Текел

Ибо чаша в руке Господа, вино кипит в ней, полное смешения, и Он наливает из нее. Даже дрожжи ее будут выжимать и пить все нечестивые земли.
(Псалом 74:9)

В ту самую ночь Валтасар, царь Халдейский, был убит.



Пролог: Чаша истории

     История редко подает напитки остывшими. Обычно она подносит их крутым кипятком — обжигающим губы, или ледяной водой — сводящей зубы. Но есть особая участь у тех, кому достается чаша с осадком.
     Осадок — это истина.
     В этой чаше смешались слезы Раисы, хрустальный звон берлинской стены, горький дым чернобыльского реактора и ледяная вода Форосского плена. И тот, кто осушил эту чашу до дна, теперь лежал в палате, где время текло иначе, чем за ее стенами.
     Снаружи кипела жизнь, которую он выпустил на волю. Здесь, в палате ЦКБ лишь тонкая струйка физраствора, капающая в вену. Капля за каплей. Секунда за секундой. Но теперь чаша истории перевернулась — и он должен был испить из нее до дна, но дна не было.

     Для него прошлым была целая страна. Страна, которую он, сам того не желая, пустил под нож истории. Теперь, в палате с идеально белыми стенами, где пахло хлоркой и лекарствами, время для него должно остановиться.
     А пока только тишина и мерный писк кардиомонитора.


Глава 1. Палата бывших царей (ЦКБ, 2020)
    
     ЦКБ — это не просто больница. Это Пантеон. Здесь умирают не люди, здесь догорают эпохи.
     Горбачеву досталась палата с высокими потолками и толстыми стенами, которые помнили шепот генсеков. Теперь стены слушали, как хрипит по ночам человек, перекроивший карту мира.
     Врачи... Они были похожи на жрецов при храме. В белых халатах, с каменными лицами.
     Таких пациентов прежде не лечили, ждали.
     Его лечили.
     Лечили не потому, что он все еще президент фонда или лауреат Нобелевской премии. А потому, что за его спиной стояла тень Империи.
    
     За окном шумела Москва, та самая, которую он выпустил на свободу. Свобода оказалась нервной, истеричной и злой.

     Главный нефролог, входя в палату, каждый раз ловил себя на мысли, что перед ним человек, чьи решения отказали раньше, чем его почки.
     — Михаил Сергеевич, как самочувствие?
     — Спросите у страны, — отвечал Горбачев, не открывая глаз. — У нее самочувствие хроническое. Метастазы по всему телу.
     Врач молчал. Он лечил тело, а не душу. Душа уже давно была в реанимации.
     — Михаил Сергеевич, давление надо мерить, — тихо говорила медсестра, а он смотрел сквозь нее, туда, где в 1987-м стоял у микрофона, а мир рукоплескал.
     Но мир забывчив.
     Особенно тот, который сам же и создал.


Глава 2. Причастие для избранных (Звонки Запада)

     Телефон на тумбочке был его линией жизни. Тонкой, как паутина. По ней из прошлого тянулись голоса.
     В ноябре 2020-го позвонил Джордж Буш-младший. Соболезнования по случаю чего-то там, дежурная дипломатия. Горбачев слушал вполуха, а сам видел перед собой не техасского губернатора, а его отца — старого Буша. С ним они в 91-м подписывали договор о разоружении. Пили кофе, смотрели друг другу в глаза, верили.
     — Передайте отцу, если будет возможность, — перебил он сына, — что я помню Мальту. И шторм помню. И нашу подпись. Нам казалось, что мы держим судьбу мира в руках.
     В трубке повисла пауза. Буш-младший, конечно, передал. Старый Буш, сам уже немощный, лишь кивал. Они оба были в одной лодке, плывущей по реке забвения.
...
     — Мы не удержали, Джордж, — шептал Горбачев в трубку после разговора. — Мы думали, что разоружаемся от ракет, а разоружились от ответственности.

     — Михаил, старина, как ты держишься? — голос Ганса-Дитриха Геншера, бывшего министра иностранных дел ФРГ, звучал глухо, но тепло. Они говорили о единстве Германии, о тех ноябрьских ночах 1989-го, когда стена пала. Горбачев слушал и улыбался.
     — Ганс, мы ж договаривались, что строим общий дом. А построили... гостиницу с номерами "люкс" для избранных и подвалами для остальных, — отвечал он.

