Текел

       Ибо чаша в руке Господа, вино кипит в ней, полное смешения,
       и Он наливает из неё.
       Даже дрожжи её будут выжимать и пить все нечестивые земли.
       (Псалом 74:9)

       В ту самую ночь Валтасар, царь Халдейский, был убит.




Пролог: Чаша истории

       Последний президент государства, которого больше не существовало.
       Само это обстоятельство содержало некоторую насмешку судьбы.
       Император Франц Иосиф умер в своей империи.
       Людовик Шестнадцатый успел увидеть революцию.
       Николай Второй — крушение династии.
       Горбачёву выпала участь, ни дай Бог никому такой — он пережил собственное государство на тридцать лет.
      
       История редко даёт возможность остыть.
       Есть особая доля у тех, кому достаётся не напиток, а осадок на дне.
       В осадке — то, что не успели проглотить и забыть.
   
       В его жизни этот осадок собирался годами:
голос Раисы, оборвавшийся на полуслове,
звон стекла у берлинской стены,
запах чернобыльского ветра,
сырость Фороса, где время текло гуще, чем воздух.
   
       Теперь он лежал в палате, где время шло по больничному распорядку: капельница, обход, анализы.
       Капля.
       Пауза.
       Ещё капля.
   
       За окнами жила Москва.
       Та, которую он отпустил на свободу.
    
       Здесь свобода сводилась к писку кардиомонитора и сложенной пижаме на стуле.
    
       В палате с белыми стенами и запахом хлорки время должно было замедлиться.
    
       Тишина.
       Редкие шаги в коридоре.
       Ровный свет лампы над кроватью.



Глава 1. Палата бывших царей
    
       ЦКБ — это не просто больница. Это Пантеон.
       Здесь умирают не люди, здесь догорают эпохи.
    
       Больницу построили ещё в ту пору, когда государство рассчитывало жить долго.
       Коридоры — широкие, как в учреждениях «на вырост».
       Двери тяжёлые.            
       Таблички старого образца, с облупившейся эмалью.
       В эту палату попадали люди, от которых когда-то зависели миллионы. Теперь от них зависело только расписание процедур.
    
       Горбачёву досталась палата с высокими потолками. Стены помнили голоса. Теперь слушали его дыхание — короткое, с паузами.
       Врачи входили тихо. Никаких лиц.
    
       Главный нефролог, переступая порог, каждый раз ловил себя на мысли: перед ним человек, чьи решения отказали раньше, чем его почки.
       — Михаил Сергеевич, как самочувствие?
    
       Горбачёв не открыл глаз:
       — Спросите у страны. У неё хроническое. Все тело болит.
      
       Врач промолчал.

       Медсестра протянула тонометр:
       — Михаил Сергеевич, руку.
       — Зачем?
       — Давление.
       — А без давления нельзя?
       — Нельзя.
    
       Он подставил руку.
       — Вот всю жизнь было нельзя.

       Она улыбнулась краешком губ.

       За окном шумела Москва. Спешила.

       Он лежал тихо.
       Слушал звуки: шаги в коридоре, скрип тележки, короткий сигнал аппарата. Эти звуки заменяли часы.
       — Михаил Сергеевич, — сказал врач, проверяя капельницу, — попробуйте отдохнуть.
       — Я и так отдыхаю. Уже тридцать лет.
    
       Врач вышел. Горбачёв закрыл глаза.

      

Глава 2. Причастие для избранных

       Телефон на тумбочке — тонкая нить.
       По ней из прошлого тянулись голоса.

       Позвонил Джордж Буш-младший.
       Голос ровный, как в протоколе.
       Горбачёв слушал и видел не сына — отца.
       Того, с кем в девяносто первом они подписывали договор.
       Верили, что мир можно удержать за рукав.
       — Передай отцу, — сказал он, перебивая. — Помню Мальту. Шторм. И как мы думали, что держим судьбу мира в руках.
       Пауза.
       — Мы ошиблись, Джордж.

       После разговора он ещё держал трубку у уха.
       Будто ждал продолжения.
       Которого не было.

       Потом ему казалось, что звонят Геншер и Коль.
       Казалось, что слышны их голоса — когда-то зычные, теперь глухие.
       Та ночь.
       Падала стена.
      
       Голоса мёртвых — Миттеран, Тэтчер — приходили сами.
       Без звонков. Когда-то сидели за одним столом.
       Думали, что знают, куда идёт мир.



Глава 3. Оппозиция на пороге
    
       Приходили по-разному.
       Молодые — быстрые. С жадными вопросами. Телефон не выпускали из руки.
       Старшие — говорили тише, чем думали.

       Один из несистемных вышел на связь через защищённый канал.
       Голос из ноутбука звучал нервно:
       — Михаил Сергеевич... Нам важно понять, что делать дальше.
       — Мне тоже.

       Пауза затянулась.
       — Вы для нас ориентир.
       — Ориентир? — Горбачёв помолчал. — А вы между собой договориться пробовали?

       Экран погас.
       Оппозиция хотела знамя. Получила зеркало.
      
       Другие визиты были проще.
       Из «Яблока». Правозащитники.
       Садились на краешек стула.

       Говорили о судах. О репрессиях.

       Горбачёв слушал.
       Кивал.
       Потом спросил:
       — А вы сами верите, что можете что-то изменить?
   
