Униформист

И как же нам следует смотреть на это? Да так и смотреть: из пятнадцатого ряда, упираясь коленями в спинку расшатанной деревянной скамьи, сквозь пыльный, дрожащий конус прожектора, вдыхая густой, плотный дух конского навоза, жженого сахара и дешевой рисовой пудры. Иногда жизнь, ленясь возводить подмостки для трагедии, выбирает своей сценой бродячее шапито. Отмотаем время вспять, в тридцатые годы, когда великая держава уже рухнула, а ее осколки, не пожелавшие лечь в кровоточащий фундамент нового строя, осели по чужим европейским окраинам, образовав причудливое, кочующее королевство изгнанников.
Ее звали Лидия. Французы выводили на полосатых тумбах «La Lydie», однако в ней не было ни грана галльского измельченного изящества. Она выезжала на манеж в финале представления, когда горстка соотечественников на деревянных трибунах уже доходила до нужного градуса ностальгического оцепенения. Ее номер представлял собой дикую, трудноперевариваемую смесь из трактирного надрыва, сусального лубка и тяжелой, агрессивной крестьянской телесности, втиснутой в амазонку из красного бархата с золотыми позументами. Она стояла в полный рост на широких спинах двух идущих шагом белых першеронов, высоко держа в правой руке бутафорского орла, раскрашенного бронзовой краской, и при этом пела — сильным, низким, грудным голосом, способным перекрыть рычание старых львов в клетках за кулисами.
До самой кончины она пуще любых бриллиантов берегла тяжелую латунную пряжку и нагайку с наборной рукоятью, якобы подаренные ей августейшей особой на смотре в Санкт-Петербурге. Ювелиры, поставлявшие такого рода сувениры, не знали отбоя от заказов; несомненно, если бы империя уцелела, Лидия дотянула бы до статуса заслуженной примадонны государственных цирков, а мы слушали бы ее раскатистое контральто из радиоприемников. Но история сорвалась с петель, и огромная масса людей покатилась в Европу: бывшие ротмистры перекрещивались в дрессировщиков, обедневшие княжны натягивали вылинявшее трико и брали в руки балансир, а гордость нации, хрипя от надрыва, крутила сальто над натянутой страховочной сеткой.
Мы видим сквозь призму этого душного шатра как вваливается в эмигрантскую судьбу ее будущий супруг. В те минуты, когда аплодисменты переходили в овацию, когда бывшие полковники роняли скупые слезы в стоячие воротнички, а Лидия, раскинув полные, белые руки, принимала букеты увядающих парижских астр, на манеж неслышно выходил он. Аркадий. В официальной иерархии труппы он числился униформистом. Служителем арены. Тем безымянным человеком в красном камзоле с потертыми галунами, который выносит тяжелые тумбы, крепит страховочные лонжи и дотошно, с подобострастной аккуратностью загребает граблями конские яблоки перед выходом очередного иллюзиониста.
Он был до крайности невзрачен: жидкие, прилизанные волосы, усы, остриженные щеточкой, узкие плечи, серебряный браслет на левом волосистом запястье. Он всегда материализовался бесшумно, с извиняющейся улыбочкой подавал вам программку или зажигалку, и казалось, единственная его цель — слиться с фоном, стать ничем, стать пылинкой в луче света. Это старательное стирание собственной личности, эта нарочитая лакейская суетливость выдавали в нем человека, чьи амбиции имели свойство ртути — тяжелой, текучей и смертельно ядовитой.
Помимо вечерних шоу, диаспора сплотилась в «Союз Уцелевших Вольтижеров» (С.У.В.) — огромную, громоздкую организацию, объединявшую выброшенных за рубеж военных. Они устраивали собрания в промерзлых залах, читали воззвания, собирали гроши на поддержку увечных кавалеристов и искренне верили, что рано или поздно их позовут обратно, чтобы стройными колоннами пройти по снежным площадям былого отечества.
Кандидатура Аркадия, когда потребовалось выбрать заместителя председателя С.У.В., казалась наименее подходящей. Однако он умел быть полезным. Он распределял пособия, разносил письма, находил дешевые мансарды для парализованных акробатов. К тому моменту, когда старый глава Союза отравился порченой рыбой в дешевой харчевне, а следующего председателя — человека с пудовыми кулаками и луженой глоткой — выловили из Сены с переломанными ребрами, Аркадий путем мягких уступок и бесшумных многоходовок уже стоял вплотную к руководству. Единственным препятствием на его пути оставался полковник Баринов — старый, прямой, несгибаемый шталмейстер, от которого всегда пахло скипидаром и дегтярной кожей гвардейских сапог.
Здесь мы вступаем в область грязной меновой торговли, разворачивавшейся под куполом. «Восточный Комбинат» — тайная машина новой власти — совершенно не опасался того, что кучка стареющих каскадеров двинется на восток с саблями наголо. Но их бесконечно раздражало, что связные С.У.В., пробираясь через хвойные леса финских рубежей, таскают чертежи и сводки, оседавшие на столах у «Синдиката Железных Рубашек» — крепнущей соседней европейской диктатуры. Сам полковник Баринов брезговал сотрудничать с Синдикатом, считая это бесчестьем.
