривал с машинами так, словно они были его детьми.

На столе стояли три тарелки с борщом, хлеб, солёные огурцы и маленькая бутылка коньяка, которую Костя достал из внутреннего кармана куртки с таким видом, будто извлёк секретный экспериментальный прибор.

Сергей Петрович снял очки, потер переносицу и сказал:
— Всё. Стоп. Я запрещаю.
Илья поднял голову.
— Что запрещаете?
Сергей Петрович поднял ложку как указку.
— Больше никаких черных дыр, реликтовых излучений и марсоходов. Обеденный перерыв для мужских разговоров.
Костя одобрительно кивнул.
— Поддерживаю постановление академика.
Илья вздохнул.
— Но я только хотел объяснить…
— Никаких объяснений, — сказал Сергей Петрович. — Если ты сейчас произнесёшь слово “сингулярность”, я вылью борщ тебе на формулы.
Они помолчали.
Снег за окном с глухим шорохом съехал с крыши.
Костя налил коньяк в маленькие пластиковые стаканчики.
— Ну что, — сказал он. — За что пьём?
Сергей Петрович посмотрел в окно.
— За то, что мы всё ещё люди.
Они чокнулись.
Коньяк был жёсткий, как мороз.
Некоторое время они ели молча.
Потом Костя сказал:
— А вы когда-нибудь думали, что всё это… странно?
— Что именно? — спросил Илья.
— Ну… — Костя пожал плечами. — Мы сидим здесь, едим борщ, спорим о том, как устроена Вселенная… А где-то в ста миллионах километров от нас по Марсу ездит железная коробка, которую я собирал.
— И что? — сказал Сергей Петрович.
— И она слушается нас. Через пустоту.
Он задумался.
— Иногда мне кажется, что это вообще невозможно.
Илья усмехнулся.
— Вся наша работа — это невозможное.
Сергей Петрович медленно размешивал сметану в борще.
— Знаете, что мне кажется невозможным?
— Что? — спросили они.
— Что мы вообще здесь появились.
Он поднял глаза.
— Вселенная — это холод. Пустота. Радиация. Чёрт знает какие силы. А где-то на одной маленькой планете вдруг выросли деревья, кошки и люди, которые спорят о космосе за тарелкой борща.
Костя тихо сказал:
— И делают марсоходы.
— И делают марсоходы, — согласился Сергей Петрович.
Илья опёрся локтями о стол.
— А знаете, что мне кажется ещё страннее?
— Что? — спросил Костя.
— Что Вселенная вообще допускает, чтобы мы её понимали.
Они замолчали.
В столовой гремели подносы. Кто-то смеялся у автомата с кофе.
Сергей Петрович вдруг сказал:
— Когда я был молодым, я думал, что мы всё скоро узнаем.
— Всё? — улыбнулся Костя.
— Ну… почти всё. Десять лет, двадцать. Разберёмся с тёмной материей, поймём, что было до Большого взрыва…
Он вздохнул.
— А потом я понял, что Вселенная бесконечно хитрее нас.
Илья тихо сказал:
— Но ведь мы всё равно подбираемся.
Сергей Петрович посмотрел на него долгим взглядом.
— Знаешь, что самое странное?
— Что?
— Чем больше мы узнаём, тем больше она становится.
Костя кивнул.
— Как карта, которая рисуется прямо перед нами.
— Именно.
Они снова выпили.
Коньяк стал мягче.
За окном солнце медленно опускалось, и снег на ветках тополей начинал светиться голубым.
Костя вдруг сказал:
— А вы когда-нибудь думали… что если мы не первые?
Илья поднял брови.
— В каком смысле?
— В смысле… — Костя покрутил стаканчик. — Может быть, где-то уже были такие же трое. Сидели. Ели. Говорили о космосе.
— На другой планете? — спросил Илья.
— Или давно. Очень давно.
Сергей Петрович улыбнулся уголком рта.
— Я об этом думал.
— И что?
— И решил, что если они были… то они, наверное, тоже однажды сказали: “Хватит говорить о космосе. Давайте поговорим о жизни”.
Илья тихо рассмеялся.
— И о женщинах.
— И о женщинах, — согласился Костя.
Сергей Петрович поднял палец.
— Вот! Наконец-то правильная тема.
— Хорошо, — сказал Илья. — Тогда рассказывайте.
— Нет, — сказал Сергей Петрович. — Сначала ты.
— Почему я?
— Потому что ты самый молодой. У молодых всегда самые катастрофические истории.
Костя засмеялся.
— Это правда.
Илья вздохнул.
— Ну… была одна.
— О-о-о, — протянул Костя.
— Она была художницей, — сказал Илья. — Мы познакомились на лекции. Я рассказывал про расширение Вселенной.
— Уже звучит романтично, — сказал Костя.
— Она подошла после лекции и сказала: “Вы уверены, что Вселенная расширяется?”
— И что ты ответил?
— Я начал объяснять про красное смещение галактик.
— Ошибка, — сказал Сергей Петрович.
— Огромная ошибка, — подтвердил Костя.
— Она слушала пять минут… — продолжал Илья. — Потом сказала: “Вы говорите так, будто Вселенная — это формула. А мне кажется, что она — это чувство”.
Он улыбнулся.
— И я понял, что проиграл.
Сергей Петрович тихо сказал:
— Женщины всегда побеждают физику.
Костя поднял стакан.
— За женщин, которые побеждают Вселенную.
Они выпили.
В столовой стало почти пусто.
Свет ламп стал тёплым и жёлтым.
Сергей Петрович смотрел на окно.
— Знаете… — сказал он.
— Что? — спросил Костя.
— Иногда я думаю, что самое важное открытие человечества ещё не сделано.
Илья наклонился.
— Какое?
Сергей Петрович улыбнулся.
— Что смысл жизни не в том, чтобы понять Вселенную.
— А в чём?
Он посмотрел на стол: на хлеб, на тарелки, на друзей.
— В том, чтобы сидеть вот так.
Он поднял стакан.
— Есть борщ. Спорить. Смеяться.
Помолчал.
— И иногда объявлять перерыв.
Костя тихо сказал:
— Перерыв от космоса?
— Нет, — ответил Сергей Петрович.
— А от чего?
Он улыбнулся.
— От вечности.

За окном медленно зажигались первые звёзды.
И где-то далеко, на красной пыльной равнине, маленький марсоход продолжал ехать вперёд.