     Позже звонил Гельмут Коль. Голос его, когда-то зычный, как валторна, теперь звучал глухо.
     — Михаил, мы построили Европу без границ. Ты это помнишь?
     — Помню, Гельмут. Только границы вернулись. Они просто стали невидимыми. В головах.

     Франсуа Миттеран, Маргарет Тэтчер — их голоса звучали лишь в памяти. Живые утешали, мертвые — судили.
     Чаша, из которой они пили за объединение, за мир, за разоружение, оказалась с двойным дном.


Глава 3. Оппозиция на пороге
    
     Они приходили разными. Молодые, дерзкие, с горящими глазами. И старые, седые, с потухшими.
     Один из лидеров несистемной либеральной оппозиции, скрывающийся за границей, вышел на связь через защищенный канал. Голос из ноутбука звучал нервно.
     — Михаил Сергеевич, вы — наш нравственный ориентир. Что вы скажете нынешней власти?
     Горбачев долго молчал. Смотрел в экран, где рябило от помех.
     — Я скажу вам то же, что говорю всем, — наконец произнес он. — Вы хотите правды? Правда в том, что я не ориентир. Я — предупреждение. Посмотрите на меня. Я дал вам свободу, а вы... что вы с ней сделали? Перессорились, передрались, разбежались по углам. Какая власть? Вы себя в порядок приведите.
     Он отключился. Разговор не вышел. Не получилось единства. Оппозиция хотела знамя, а получила зеркало.
     Другие визиты были проще. Приходил кто-то из "яблочников", кто-то из правозащитников. Садились на краешек стула, говорили о репрессиях, о судах, о беспределе.
     Горбачев слушал, кивал, а потом вдруг спросил:
     — А вы сами-то верите, что можете что-то изменить? Или просто привыкли быть в оппозиции, как другие привыкли быть в большинстве?
     Ответа не было.


Глава 4. Немецкое одиночество (Ирина)

     Дочь Ирина звонила часто. Слишком часто для занятой женщины, но слишком редко для умирающего отца.
     — Папа, я приеду. Как только снимут ковидные ограничения.
     — Не надо, Риночка. Не надо. Я уже привык. Здесь тихо.
     Он не говорил ей главного. Что в этой тишине он слышит шаги. Свои собственные шаги по Красной площади в день инаугурации. Шаги Раисы, когда она входила в комнату. Шаги истории, которая уходила от него все быстрее.
     Ирина была в Германии. В том самом мире, который он признал чужим, отказавшись от ГДР. Ирония судьбы: его дочь живет на земле, которую он "потерял", и чувствует себя там своей. А он здесь, в Москве, — чужой.
     Одиночество было не в пустоте вокруг. Одиночество было в разрыве времен. Он принадлежал эпохе, которой больше нет. А в новой эпохе для него не нашлось даже удобного стула.


Глава 5. Письмена на стене

      2021 год тянулся медленно, как процесс диализа. Кровь очищалась, но мысли мутнели.
      Однажды вечером он попросил медсестру включить телевизор. Показывали Ближний Восток, какие-то разборки, потом переключили на исторический канал. Там как раз шла передача о Валтасаровом пире.
      Горбачев смотрел, как актеры в халатах едят руками мясо, а на стене загораются огненные буквы........
      Закадровый голос перевел: Мене, мене, текел, упарсин.
      Исчислено, исчислено, взвешен, разделен.

      Он попросил выключить.
      Долго лежал, глядя в потолок. Потом вызвал врача.
      — Доктор, скажите честно. Мои дни сочтены?
      Врач стушевался.
      — Михаил Сергеевич, у всех дни сочтены. Вопрос в качестве.
      — А у меня качество уже не то? — усмехнулся Горбачев. — Я и сам знаю. Легкий я стал. Слишком легкий для такой тяжелой страны.

      В ту ночь он не спал.
      Ему казалось, что на стене его палаты, там, где висела репродукция Левитана, проступают буквы. Древние, халдейские, огненные.


Глава 6. Легкое бремя

     К весне 2022-го он почти перестал вставать. Мир сузился до размеров кровати.
Война, санкции, новый железный занавес.
     Горбачев смотрел телевизор и не узнавал мир. Казалось, все, что он разрушал — стены, вражду, идеологию — строят заново, только из более прочного материала.