Аркадий же, обладая эластичной моралью сколопендры, понимал: «Восточному Комбинату» нужно полное уничтожение старой гвардии изнутри, а «Синдикату Железных Рубашек» — бесперебойный доступ к агентурной сети С.У.В. Униформист оказался идеальным поставщиком. Он служил всем. Он продавал жизни своих акробатов по оптовой цене, получая взамен деньги для комфортной жизни с Лидией и расчищая себе путь к бумажному трону председателя. Мысль о том, что он становится монархом в королевстве опилок, его ничуть не смущала: страсть к власти абсолютна, она не меняет своей природы от того, надет ли на голову золотой венец или колпак, склеенный из театральной фольги.
И вот наступает кульминация этого безвкусного, но неотвратимого гран-гиньоля. Завтра должны были состояться выборы нового правления. Аркадий приглашает полковника Баринова съездить в дальнее предместье, чтобы осмотреть некую уединенную конюшню: якобы там можно дешево приобрести пару великолепных арабских скакунов.
В это же самое время Лидия отправляется к своей модистке. Она раскидывается в кресле и устраивает чудовищный, многоэтажный скандал. Манекенщицы, швеи и кроткие ученицы с ужасом внемлют тому, как из необъятной, закованной в атлас груди изливается поток отборной базарной брани. Лидия орет, что стеклярус пришит криво, что перья линялые, что корсет жмет. Она имитирует звонки по неработающему телефону: «Где этот болван? Я послала мужа за тесьмой час назад!» Это грубо сколоченное алиби предназначалось для того, чтобы у полиции был точный хронометраж передвижений Аркадия, если кто-то вспомнит, с кем полковник Баринов сел в автомобиль.
А Аркадий тем временем действительно вез старика к фиктивному месту встречи. Промозглая осень. Они оставляют машину у покосившегося забора и идут пешком по кривой улочке, носящей имя какого-то забытого префекта: Рю де л'Аббатуар — улица Боен. Слева тянется высокая кирпичная стена. В стене прячется деревянная, выкрашенная суриком дверь. Аркадий достает портсигар, долго, сосредоточенно щелкает зажигалкой, прикрывая огонек от злого сырого ветра. Полковник Баринов, вежливый с любым подчиненным, останавливается рядом. Огонек вспыхивает, высвечивая острый край носа Аркадия — и в ту же секунду дверь распахивается. Три пары огромных, жилистых рук мгновенно обрушиваются на старика. Короткое кряхтение, глухой удар о косяк, сдавленный хрип. Дверь захлопывается так же безмолвно. Аркадий делает глубокую затяжку, поправляет воротник дождевика и неторопливым, упругим шагом возвращается к машине. Больше Баринова никто не видел; иностранцы, снимавшие тот глухой ангар на месяц, растворились в континентальном тумане. Назад к кричащей портнихе Аркадий вошел с пакетом алых лент через тридцать восемь минут после начала истерики.
Однако план дал осечку, потому что даже в самом дешевом фарсе старые солдаты сохраняют привычку к интуиции. В тот же вечер, когда жена пропавшего подняла тревогу, два отставных ротмистра, служивших в цирке Белым и Рыжим клоунами, вскрыли секретный ящичек в столе председателя и извлекли узкую полоску плотной бумаги. «Чувствую засаду», — писал старый полковник четким, офицерским почерком. — «Меня повезет на смотр конюшен Униформист. Иду туда с открытым забралом. Если я не вернусь, значит, на Рю де л'Аббатуар меня завели в стойло».
Опустим долгие, путаные препирательства с полицией. Лидию арестовали первой. Французские следователи ковыряли это дело с брезгливой отстраненностью людей, приглашенных разобраться в грызне экзотических насекомых. Разбирательство превратилось в сущий балаган: бородатые женщины, жонглеры и спившиеся жокеи путались в показаниях, ругались, клялись именами несуществующих святых. Крупнокалиберный парижский клошар, спавший под той самой кирпичной стеной, за бутылку кальвадоса мамой клялся, что видел, как невысокого старика сажали в автофургон мясников.
На последних кадрах этой пожелтевшей бобины мы видим Лидию в камере предварительного заключения. Она исхудала. Она рыдает на груди у залетной благотворительницы, просит прислать ей красную помаду, шлет письма жене Баринова с уверениями, что они сестры по несчастью. Вскоре началась война, настоящая, стальная бойня, и Лидия скончалась в тюремной больнице от неясного недуга прямо перед тем, как к ней пожаловали трое офицеров из «Синдиката Железных Рубашек».
А что же Аркадий? Сметен с манежа. Возможно, он дослужился до должности мелкого осведомителя в провинциальном гестапо, кропотливо сортируя доносы на бывших коллег. Возможно, вернулся на родной восток, где его, как вышедший в тираж реквизит, стерли в пыль в одном из тех подвалов, на благо которых он так усердно трудился, предавая своих стариков. Или, может быть, когда он пришел получать свою порцию иудиных монет, безымянный человек в сером костюме нажал педаль под полированным столом, и проваливающийся в бездну Униформист успел-таки услышать сухой щелчок ломающегося собственного позвоночника.
Представление окончено. Вы берете под руку свою спутницу и вливаетесь в поток зрителей, покидающих шапито. Брезентовый купол хлопает на осеннем ветру. Размокшие, вспучившиеся афиши с портретом тучной наездницы свисают клочьями. Выходим, выходим поскорее в свежую, вымытую дождем городскую темноту. Как чудесно вдохнуть запах бензина, увидеть проносящийся по блестящему асфальту омнибус, купить толстую вечернюю газету и утвердиться в мысли, что мир, в сущности, незыблем и закономерен. Что вокруг снуют обычные клерки с зонтами, и никто больше не ходит по проволоке без страховки, а любой фокус с исчезновением останется там, за деревянным барьером, в навсегда выметенных опилках.