       Молчали.



Глава 4. Дочь

       Ирина звонила из Кёльна часто.
       Слишком часто для занятой женщины.
       Слишком редко для человека, который медленно уходит.

       — Папа, я приеду. Как только снимут ограничения.
       — Не надо, Риночка. Тут спокойно.

       Ровно.
       Без жалобы.
       Не потому что не хотел видеть. Не хотел, чтобы она видела его таким.

       В трубке — немецкий фон: трамвай, чей-то смех, ветер между домами.
       Она жила там давно.
       Этот шум стал её средой.
       Для него — чужим.

       Он слушал голос и вспоминал, как она в детстве путала немецкие слова, когда они ездили в ГДР.
       Теперь говорила свободно.
       Без акцента.
       Он — с акцентом времени, которое прошло.

       — Папа, ты питаешься нормально?
       — Почти по-домашнему. Только капризничать нельзя.

       Она вздохнула.
       Он улыбнулся. Чтобы она услышала улыбку.
       
       Он не сказал ей главного.

       Что в этой тишине он слышит свои шаги — по Красной площади в день инаугурации.
       Шаги Раисы — она всегда была рядом.
       Шаги истории — она уходит всё быстрее.
       Как поезд, который не догнать.

       Раисы не было давно.
       Мир стал тусклым.
       Как фотография на солнце.
       Привык к этому свету.
       Но иногда всё равно тянулся рукой — будто она могла быть рядом.

       Ирина жила в Германии.
       На той земле, которую он «отпустил».

       После звонка он долго смотрел на телефон.



Глава 5. Письмена на стене

       2021 год тянулся медленно. Как диализ.
       Кровь очищалась. Мысли мутнели.

       Однажды он попросил включить телевизор. Показывали Ближний Восток.
       Потом переключили на исторический канал.
       Передача о Валтасаровом пире.

       Горбачёв смотрел, как актёры в картонных халатах едят руками мясо. На стене загорались огненные буквы. Закадровый голос перевёл: мене, текел, упарсин.

       — Выключите.

       Долго лежал молча.
       Вызвал врача.

       — Доктор, скажите честно. Дни сочтены?

       Врач замялся:
       — Михаил Сергеевич...
       — Вы не бойтесь. Не истеричный. Хочу знать, что вы там видите.
       — Мы делаем всё возможное.
       — Я про другое. — Горбачёв вздохнул. — Лёгкий я стал. Слишком лёгкий. Для такой тяжёлой страны.

       Врач посмотрел на весы у кровати. Ничего не ответил.
       В ту ночь Горбачёв не спал.    
       Ему казалось: на стене палаты — проступают буквы.


 
Глава 6. Лёгкое бремя

       К весне 2022-го он почти перестал вставать.
       Мир сузился до размеров кровати.
    
       По телевизору снова говорили о границах. О врагах. О железном занавесе.

       Горбачёв смотрел — и не узнавал мир.
    
       Пришёл Аркадий Вольский.
       Старый друг.
       Сел у кровати.
       Смотрел, как капает физраствор.

       Говорили о заводе ЗИЛ.
       О том, что народ снова нищает.

       — Михаил Сергеевич, может, не надо было? До основанья?
       — Аркадий, ты помнишь, что это было? Болото.
       — Получилась пустыня.
       — И ты так считаешь?

       Помолчали.

       Организм сдавался.
       Почки отказали.
       Диализ стал пыткой.

       — Сколько мне осталось? — спросил у профессора.
       — Михаил Сергеевич, мы делаем всё возможное.
       — Я не про возможности. Про чаши весов. Грехи моя и ваше усердие? Что перевесит?

        Профессор перевёл разговор о погоде.



Глава 7. Разделённый мир

       Последние дни августа.
       Жара.
       Москва задыхалась от смога и новостей.

       В бреду он звал маму. Звал Раису.
       Он почти не приходил в сознание.

       Снился Форос.
       Гудки правительственной связи.
       Кто-то кричит на том конце: "Армию остановите!.."
       Голос тонул в эхе.

       Картинка менялась.
       Являлись лица:
          Ельцин — с усмешкой,
          Назарбаев — с хитрецой,
          Шеварднадзе — с печалью.

       Делили карту. Чертили линии. Красные линии.
       — Эдуард, это наша страна. Вы режете по живому. Не смейте! — хрипел он. — Потом не сшить.

       Картинка снова менялась.
       Врачи. Верная "девятка".
       И он опять кричал: "Не смейте стрелять в людей!"
       Голос тонул.

       Врачи видели — по лицу умирающего текли слёзы.



Эпилог. 30 августа 2022 года

     В 21:00 писк кардиомонитора сменился ровным гулом.
     Вспыхнули лампы. Захлопали двери. Реанимационная бригада влетела в палату.

     Монитор уже чертил прямую линию.

     Разряд.
     Ещё разряд.

     На мониторе ничего не изменилось.
 
     — Время смерти — 21 час 21 минута.

     Тело вынесли тихо.
     За окнами гудела вечерняя Москва.
     Ей не было до него дела.
выдай
     В коридоре кто-то из старых сотрудников, провожавших груз, прошептал:

     — Отмучился...

     Помолчал:

     — А мы? Мы ещё нет.




     Эта повесть посвящается тем,
     кто видел, как рушатся империи, и тем,
     кто должен был держать ответ.