Плохое предчувствие

(Перевод рассказа Стефана Жеромского «Zle przeczucie»)

    Уже больше часа я зевал на станции, ожидая прибытия поезда. От скуки таращил глаза по очереди на нескольких дам, точно так же зевающих в различных уголках зала, дождавшись, наконец, последствий такой «работы глаз», когда некая молоденькая блондинка с белым носиком, губками как лепестки розы, с глазами как цветки синего портулака, показала мне свёрнутый в трубочку язык, красный как лепесток цветущего мака – и… даже не знал, чтобы ещё такого предпринять для коротания часу.

    На моё счастье, в зал вошли двое молодых студентов, запачканных грязью аж до своих клиновидных бородок, утомлённых дорогой и довольно расстроенных. Причём особенно один из них, светлый блондин с прекрасным профилем, был то ли крайне погружён в себя, то ли даже находился в отчаянии. Он уселся в углу, снял шапку и часто прятал лицо в ладони. Товарищ купил и вручил ему билет, сел рядом и время от времени тянул его за рукав:

- Чего отчаиваешься? Может, ещё всё будет хорошо. Слышишь, Антон?..

- Нет… напрасно, умрёт, я знаю… я знаю… может, даже уже…

- Не говори так! А у твоего отца были когда-нибудь подобные атаки?

- Были… у него с тринадцати лет больное сердце; пил… иногда. Представь, нас восемь, маленькие девочки, мама слабая женщина. До пенсии не хватает полгода… Вот такая выпала доля!

- Увидишь, у него всё пройдёт, Антек!..

    Раздался звонок; в зале возникла суета, хватание вещей, задевание друг друга, совместное отталкивание швейцара от входных дверей, говор и замешательство. Я сел в тот же самый вагон третьего класса, в котором разместился светловолосый студент. Товарищ сопроводил его, усадил, как больного, в уголке скамьи возле окна и старался всячески развлечь, хоть у него как-то плохо получалось и слова вязли в горле. По лицу блондина время от времени пробегала дрожь, и веки надвигались на помутившиеся глаза.

- Антоша, брат, - говорил товарищ – увидишь, ну… ради Бога; убедишься, ко всем чертям!..

    Зазвонили второй и третий раз; утешитель выбежал из вагона и, когда поезд тронулся, посылал товарищу странные поклоны, будто грозил кулаками.

    В вагоне было множество простолюдинов, жидов, дам в салопах, широких как Бискайский залив, разговаривали, завоёвывали места кулаками, курили папиросы.

    Студент встал у окна и смотрел, смотрел…

    За запотевшим окном проносились полосы искр, словно раскалённые докрасна проволочки, клубы дыма и пара, как огромные куски ваты, которые ветер разрывал на лоскутки и швырял о землю. Дым оседал на маленьких кустиках, растущих там внизу, на смоченной дождём земле. Сумерки осеннего дня заливали горизонт полумраком, полным какой-то неописуемой понурой меланхолии.

    Бедный, бедный парень…

    Он смотрел погасшим взглядом, в котором видна пустота безграничной печали, заходящей аж в пределы мудрости. Я знал, что в этой пустоте есть только один постоянный стержень – беспокойство; знал, что на этот стержень наматывается тончайшая ниточка надежды, очень длинная, выбегающая из какого-то неизвестного веретена, укрытого за границей сознания. Он никого не замечал, ничего не слышал, только бессмысленно наблюдал за клубами дыма. Я знал, как ему плохо, как медленно для него продвигается поезд, как он вымотан, как охотно бы сейчас плакал, если бы мог. Ниточка надежды ласкает его сердце: кто знает? может, выздоровеет отец, может, всё образуется…

    И вдруг – я угадал! – кровь ушла с его лица, губы побелели и затряслись, широко раскрытые глаза смотрели далеко, далеко. В пространстве, до того мёртвом и пустом, что-то ожило, будто рука с остерегающим пальцем вытягивалась к нему, будто ветер завыл: берегись!

    Нитка надежды лопнула и голая, сверх меры болезненная, правда, в которую до тех пор не верил, прошила его сердце как обнажённый меч.

    Если бы я тогда подошёл к нему и объявил, что являюсь духом, который всё знает, что у меня для него есть хорошие вести, что отец его в тот момент ещё не умер, то он бы упал мне в ноги и поверил. Тем самым я бы оказал ему милость несказанную…

    Но я не подошёл к нему, не сжал его руку. Предпочёл присматриваться к нему с тщательным и ненасытным любопытством брата-человека.