Амадей...

В тот год, когда осенние листья облетали быстрее обычного, я впервые ощутил, что нечто чужое поселилось во мне. Не гость, не болезнь в привычном смысле — нет, нечто более утончённое, более коварное. Я, человек трезвого ума, строгих привычек и законченного медобразования вдруг поймал себя на том, что смотрю на кошек с необъяснимым, почти навязчивым интересом.

Сначала это показалось мелочью. Уличная серая тварь, сидевшая на крыше давно брошенного кем-то, вдруг показалась мне исполненной тайного величия. Её глаза — два зелёных осколка в сумерках — будто звали меня. Я отвернулся, но сердце стучало слишком громко, а в висках пульсировала странная сладкая тяга. На следующий день я купил кота. Чёрного, как безлунная ночь. Я назвал его Амадей — имя, которое пришло само, словно кто-то шепнул его мне изнутри.

С тех пор всё изменилось.

Мои сны стали густыми, вязкими. В них я бежал по бесконечным коридорам старого дома, а за мной — шорох множества мягких лап. Но страх мой был странным: не ужас перед преследователем, а ужас оттого, что я могу остановиться и не захочу бежать дальше.

Днём я стал замечать другие перемены. Раньше я был осторожен до трусости: никогда не переходил улицу на красный свет, не ел мясо с кровью, избегал высоты. Теперь же я ловил себя на том, что иду по краю мостовой, почти касаясь проносящихся машин, и улыбаюсь, когда ветер треплет мне волосы. Однажды я нарочно ступил на тонкий лёд реки — лёд треснул, чёрная вода показалась мне живой, приглашающей. Я отступил в последний миг, но смех — мой собственный смех — звучал насмешливо, как чужой.

Тогда же мне попалась статья  о паразитах. О крошечных созданиях, что правят плотью и разумом своих носителей. Там говорилось о крысах, которые, заражённые этим микроскопическим тираном, вдруг теряют страх перед запахом кошачьей мочи и идут прямо в пасть хищнику. Паразит хочет, чтобы крысу съели. Паразит хочет вернуться в кошку — своё истинное царство.

Я читал, и пальцы мои дрожали. Потому что я знал. Знал, что во мне живёт то же самое.

Но знание не приносило облегчения — оно разжигало восторг.

Я стал замечать, как часто думаю о смерти. Не о своей — о чужой. Мысли эти приходили мягко, ласково, словно старый друг напоминал о давно забытом обещании. И каждый раз, когда я отгонял их, Амадей поднимал голову и пристально смотрел на меня.

Как-то ночью я проснулся от собственного голоса. Я стоял у окна, босой, в одних трусах, и шептал:

«Иди ко мне… иди…»

За окном сидела чужая кошка — огромная, рыжая, с глазами, как раскалённые угли.  И я почувствовал, как что-то внутри меня — не мозг, не сердце, а нечто более глубокое — откликнулось ей, как первой любви.

Я не сопротивлялся. Утром я сжёг все медицинские книги и конспекты, что у меня были. Зачем мне было знать правду, если правда уже жила во мне? Я нашёл ещё двух кошек. Потом подобрал ещё трёх. Мой дом превратился в тёмный зверинец, где пахло мочой, шерстью и чем-то сладковато-гниющим. Я перестал мыться, перестал бриться. Перестал отвечать на стук в дверь.

Иногда я вижу глазами — но не своими, как мои руки дрожат, когда я режу мясо, как губы улыбаются, когда я думаю о высоте моста над рекой. Я слышу их шёпот внутри головы — тихий, но настойчивый:

«Ещё один шаг. Ещё чуть ближе. Мы почти дома». И я иду.

Сегодня я стою на краю крыши. Ветер холодный, но мне тепло. Внизу — город, полный людей, которые ещё не знают, что внутри них тоже может проснуться голос. Амадей сидит у моих ног. Я улыбаюсь ему.

Теперь я понимаю. Это не безумие, это приглашение. И я принимаю его.