     Его навестил старый друг, Аркадий Вольский. Говорили о рабочих завода заводчанах ЗИЛа, о том, что народ снова нищает.
     — Михаил Сергеевич, а может, не надо было? Может, не стоило ломать до основанья?
     — Аркадий, ты же видел, что это было. Это было болото. Мы хотели осушить болото, а получилась пустыня.
     Разговор оборвался. Оба понимали, что истина где-то посередине, но посередине уже никого не было. Были только крайности.

     Врачи боролись отчаянно. Это была война. Не за жизнь даже — за профессиональную честь. Нефрологи, кардиологи, реаниматологи — весь цвет кремлевской медицины бился за то, чтобы продлить агонию.
Но организм сдавался. Почки отказали окончательно. Диализ уже не помогал, а только мучил.
     — Сколько мне осталось? — спросил он у профессора.
     — Михаил Сергеевич, мы делаем все возможное.
     — Я не про возможности. Я про весы. На одной чаше — ваши усилия. На другой — моя грехи. Какая перевесит?
     Профессор не был философом. Он был прагматиком. Он знал, что перевесит всегда одно: смерть. Но сказать такое пациенту он не мог.

     Горбачев уже знал ответ. Он был взвешен. И вес его оказался мал. Не потому, что он мало сделал. А потому, что сделанное развеялось, как дым. Дым перемен, который должен был очистить воздух, просто застлал глаза.


Глава 7. Разделенный мир

     Последние дни августа. Жара. Москва задыхалась от смога и новостей.
     В бреду он звал маму, звал Раису. Раиса ушла давно, и это была та потеря, после которой мир потускнел навсегда.
     Он уже почти не приходил в сознание. В бреду являлись лица: Ельцин с наглой усмешкой, Назарбаев с восточной хитрецой, Шеварднадзе с грузинской печалью. Они делили карту. Резали по живому.
     — Не смейте! — хрипел он. — Это наша общая земля!
     Картинка менялась: он снова в Форосе. Вокруг — врачи, верная "девятка" (охрана). Он кричал: "Не смейте стрелять в людей!", но голос тонул в эфире переговоров спецслужб.
     Его никто не слышал. Ни там, в бреду, ни здесь, наяву.

     Символизм был страшен.
     Царство, которое ему вручили, оказалось разделено. И не просто на пятнадцать республик — на вражду, на ненависть, на "своих" и "чужих".
     Царство было отдано другим.
     Другим, кто пришел после и строил свой мир на обломках его надежд.
    
     Врачи, дежурившие у постели, видели, как по лицу умирающего текут слезы. Им показалось, что это боль. Но это была не боль. Это была последняя капля из той самой чаши, которую он пил всю жизнь.


Эпилог. 30 августа 2022 года

     В 21:00 тишину ЦКБ разорвал сигнал тревоги.
     Вспыхнули лампы, захлопали двери, реанимационная бригада влетела в палату, когда кардиомонитор уже чертил ровную линию.
     Адреналин прямо в сердце.
     Разряд.
     Еще разряд.
     Тело выгибалось, подчиняясь железу и току, но душа уже была там, куда не дотянуться дефибриллятором.

     — Время смерти, 21 час 21 минута.
     Числа иногда говорят громче слов. 21 — это трижды по семь. Число завершения. Число полноты.

     В эту минуту на стене палаты, там, где висела репродукция, уже никто не искал огненных букв. Они и так были вписаны в историю.
         Мене — дни сочтены.
         Текел — взвешен и признан легким.
         Упарсин — царство разделено.
     Надпись, которую не смыть. Приговор, который не обжаловать.

     Тело вынесли тихо. За окнами гудела вечерняя Москва — та, которой он подарил свободу, но так и не научил ею пользоваться. Ей не было до него дела. Мир, который он создал и разрушил, жил своей жизнью.

     Только в больничном коридоре кто-то из старых сотрудников, провожавших груз, прошептал:
     — Отмучился...
     И добавил, помолчав:
     — А мы? Мы еще нет.


     Эта повесть посвящается тем,
кто видел, как рушатся империи, и тем,
кто должен был держать ответ.